Текст книги "Личное дело (СИ)"
Автор книги: Андрей Никонов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц)
– Насилия не люблю, но верю, что оно отлично прочищает мозги. Поверьте, в ваших же интересах отдать мне эти бумаги, любезный Иоанн Константинович, иначе и ваша жена, и ваши дети будут мертвы завтра же, как только телеграмма окажется в Петрограде. И сделают это те, с кем вы решили дельце обтяпать, а они, поверьте, только удовольствие от этого получат.
– У нас уговор, – князь сверлил его глазами, не пытаясь вырваться, отчего-то он гостю поверил сразу и без сомнений.
– Нет, – Ларин покачал головой, – ничего у вас не вышло бы. Пока идёт война, американцы большевикам этих денег не отдадут, можете быть уверены. Хотя что там, вы сами это отлично знаете, вот если бы сам царь поехал, куда ни шло, а вы – человек, простите, мелкий, хорошо если в лицо улыбнутся, и всё.
– Вам-то тем более ничего не получить.
– Согласен. Но договор, пока он существует, позволяет торговаться. И у меня, князь, это выйдет гораздо лучше, чем у вас. Взамен я обещаю, что ваша жена, Елена Петровна, и ваши дети, Всеволод и Екатерина, будут вывезены в Европу, и большевики их пальцем не тронут.
– Клянётесь?
– Слово офицера.
Князь хмыкнул.
– Зря не верите, – Ларин холодно улыбнулся, – я своё слово всегда держу. Даю редко, как раз из-за этого.
– А я? Что будет со мной? И с другими?
– Ничего не поменялось, из затеи всё равно ничего не вышло бы. Если не скроетесь, вас, скорее всего, убьют. Да-да, неужели думаете, что революционеры остановятся и помилуют кого-то из царской семьи? Вы же образованный человек, про якобинцев читали, так это цветочки по сравнению с тем, что ждёт, головы будут лететь словно шмели в мае. На тумбочку коситесь? Тогда и говорить ничего не нужно.
Он выдвинул ящик, достал кожаную папку, раскрыл – конверт с документами был запечатан сургучной печатью, Романов его вскрывать не стал даже из любопытства. Ларин взломал печать, вытащил бумаги, быстро перелистал, удовлетворенно хмыкнул.
– Примите совет, возвращайтесь в Россию, князь, – он поднялся, сделал знак хунхузам, те отпустили Романова, – там ваше место, негоже особе императорской крови отчизну бросать в трудные времена. По глазам вижу, на это дело вы против совести пошли, так есть ещё возможность исправиться. Машина внизу, мои люди доставят вас в Дальний в целости и сохранности, а там уж сами решайте, что делать. Поторопитесь.
Князь послушно, словно сомнамбула, встал, пошатываясь, дождался, когда слуга соберёт вещи, и спустился вниз. Ларин проводил автомобиль взглядом, потом отправился на первый этаж. Лампу снова зажгли, его люди стояли над связанными офицерами. Воздух был густой от запаха пота, крови и ненависти, Ларин оставался в тени, за спинами своих китайцев, невидимый для пленников.
– С князем покончено, – сказал он, – теперь с вами.
Кивнул человеку со шрамом, тот достал длинный, узкий нож-дао, протянул Ларину. Тот подошёл к Гижицкому. Капитан замер, умоляюще вращая глазами, но тут почувствовал, что снова может пошевелить руками – немецкий шпион резким движением рассёк верёвки.
– Отлично сделано, – сказал он, достал из кармана две пачки денег, бросил рядом с Гижицким, – как обещано.
К деньгам полетел кинжал, Ларин ушёл, не оборачиваясь, хунхузы исчезли вслед за ним. Гижицкий разрезал путы на ногах, поднялся, пошатываясь, потом снова рухнул на колени, сгрёб деньги, огляделся. Белинский лежал, отвернувшись к стене, и не шевелился, возле его головы расплывалась тёмно-красная лужица. Остальные трое офицеров были живы – Ладыгин стонал, из раны возле виска сочилась кровь, Яхонтов каким-то образом вытащил руки из-за спины и вцепился зубами в верёвки на кистях, Трубецкой катался по полу, его спеленали так, что он превратился в мумию. Из его рта торчал кусок ткани.
