Текст книги "Владетель (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава XX

Вой раздался снова.

Я замер, прислушиваясь. Звук шёл откуда-то из-за деревьев, с той стороны, где дорога окончательно растворилась в белой пелене. Он был низким, глухим, тягучим – совсем не похожим на волчий. По крайней мере, мне хотелось в это верить.

– Слышите? – спросил я, не оборачиваясь.

Еремей уже держал ружьё наготове, пальцы сжимали цевьё, и лицо его, ещё недавно согретое теплом костра, снова побелело.

– Слышу, – ответил он сипло.

Митька сидел неподвижно, привалившись спиной к стволу. Он не доставал оружия, но я видел, как напряглись его плечи, как побелели костяшки сжатых кулаков.

– Это волк? – спросил я, хотя сам знал ответ.

– Не, – покачал головой Еремей. – Волки так не воют. Волки воют высоко, далеко слышно. А это… – он запнулся, прислушиваясь. – Это ниже. Как будто из-под земли.

– Или из скал, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Наверняка ветер в расщелине. Или в ущелье. Звук усиливается метелью, кажется, что он рядом.

Еремей посмотрел на меня долгим взглядом, потом покачал головой.

– Я в тайге вырос, Александр Андреевич, – тихо, но твёрдо сказал он. – Я знаю, как ветер воет в камнях. Такой звук – он не от ветра.

– И что же это?

– Ничего хорошего, – Еремей опустил ружьё, но руки не убрал. – Мертвые.

– Опять ты сказки свои начинаешь? – не выдержал Митька. – Я тебя сейчас по голове ударю!

– За что это по голове⁈

– А зачем жути нагоняешь?

– Не нагоняю! Как есть говорю.

– Ну какие мертвые, ей-богу? – фыркнул Митька.

– А такие! Которые вот так же, как мы с дороги в метель сбиваются и замерзают. Души их по полям ходят, дорогу назад ищут. И пока ты мертвеца не похоронишь как полагается, крест не поставишь, будет его душа ходить во вьюгу и людей других искать, чтобы собой, в холод утащить.

– Покрестить бы тебя, дурака, – сплюнул Митька, – чтобы у тебя в голове вот эта чепуха выветрилась. Да в святую воду окунуть, в прорубь. Да на подольше окунуть, чтобы знал, собака, как панику сеять.

– Я не сею…

Вой повторился. На этот раз он был длиннее, словно тот, кто издавал его, набирал воздух, чтобы кричать дольше.

Митька вдруг вскочил, сбросил с плеча ружьё.

– Я схожу, – сказал он, шагнув в сторону леса. – Проверю.

– Стой, – я схватил его за рукав. – Нельзя разбредаться в метель. Отойдёшь на десять шагов – потеряешь нас. А потом будешь кружить, пока не упадёшь.

– Но если там кто-то есть? – Митька повернулся ко мне, и в его глазах я увидел страх. Не панику – именно страх. Тот, который не даёт сидеть на месте.

– Если там кто-то есть, – сказал я, – он уже знает, что мы здесь – свет от костра увидел. Нужно будет – придет.

Митька кивнул, вновь сел на свое место.

Там, за пределами костра, всё так же стояла белая, неподвижная стена снега. Вой затих, и наступила та странная, звенящая тишина, которая бывает только в лесу после грозы или метели. Когда воздух становится тяжёлым и кажется, что он давит на уши.

– Кончилось? – буркнул Еремей, выглядывая из укрытия.

Вот ведь…

И не успел договорить, как резкий порыв ветра швырнул ему в лицо ком снега.

– Черти тебя дери!

Митька рассмеялся:

– Что, мертвые играю в снежки?

– Да ну тебя!

– Садитесь, – сказал я парню. – Ждём. Если кто-то или что-то придёт – встретим. А гоняться за призраками в такую погоду – это верная смерть.

Еремей, помедлив, опустился на снег, положил ружьё рядом с собой.

Костер горел плохо.

Дрова, которые мы наскребли из-под снега, были сырыми. Они горели нехотя, шипели, дымили, изредка вспыхивали жалкими, белыми языками пламени, которые тут же гасли. Тепла от них было ровно столько, чтобы не дать рукам заледенеть окончательно.

– Не тянет, – сказал Еремей, глядя на огонь. – Совсем не тянет.

Я сидел ближе всех к костру, но всё равно чувствовал, как холод подбирается к ногам, к спине. Ветер, затихший было на час, снова набирал силу. Сначала он просто шевелил ветки, потом начал срывать с сосен снежные шапки, и они падали вниз тяжелыми, глухими комьями. А потом он завыл – не так, как тот, загадочный вой из леса, а по-другому, пронзительно и зло, как живое существо.

Снег летел почти горизонтально, забиваясь за воротник. Я прикрылся рукавицей, но это почти не помогло. Метель не унималась, становясь сильнее, и костёр начал гаснуть на глазах.

– Дрова кончаются, – сказал Митька, кивая на кучку веток, которые мы натаскали. – И они сырые. Ещё час – и мы без огня.

Лошади, стоявшие рядом, начали беспокоиться. Одна из них, гнедая, вдруг заржала, встала на дыбы, едва не сорвав привязь. Еремей подскочил, схватил её под уздцы, что-то зашептал на ухо, но она продолжала дрожать и бить копытами.

– Чует, – сказал он, оборачиваясь ко мне. – Зверьё чует. Или беду.

– Или просто замерзает, – ответил я, поднимаясь. В ногах заныло, но я старался не показывать. – Надо двигаться. Вьюга затягивается и будет всю ночь. А ночь нам тут не продежраться. Если останемся здесь – замёрзнем. Мы не сможем больше развести огонь, и через два часа нас просто не станет.

– Куда двигаться? – спросил Митька, оглядываясь. – Мы в лесу, дороги нет, метель.

– Будем идти по ветру, – сказал я, доставая из кармана компас.

Стрелка плясала, как сумасшедшая – то замирала, то крутилась. Магнитная буря, или просто близость железной руды. Я не знал. Но направление я запомнил. Ветер дул с севера, и я знал, что форт находится на юго-востоке. Значит, нам нужно было идти в ту сторону, где ветер дул в левый бок.

– Ветер в левый бок, – сказал я, пряча компас. – Будем держать его слева. Это значит, мы идём на юго-восток.

– А если ошибёмсь? – спросил Еремей.

– Если ошибёмся, – ответил я, – то либо выйдем к реке, либо к скалам. Но и то, и другое – лучше, чем замёрзнуть здесь.

Митька не стал спорить. Он начал собирать вещи – быстро, молча, почти не глядя. Еремей запряг лошадей, и я услышал, как он шепчет им что-то успокаивающее, как гладит их морды и спины.

Я сам проверил револьвер, сунул его за пояс. В кармане лежал нож, в сапоге – ещё один. Больше у нас ничего не было, кроме двух ружей и призрачной надежды.

– Готово, – сказал Митька, садясь на облучок. – Едем.

Договорились идти по очереди – двое пешком ведут лошадей, один в санях. Потом меняемся. Так кто-то один всегда будет отдохнувший, не даст замерзнуть остальным. Первым ехать в санях выбрали меня, хотя я и упирался.

– Так положено, – не терпящим возражений тоном произнес Митька. – Вы барин, вам и первому. А потому уж мы. Да и согреться не мешало бы. А что лучше всего согревает в мороз? Только труд.

Я сел в сани, натянул тулуп. Еремей вышел вперёд, с длинным шестом, принялся проверять дорогу, чтобы не провалиться в сугроб или яму. Лошади, подчиняясь привычке, тронулись с места, хотя они почти ничего не видели в метели.

Сани медленно поехали.

Метель выла, снег хлестал по лицам, и я чувствовал, как холод проникает сквозь одежду, как пальцы теряют чувствительность. Я сжимал рукоять револьвера, и это было единственным теплом, которое я ощущал.

Еремей шёл впереди, то и дело останавливаясь, щупая шестом снег. Иногда он проваливался по пояс, и Митька останавливал лошадей. Тогда Еремей выбирался, отряхивался и шёл дальше.

Мы продвигались очень медленно. Метр за метром, шаг за шагом.

– Сколько нам ещё идти? – спросил Митька, когда мы остановились в очередной раз.