– Чего смотришь? – Ладыгин сплюнул, – развяжи нас.
Гижицкий сделал к нему шаг, потом ещё один.
– Гнида, – раздался голос Трубецкого, тот наконец избавился от кляпа, – продал нас? Давай, сволочь, я тебя потом всё равно убью.
Ладыгин досадливо поморщился, по глазам было видно, что он с Трубецким согласен, вот только не хотел говорить этого раньше времени. Гижицкий остановился.
– Они мне угрожали, – сказал он.
– Хорошо, – голос Ладыгина звучал мягко, – ты нас развяжи, и поговорим об этом
– Да что с ним говорить, – не унимался Трубецкой, – кончать эту сволочь надо. Эх, дай мне только распутаться, я тебя на куски резать буду.
– Ну зачем на куски, – Гижицкий сделал ещё один шаг, постепенно приближаясь к Ладыгину, – я ведь торговался, чтобы никто не пострадал. Им нужны были только бумаги, уверен, с князем всё в порядке.
Будь Ладыгин свободен, он бы справился, и даже связанным он попытался ногами достать Гижицкого, но тот перепрыгнул, навис над подполковником и всадил ему нож в горло. Кровь брызнула прямо на предателя, но Гижицкому было уже всё равно. Он подобрал с пола браунинг, и два раза выстрелил в ползущего на четвереньках Яхонтова, пули разнесли тому череп, тело рухнуло на пол. Трубецкой уже не пытался кататься, лежал на спине, глядя на Гижицкого.
– Давай, – тихо и твёрдо сказал он, – надеюсь, ты сдохнешь, как собака.
И даже голову не стал отворачивать, когда кинжал пробил ему глаз. Гижицкий поднялся с колена, пошатываясь, подошёл к Белинскому, и ударил в шею. Потом посмотрел на левую руку – в ней были зажаты деньги, перепачканные кровью. Капитан засунул их в карман, бросил нож на пол, пятясь задом, вышел на крыльцо, вдохнул ночной воздух.
Выдохнуть не смог, что-то острое и холодное вошло ему под рёбра, достав до сердца, китаец со шрамом довольно ощерился, обшарил у трупа карманы, достал две пачки банкнот, и убежал.
Спустя долгих десять минут, тело поручика Белинского дрогнуло. Боль в шее и плече заставила его сознание вспыхнуть. Он был жив – лезвие не задело артерии, пройдя через мягкие ткани. Белинский сумел высвободить левую руку, трясущимися пальцами вырвал изо рта окровавленный кляп, кое-как сел, привалившись к стене. Три тела лежали в гостиной – Ладыгин, Яхонтов и Трубецкой. Белинский, тратя последние силы, дополз до каждого, проверил пульс, все они были мертвы, потом вылез на крыльцо, там лежало тело Гижицкого. Что произошло, он совершенно не помнил, но сквозь пелену, окутывавшую сознание, слышал, что говорили по-русски, значит, предатель был из своих. Да, определённо. Курьер из Петрограда, тот самый молоденький подпоручик, который явился ни с того ни с сего, с какой-то дурацкой историей про газету и вора, и который исчез очень вовремя. Получается, он все высмотрел, все узнал и подал знак своим подлым сообщникам. И теперь князь в руках красных, документы украдены, а его друзья мертвы.
К счастью, Трубецкой назвал имя предателя, и Белинский его запомнил.
Глава 01.
15 апреля 1929 года, Владивосток.
– Маша, посетитель к Богданову, – в дверь приёмной начальника КРО Владивостокского оперсектора ОГПУ заглянул парень в кожанке и кепке, целиком в комнату он входить не стал, из створки торчала только голова и правое плечо. – Говорит, очень срочно, пропуск в порядке, вот только на другое число. Впустить?