– Должно быть, недалеко, – ответил я, пытаясь разглядеть хоть что-то в белой пелене. – Держи ветер слева.

– Держу, – ответил Митька, натягивая вожжи.

Мы снова тронулись.

Я сидел в санях, глядя на спины лошадей, на фигуру Еремея, которая то исчезала, то появлялась в снежной пелене. В голове крутились обрывки мыслей – о Елизавете, о форте, о том странном вое из леса. Но я отгонял их. Сейчас нужно было думать только о дороге.

«Главное – не останавливаться, – сказал я себе. – Главное – идти. Даже если кажется, что мы движемся на месте. Даже если кажется, что мы никогда не выйдем из этого снега».

Лошади шли с трудом. Сани скрипели, полозья увязали в снегу, и я чувствовал, как холод сжимает мои лёгкие, как дыхание становится всё более прерывистым.

А потом Еремей остановился.

Он стоял впереди, в снегу, и поднял руку.

– Что там? – крикнул я, пытаясь перекричать ветер.

– Дорога! – ответил он. – Я вижу следы саней!

Лошади прибавили шагу.

Мы выбрали на тракт, но радость была недолгой. Дорога, которую мы нашли, оказалась заметенной почти полностью. Лошади шли с трудом, проваливаясь в снег по брюхо. Ветер не утихал, и видимость по-прежнему оставалась почти нулевой.

– Вот ведь незадача какая! – выругался Еремей.

– Митя, моя очередь! – крикнул я. – Иди грейся.

– Барин, я и так согрелся! – улыбнулся тот. – Пока иду и шевелюсь – тепло.

– Тогда и я погреюсь, – ответил я, слезая.

Шевелить задубевшими ногами было очень сложно, но через некоторое время я вошёл в ритм и почувствовал, что и в самом деле так теплее. Мы прошли метров пятьсот, когда вдруг впереди, сквозь снежную пелену, я заметил желтоватый свет.

Сначала я подумал, что это галлюцинация. Что разум, уставший бороться с метелью, начал рисовать мне картины тепла и покоя. Я моргнул, тряхнул головой, но свет не исчез. Он был слабым, мерцающим – как огонёк керосиновой лампы. И он двигался. Медленно, неровно, но определённо приближался к нам.

– Митька, – сказал я, не отрывая взгляда от света. – Ты видишь?

– Вижу, – ответил он. – Там кто-то.

Свет приближался. Я сжал револьвер, но не вынимал его из-за пояса. Еремей остановился, поднял шест, приготовившись.

Из метели появился человек.

Невысокий, коренастый, закутанный в тяжёлый тулуп из оленьего меха. В одной руке он держал старый фонарь – жестяной, с закопчённым стеклом, внутри которого горел слабый огонёк. Другой рукой он опирался на длинную палку и шёл уверенно, несмотря на метель, будто давно привык к такой погоде.

– Свят, свят… – перекрестился Еремей.

Человек остановился в нескольких шагах от нас и поднял фонарь, осветив наши лица. На мгновение я увидел его – пожилого эвенка с лицом, изборождённым морщинами, с узкими тёмными глазами, которые смотрели на меня с каким-то спокойным, почти древним знанием. На голове у него была меховая шапка, из-под которой выбивались седые пряди.

«До чего на нашего Ивана похож», – подумал я, разглядывая незнакомца.

Эта схожесть с моим другом успокоила меня, мне вдруг подумалось, что он не сможет причинить нам вреда. Впрочем, всё равно нужно быть осторожным. Появление этого человека в такую погоду тут весьма странно.

– Заблудился, хозяин? – спросил эвенк на ломаном русском, с сильным акцентом. Голос его был низким и хриплым, будто он не говорил на этом языке много лет. – Я проведу. Я знаю тропу.

Я не ответил сразу. Внутри меня боролись два чувства – надежда и осторожность. Слишком внезапно он появился. Слишком уверенно шёл сквозь метель. И слишком спокойно смотрел на нас.

– Кто ты? – спросил я.

Он чуть улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз.

– Старик, – ответил он просто. – Охотник. Из стойбища, что за сопками. Увидел свет, подумал – может, помощь нужна.