– Погоди, сейчас спрошу.
Маша, молодая женщина с кокетливой причёской чарльстон и слегка подведёнными помадой губами, забрала пропуск, выпихнула парня обратно в коридор, а сама прошла в соседнее помещение, где за массивным письменным столом сидел молодой черноволосый человек в белой рубахе и читал газету.
– Боренька, к тебе товарищ явился от Петрова.
– Чего ему нужно? – Боренька, а точнее, Борис Давидович Богданов, отложил печатные листы, потёр кулаками красные глаза, – сегодня понедельник.
– Откуда мне знать, – фыркнула женщина, – послушай, я скажу, чтобы в другой день пришёл, ты и так вон в три часа ночи только домой заявился, а с утра уже на работе сидишь.
Она вполне могла себе позволить такое обращение, поскольку Маша приходилась Богданову законной женой. Мария Ильинична Богданова легла спать ещё позже, к четырём, но выглядела свежо и бодро, в отличие от мужа.
– Нет, давай его сюда, – Борис Давидович встал, потянулся, хрустнув суставами, поцеловал жену в щёку и зачем-то достал из ящика стола револьвер, – вдруг правда что-то архиважное.
Опергруппа Петрова была настоящей головной болью, Богданову она не подчинялась, приказы получала из Москвы, туда же и отчитывалась, а сам Богданов служил связующим звеном между группой и полпредством в Хабаровске, а ещё передавал шифрограммы в спецотдел, словно какой-то почтальон. Насколько начальник КРО был в курсе, дела у Дальне-восточного ИНО шли не очень, предыдущую операцию ещё при предшественнике Петрова они провалили, сектор съёжился до оперативной группы, и теперь разведчики ждали новое руководство. Сам Петров личностью был скользкой, легко втирался в доверие, и Богданову не нравился – шиковал на широкую ногу, словно нэпман какой-то, любил кутнуть в ресторанах, в гостинице «Версаль» занимал две комнаты, периодически менял женщин и вообще, слишком уж вжился в образ представителя артистической богемы. Ко всему за Машей пытался приударить, словно в шутку, но Борис Давидович видел, как этот гад вокруг его жены вьётся, цветами и подарками забрасывает. Маша, молодец, на соблазны не поддавалась, наоборот, отшила ловеласа при первой же возможности. Контакты с группой в основном ограничивались еженедельным визитом одного из оперативников, который приносил шифрограммы, и часто, если Богданова не было на месте, оставлял их Маше.
Невысокий темноволосый мужчина лет сорока с близко посаженными глазами на рябом лице, небольшим выпирающим брюшком и узкими плечами вбежал в кабинет, захлопнул дверь перед любопытным носом Марии Ильиничны, и тяжело рухнул на стул.
– Все мертвы, – сказал он.
– Кто? – не понял Богданов.
– Вся группа. Петров и остальные.
– С чего ты взял?
Рябой поглядел на Богданова с удивлением.
– Сам видел только что, лежат и не дышат.
– Как это произошло?
– Не знаю, – рябой схватил со стола карандаш и сломал, – я уехал вчера утром, все были живы, а сегодня вернулся, они там валяются. На квартире.
– Куда и зачем уезжал? – Богданов засунул в кобуру револьвер, поднял трубку коммутатора.
– По служебным делам.
– Понятно. Таня, Ляшенко рядом с тобой? Машину пусть заводит, это срочно.
Он встал, открыл дверь, чтобы сказать Маше вызвать других сотрудников, но та уже по коммутатору торопила Неймана и Богословского.