– В такую метель ты увидел свет? – переспросил я. – За сколько вёрст?

Он не ответил. Вместо этого посмотрел на меня, потом на лошадей, которые вздрагивали, но уже не пытались вырваться, и покачал головой.

– Дорога заметена, – сказал он, кивая на тракт. – Дальше – не проехать. Надо через лес. Есть тропа, я знаю. Она выведет к твоим воротам.

– Откуда ты знаешь про ворота? – спросил Еремей, насторожившись. – Ты знаешь нас?

– Я знаю тайгу, – ответил эвенк, не обращая внимания на его тон. – В тайге все друг друга знают. А твои ворота – я мимо ходил. Давно. Ещё до снега.

Мы переглянулись. Митька шепнул так, чтобы услышал только я:

– Откуда он взялся в такую метель? Я не видел ни огня, ни следа. Он просто вышел из снега.

Я не ответил. Потому что не знал, что сказать.

Эвенк стоял перед нами, держа фонарь, и терпеливо ждал. И мороз, кажется, ему был совсем не помехой.

«Даже не дрожит», – отметил я, сам зуб на зуб не попадая от лютого холода.

– Ладно, – сказал я после паузы. – Веди. Но если что-то пойдёт не так…

– Я знаю, – ответил он, и в его голосе мне послышалось что-то похожее на усмешку. – Ружьё у тебя есть. Я видел.

Он развернулся и пошёл впереди саней, указывая дорогу палкой. Лошади, словно чувствуя уверенность, последовали за ним без понукания.

Мы ехали молча. Я смотрел на его спину, на то, как эвенк уверенно ведёт нас через сугробы, не останавливаясь и не раздумывая. Удивительно, но путник не сверялся с компасом и не искал ориентиры – он просто шёл, как будто знал каждое дерево, бугорок и ямки под снегом.

– Гляди-ка, знает дорогу, – сказал Еремей, потирая щёки. – Я бы не нашёл здесь тропы.

– Он местный, – ответил я. – Живёт здесь.

– Меня больше волнует откуда он взялся такой? – повторил Митька свой вопрос. – Мы шли по тракту, а он – из леса. В такую метель. Без факела и без огня.

Я не ответил. Подумал лишь, что в тайге есть вещи, которые нельзя объяснить.

Мы ехали ещё с час. Метель понемногу утихала, ветер слабел, и снег уже не бил в лицо с такой яростью. Я начал различать очертания деревьев – они не расплывались в белой пелене, а стояли чётко, как стражи, охраняющие дорогу.

Эвенк шёл всё так же уверенно. Иногда он останавливался, прислушивался, оглядывался, и мы тоже замирали, ожидая его сигнала. Он ничего не говорил – просто поднимал руку или кивал, и мы понимали, что нужно делать. Словно мы были единым механизмом, где каждый знал своё место.

Лошади шли спокойно, без прежнего напряжения. Они доверяли этому человеку так же, как и мы. И это было странно – доверять незнакомцу, который появился из метели, как призрак.

– Скажи, – не выдержал я, когда мы остановились перевести дух, – ты действительно просто увидел свет? Или знал, что мы здесь?

Эвенк повернулся ко мне. Его лицо было спокойным, почти безразличным, но в глазах – тех самых, узких и тёмных – я увидел что-то похожее на искорку.

– Я знал, – сказал он просто. – Почувствовал.

– Почувствовал? – переспросил Митька, недоверчиво хмыкнув. – Как это – Почувствовал?

– В тайге, – эвенк поднял палку, указывая на лес, – всё связано. Ветер, снег, звери, люди. Мы живём в одной крови. Я почувствовал, что вы идёте. Охотники это умеют. Я почувствовал, что вам нужна помощь.

Он говорил это так спокойно, с такой уверенностью, что я невольно поверил. Возможно, у эвенков есть то, что мы, люди цивилизации, давно потеряли – связь с природой, с миром, который нас окружает. Или, может быть, он просто хотел, чтобы мы ему поверили.

Но я решил, что сейчас не время для таких мыслей. Главное – мы двигались. И не замёрзли.

– Сколько нам ещё идти? – спросил я.

– Скоро, – ответил эвенк. – Ещё немного.

И снова пошёл вперёд.