Крытый Форд Т выкатился из двора дома 22 по улице Дзержинского, бывшей Фонтанной, промчался, распугивая кур и лошадей, до трамвайных путей, свернул на Ленинскую улицу там уже, проехав перекрёсток с улицей 1-го Мая, остановился возле бывшего доходного дома Фёдорова. Рябой выскочил первым, за ним вылезли Богданов, Нейман и Богословский. Все четверо забежали в подъезд, шофёр Ляшенко остался возле машины. Возле дома крутилась собака породы доберман-пинчер, молодой кобель, поджарый, с мощными мускулами. Его хозяин стоял тут же, высокий, широкоплечий, с русыми волосами, щегольскими усиками и в очках. Доберман подбежал к автомобилю, обнюхал передний бампер, усатый не торопясь подошёл, достал папиросы.
– Случилось что?
– Ничего не случилось, проходите, товарищ, не задерживайтесь, – раздражённо сказал Ляшенко, – и собачку заберите.
Незнакомец спорить не стал, свистнул доберману, который метил колесо автомобиля, и неспеша удалился, а шофёр остался ждать, усевшись на крыло Форда.
То, что увидели чекисты, зайдя в квартиру, сомнений в гибели почти всей опергруппы не оставляло. У двери их встретил трупный запах, в комнатах – трупные мухи и зловоние. Все пять трупов были опознаны как члены оперативной группы ИНО, Богословский снимал отпечатки пальцев, а Нейман аккуратно записывал все детали. Рябой в это время пил на кухне воду стакан за стаканом.
Богданов родился в 1901-м, в войне не участвовал, и в ГПУ попал только в 1924-м, до этого успев побывать библиотекарем, журналистом и даже коллектором. Помогло знание иностранных языков, молодого человека с университетским образованием быстро продвигали по службе, но за пять лет в серьёзных передрягах он поучаствовать не успел, в основном занимался бумажной работой. Первые три трупа он ещё как-то осмотрел, но при виде мёртвого Петрова с пробитым черепом и мухи, вылезающей из полуоткрытого рта его спутницы, Богданова вырвало, и дальше квартиру осматривали без начальника КРО.
– Документы здесь есть? – Богданов кое-как пришёл в себя, уселся на кухонный стол, вытирая рот вафельным полотенцем.
– Все внизу, – доложил рябой, – тут не держали ничего.
– Показывай.
В конторе «Совкино» сотрудники ОГПУ задержались дольше, они тщательно осмотрели помещения, перенесли все документы и аппаратуру в одну комнату, которую рябой и Богданов опечатали, поставив подписи. Оружие завернули в скатерть и доверили нести Богословскому, деньги, найденные при обыске, рябой забрал себе, написав расписку, Нейман остался, а начальник КРО и рябой вышли на улицу.
– Дальше мы сами всё устроим, – распорядился Богданов, – а ты жди. Я пока сообщу товарищу Берману, что случилось, квартиру мы закроем, а дальше уж как в Москве решат.
– Так что мне делать? – рябой растерянно огляделся. – Если жильё опечатают, куда деваться?
– На этот месяц средства вы получили, можешь распорядится. Сними в гостинице номер, никуда не уезжай.
– Понял, – рябой повеселел, даже слишком для человека, у которого только недавно умерли пятеро хороших знакомых, – будет сделано.
Что будет с трупами, он не спросил. Автомобиль умчался, рябой презрительно поглядел вслед, Богданов был ему не указ. И Матвей Берман, начальник окротдела ОГПУ, тоже – опергруппа ИНО подчинялась центральному аппарату в Москве. Поэтому он в гостиницу не пошёл, а сперва отправился в дом 41 на этой же, Ленинской улице, где находилась почтово-телеграфная контора. Для срочных ситуаций существовали шесть разных вариантов сообщений на два почтовых адреса, рябой помнил их наизусть, он заполнил бланк, заплатил по тарифу три рубля пятнадцать копеек. Возле почтовой конторы чуть не споткнулся о собаку, лежащую прямо на тротуаре, хотел было ударить ногой в бок, но пёс зарычал, и рябой благоразумно отступил. Он перешёл на другую сторону улицы, мимо прогрохотал трамвай, мужчина было хотел запрыгнуть на подножку, но передумал, купил у уличной торговки пирожков, свернул на Китайскую улицу, и скрылся в доме, стоящем на углу с Пекинской, не заметив, что за ним внимательно следят.
Рябого звали Павел Эмильевич Ляпис – Травин успел заглянуть в личные дела сотрудников, которые захватил в конторе «Совкино». По утверждению Бейлина, в опергруппе Дальневосточного сектора ИНО работали шесть человек – бывший начальник сектора Петров, шифровальщик Чижов, он же кассир, его жена-машинистка, переводчик с японского Ляпис, фотограф Милютин и стенографистка Станиславская. Станиславская была знакомой Травина, и звали её Лена Кольцова, настоящих имён и фамилий других членов опергруппы Сергей не знал, и в личных карточках они не отражались. Жена Чижова, Татьяна, лежала в первой спальне, а рядом с ней обнаружился труп фотографа Милютина, третий мертвец был шифровальщиком Чижовым, и лежал он отдельно от жены, а тот, которого пытали – начальником опергруппы Петровым.
Ляпис за утро 15 апреля появился в квартире дважды, сначала он чуть было не столкнулся с Сергеем, а потом приехал на Форде вместе с сотрудниками ОГПУ. Пока они рылись в апартаментах, Травин успел отправить телеграмму в Ленинград Фомичу, проверить, нет ли чего от Меркулова, и вернулся обратно к дому 51 – автомобиль продолжал стоять возле подъезда. Минут через двадцать рябой и его спутники наконец свои дела закончили, но зашло в дом четыре человека, а вышли трое, значит, один остался сторожить. Что именно обнаружили чекисты, Травин знал, как они поступят дальше, примерно догадывался. Однако он был уверен, что в любом случае о случившемся сообщат в Москву, начальство ИНО узнает о смерти сотрудников опергруппы, и захочет выяснить, что именно произошло. Пассажирского авиасообщения между Москвой и Владивостоком не существовало, но Добролёт выполнял почтовые авиарейсы до Иркутска, человеку, летящему из столицы, понадобилось бы два дня, чтобы добраться до аэропорта в деревне Боково, а там сесть на поезд, который шёл ещё шесть дней. Итого минимум неделя.
Меж тем Ляпис заглянул в телеграфную контору, где пробыл минут пятнадцать, отправлял послание в Москву, тут даже гадать было нечего. А затем, поплутав по улицам и оглядываясь в поисках хвоста, скрылся в доме углу Пекинской и Китайской улиц с известным Травину адресом – именно здесь, как успел рассказать Бейлин, находилось подвальное помещение, которое использовалось как склад и жилище для курьера. Сергей обошёл дом кругом, найдя торчащие на уровне земли два окна, закрытые плотными ситцевыми занавесками изнутри и забранные решётками снаружи, потом уселся на скамейку напротив, засунув руки в карманы пальто, носком ботинка отодвинул смятую сальную бумажку. Двор выглядел неухоженным, урны стояли переполненными, дорожки никто толком не мёл, хотя дворник имелся – он лежал неподалёку на такой же скамье, нежно обняв метлу и похрапывая. Можно было заявиться к Ляпису, и потребовать объяснений, но с этим Сергей решил повременить, за этим адресом могли следить, а он и так привлёк слишком много внимания возле конторы «Совкино». Травин вытащил серую картонную папку с фамилией Ляписа на обложке, ещё раз открыл – кроме личного листка учёта, там лежали расписки и заявление на вреочередной отпуск с 1 июня этого года.
Ляпис Павел Эмильевич, 1886 года рождения, из Самары, числился в Дальне-восточном филиале специалистом по кинопрокату, и занимался обеспечением кинотеатров края новыми кинофильмами. Ни настоящего имени, ни того, что этот совслужащий – на самом деле переводчик секретных донесений с японского языка, на двух запечатанных листах упомянуто не было, зато имелись отметки об освобождении от воинской службы, о членстве в профсоюзе деятелей кинопроката, о том, что прокатчик в партии не состоял, и основам марксистской теории не обучался. Внимание Травина привлекла запись в послужном списке – Ляпис какое-то время трудился в Главспичсиндикате. Удостоверение этой организации на имя Добровольского лежало у Сергея в кармане пиджака.