Метель продолжала стихать. Ветер почти утих, снег падал редко и лёгко, без прежней злости. Я смотрел на небо – оно начинало светлеть, проступала серая, размытая полоса, где-то на востоке угадывалось солнце.

– Смотрите, – вдруг сказал Еремей, показывая вперёд. – Форт.

Я поднял голову и увидел его.

Частокол. Тёмные, острые колья, врытые в землю. Ворота, которые уже начали приоткрываться. И свет в окнах – тёплый, жёлтый, обещающий тепло и покой.

Я не сразу поверил своим глазам. Слишком долго мы брели в этой белой пустоте, слишком часто я думал, что мы никогда не выйдем. Но это был он – наш форт.

– Форт, – выдохнул Еремей, едва не плача от радости. – Мы дома.

– И в самом деле… – ответил Митька. – Вот ведь чудеса какие случаются!

Эвенк остановился.

– Дальше сами, хозяин, – сказал он, не оборачиваясь. – Там ваши люди.

Я вылез из саней, подошёл к нему.

– Спасибо, – сказал я, глядя на него. – Ты спас нам жизнь.

Он покачал головой, не глядя на меня.

– Ты бы сам нашёл, – ответил он. – Ты сильный. У тебя есть дух.

– Разреши я тебя отблагодарю. Вот, возьми монет…

– Нет, – перебил меня эвенк. – Ничего не надо.

– Но…

– Не надо.

Эвенк покачал головой, и я понял, что он помог нам точно не ради денег.

– Тогда если нужна будет помощь или защита – двери Форта для тебя открыты.

Эвенк благодарственно кивнул. Потом развернулся, намереваясь уйти.

– Постой. Как тебя зовут? – спросил я.

Он помедлил, будто раздумывая, стоит ли говорить.

– Олечек, – ответил он и зашагал прочь.

Я остановился, глядя, как фигура эвенка тает в снегу. Через мгновение его уже не было видно – только белая стена и след, который быстро заметал ветер.

– Олечек, – повторил я тихо.

Я постоял ещё минуту, вглядываясь в снежную пелену, но там уже ничего не было – только белая пустота.

– Александр Андреевич! – раздался голос с частокола. – Живы!

Я обернулся. На стене стоял Рино, и его лицо светилось радостью.

– Живы, – крикнул я в ответ. – Открывай ворота!

Засов лязгнул, ворота распахнулись, и я увидел, как из темноты выбегают люди. Первым был Базиль – встрепанный, в распахнутом тулупе, с ружьём на плече. За ним – Степан, тяжело дышащий, как будто бежал через весь форт. И Артамон, который выскочил почти голый, натягивая на ходу рубаху.

– Александр Андреевич! – крикнул Базиль, и я услышал в его голосе облегчение. – Живы! А мы уж думали – всё! Думали за вами ехать. Такая непогодица!

– Жив, – ответил я, спрыгивая с саней. Ноги подкосились, и я едва удержался на ногах. Артамон подхватил меня под руку. – Не дрейфь, барин.

– Лошадей – в конюшню, – распорядился Степан, подходя к саням. – Живо, не застудить! Митька, Еремей – вы как?

– Нормально, – ответил Митька, спрыгивая с облучка. – Замёрзли, но живы.

– Хорошо, – Степан кивнул, хлопнул парня по плечу. – Идите в избу, грейтесь. Я распоряжусь.

Меня повели в избу.

Ноги почти не слушались, руки дрожали, и я чувствовал, как холод въелся в самые кости. Артамон и Базиль вели меня, поддерживая под руки, а я смотрел на огни в окнах, на пар, поднимающийся над трубами, и мне казалось, что я вижу это в первый раз.

В избе было жарко. Печь гудела, на столе кипел самовар, и запах хлеба ударил в нос так сильно, что у меня закружилась голова.

– Садитесь, – сказал Базиль, усаживая меня на лавку у печи. – Отогрейтесь. Сейчас чай будет.

– Баню истопить бы, – сказал Артамон. – Барину с дороги надо париться.

– Успеется, – отмахнулся я, протягивая руки к огню. – Дайте мне немного прийти в себя.