Когда Ляпис выскочил из квартиры, обнаружив трупы, на его лице читались удивление и испуг. Травина он не заметил, других зрителей тоже не наблюдалось, так что такое выражение лица вполне сошло бы за естественное, не наигранное. Вот только к чему оно относилось, Сергей не знал. Возможно, Ляпис не убивал никого, или же он отравил троих своих товарищей. Петров и Кольцова определённо умерли позже – остальные не стали бы спокойно ужинать в присутствии двух трупов, значит, в их смерти переводчик, скорее всего, не был прямо замешан. Что именно произошло, знал только Ляпис, и молодой человек размышлял, как его об этом спросить.
Занавески на окнах подвального помещения за всё время, что Травин сидел напротив, не шелохнулись, Сергей поднялся, свистнул доберману, и дошёл до Ленинской улицы, дом номер 10, где находилась гостиница «Версаль», именно здесь начальник опергруппы встречался с резидентами из Китая и Японии. На столе возле портье стояла табличка «Мест нет», редкие гости поворачивали не в сторону парадной лестницы, а к стальной двери, отделяющей от гостиницы ресторан «Не рыдай», где во время Гражданской войны выступали Владимир Маяковский и Давид Бурлюк, а в 1927 году отобедал известный полярный путешественник Рауль Амундсен. Ресторан работал, несмотря на раннее для такого заведения время, мимо Сергея важно прошёл кругленький мужчина в военном френче и с усами щёточкой, за ним семенила молодая женщина в манто и с яркой помадой на губах, на руках она держала левретку.
– Товарищ, – Травин подошёл к портье, – что за аншлаг у вас наблюдается?
Портье смерил незнакомца оценивающим взглядом – тот был одет неброско и вполне в стиле обычного командированного, путешествующего по служебным делам. Выделялись только кожаный портфель с блестящими пряжками, ботинки на толстой подошве, и модный котелок, который Сергей выменял у киношников.
– Съезд промысловиков, – объяснил он, – бронь, извините, с конца марта обеспечена заявкой профсоюза. А вы заселиться хотели? Так даже когда номера свободны, здесь дорого.
– Приятеля ищу, живёт здесь. Фамилия Петров, зовут Анатолий Наумович, мы договорились встретиться вот здесь десять минут назад, а нет его. Наверное, не дождался, ушёл, или забыл спуститься.
Портье вздрогнул, и не торопился отвечать, видимо, к Петрову захаживали всякие личности, не всегда приятные. Сергей достал портмоне, положил на стол рубль, работник гостиницы надвинул на бумажку конторскую книгу.
– Тридцать третий номер, второй этаж, по коридору направо, – тихо сказал он, многозначительно дёрнув левым глазом, – только я товарища Петрова сегодня не видел. В субботу, когда моя смена была, он уходил, а уж что дальше, не знаю. Только с собачками у нас нельзя, запрещено-с.
– Не могу расстаться, ходит за мной как дитя, – Сергей вздохнул, добавил ещё рубль, пообещал, что собачка ничего не испортит, а если уж что случится, то он оплатит сполна, и отправился на второй этаж.
Действовать следовало быстро, задержавшийся гость поначалу подозрений не вызовет, но, когда обнаружится, что Петрова в это время в номере не было, возникнут ненужные вопросы. Мраморная лестница была покрыта потёртым ковром, доберман пунктуально обнюхивал каждый угол, чихнул возле пыльной портьеры и укоризненно посмотрел на Травина.
– А ты что хотел, – Сергей огляделся, таблички номеров развесили шли вразнобой, за двадцать пятым почему-то оказался тридцать седьмой, – народу много, а убирать некому. Найдёшь тридцать третий номер, куплю тебе кость с мясом.
Пёс презрительно фыркнул, словно понял, что ему сказали, и уселся на поджарый зад, показывая всем своим видом уверенность в том, что и кость, и мясо он получит за просто так.