Я начал отогреваться и тут же по всему телу разлилась ноющая ломота. Меня начало трясти, и я едва мог говорить.

Через час баня была готова.

Я сидел на полке, закрыв глаза, и слушал, как потрескивает каменка. Жар обжигал кожу, пробирался внутрь, выгонял холод. Веник – берёзовый, сухой – пах лесом, летом, чем-то давно забытым. Я парился долго, до тех пор, пока не почувствовал, что могу дышать свободно и боль в теле ушла.

– Хорошо, – сказал я, выходя на крыльцо.

Я оделся, вышел во двор. Метель почти стихла, снег падал редко, и небо начинало светлеть.

Я пошёл к избе, где жил Иван.

Эвенк сидел у печи, чинил лук. Увидев меня, он поднял голову, но не удивился. Наверное, уже слышал, что я вернулся.

– Иван, – сказал я, садясь напротив. – Хотел тебя кое о чем спросить.

Он отложил лук, посмотрел на меня.

– Да, хозяин.

– Ты знаешь эвенка по имени Олечек?

Я увидел, как он вздрогнул. Не сильно, но заметно – пальцы, сжимавшие лук, побелели.

– Олечек, – повторил он, и голос его стал глубже, тише. – Почему ты спрашиваешь?

– Попался на нашу удачу в такую непогоду, вывел нас из метели, – сказал я. – Он шёл впереди саней и привёл нас к форту. Я хотел отблагодарить его, но он отказался. Сказал, что ему не нужны деньги. Назвался Олечеком. Он, кажется, тоже эвенк. Вот и подумал, вдруг знаешь? Передать бы благодарность человеку, всё-таки от смерти спас.

Иван долго молчал. Его лицо было неподвижно, но я видел, как в его глазах что-то меняется. Как будто он заглянул в другое время, в другую жизнь.

– Олечек – мой друг, – сказал он наконец, и голос его был едва слышен. – Мы вместе ходили на соболя. Мы были молоды, сильны. Мы делили хлеб и огонь.

Он замолчал, и я почувствовал, что он не хочет продолжать. Но я ждал.

Иван поднял на меня глаза. В них была такая глубокая, древняя печаль, что я на мгновение забыл, как дышать.

– Олечек умер, барин, – сказал он. – Полгода назад.

Я не сразу нашёлся, что ответить.

– Умер? – переспросил я. – Ты уверен?

– Я сам его хоронил, – ответил Иван. – На сопке, где мы охотились в молодости. Он просил, чтобы его там похоронили. Чтобы он мог видеть тайгу, которую любил.

Я молчал. В голове не укладывалось.

– Но я же видел его, – сказал я. – Говорил с ним.

Впрочем, имя не редкое, не одного же друга Ивана так зовут.

Эвенк покачал головой.

– Ты видел того, кого хотел видеть, – ответил он. – Тайга хранит память о тех, кто в ней жил. Она даёт их душам силу, чтобы они могли помогать тем, кто нуждается.

– Это невозможно, – отмахнулся я, не желая слушать мистические истории.

Иван улыбнулся – той странной, печальной улыбкой, которую я видел у эвенков, когда они говорили о чём-то, что мы не могли понять.

– Всё возможно, хозяин, – сказал он. – Мир больше, чем мы можем себе представить. И иногда он напоминает нам об этом.

Я сидел молча, переваривая услышанное. Перед глазами снова встал тот старик с фонарём – его спокойное лицо, уверенная походка, тёплый свет, который вёл нас сквозь метель. Мне хотелось верить, что он был просто человеком.

– Хозяин, – нарушил молчание эвенк. – Ты хотел его отблагодарить. Ты уже сделал это.

– Как?

– Ты вспомнил его. Ты произнёс его имя. Для тех, кто ушёл, нет лучшей благодарности, чем память.

Он замолчал, и мы сидели в тишине, глядя на огонь. Где-то за стеной выла метель, но здесь, в этой маленькой избе, было тепло и спокойно.

Сколько мы просидели так, я не знаю. Минут десять, может, больше. Наконец я поднялся.

– Спасибо, Иван, – сказал я.

– За что? – удивился он.

– За то, что рассказал.

Эвенк кивнул, и я вышел, оставив его смотреть в огонь.