– Вот же навязался на мою голову, никакой пользы от тебя, – вздохнул Травин, дошёл до конца коридора, и только там обнаружил номер 33, за покрытой лаком тяжёлой дубовой дверью.
На стук никто не открыл, Сергей подождал немного, проводил взглядом делегатов съезда, которые вышли из номера 29 и спустились вниз, достал фильду, аккуратно вставил в замочную скважину. Отмычка, поймав нужное положение, повернулась со скрежетом, дверь нехотя отворилась, пёс первым проскользнул в образовавшуюся щель, а Травин зашёл за ним. Номер 33 состоял из двух комнат и собственной уборной. В первой комнате, служившей одновременно и гостиной, и прихожей, возле круглого стола расположились четыре удобных обеденных кресла, хрустальная люстра свисала аккурат над столешницей, на стене над пухлым диваном косо висела картина с революционным сюжетом в старинной раме. Толстый пушистый ковёр с восточным рисунком покрывал паркетный пол, доберман его обнюхал, поскрёб лапой ближе к краю. Кровь здесь давно высохла, то, что просочилось на паркет, превратилось в коричневую запёкшуюся лужицу. От ковра мелкие капли шли в уборную, в которой оказался выход на балкон. На лепной периле остался кровавый отпечаток, Сергей посмотрел вниз – земля под балконом, с редкой весенней травой, была примята. Ванна Бьюика блестела белой эмалью, Травин открыл кран горячей воды, из которого потекла тёплая прозрачная струйка, смочил руки, вытер вафельным полотенцем, и вернулся в гостиную.
Кроме пятен крови, никаких следов борьбы он не обнаружил, доберман добросовестно обнюхал все углы, но оставался совершенно спокойным. Кресла стояли на месте, два – пододвинутые вплотную к столу, а ещё два ровно так, как если бы хозяин и гость спокойно встали и ушли. Столешницу тщательно протёрли, пыли здесь было гораздо меньше, чем на журнальном столике и на спинке дивана. Ворс на ковре, даже если на нём что-то и лежало, давно поднялся, подушку дивана испачкали чем-то жирным, но пятно успело впитаться.
Дубовая дверь во вторую комнату была заперта, Травину ещё раз пришлось воспользоваться отмычкой, чтобы туда проникнуть. Здесь всё обстояло значительно хуже. Огромная кровать под балдахином красовалась вспоротыми подушками, разрезанными одеялами и торчащими из матраса пружинами. Дверцы шкафов распахнули, одежду и личные вещи свалили на пол, ящики комода выдвинули и сбросили. Здесь, в спальне, что-то искали, и тщательно. В углу стоял несгораемый шкаф Сущёвского завода, с табличкой на внешней части и вензелями на внутренних сторонах распахнутых дверец, полки и закрывающиеся отдельным ключом ячейки были пусты.
Судя по словам Бейлина, в этом номере Петров встречался с резидентами из Японии и Китая, и наверняка хранил какие-то записи, но те, кто здесь побывал, всё унесли. Ощупывание карманов пиджаков, рубашек и брюк ничего не принесло, и за подкладки ничего не спрятали. Доберману повезло гораздо больше, у него, в отличие от Травина, был нюх на такие вещи – первый тайник, который он обнаружил, находился в полу в углу спальни, дубовая плашка, если её нажать посильнее, отскакивала от основания, открывая узкую глубокую нишу. Тайник был сделан очень добротно, плашка не качалась, не скрипела, на вид не отличалась от таких же в ряду, пустота не простукивалась, и не будь здесь пса, Травин бы его ни за что не обнаружил. В нише лежали деньги – две пачки червонцев и тонкая стопка банкнот с иероглифами, двумя дырками и пустой оборотной стороной. Под деньгами обнаружилась маленькая записная книжка в чёрной кожаной обложке с золотым обрезом, заполненная такими же, как на банкнотах, закорючками и столбиками цифр. Прочитать то, что написано, Сергей не мог, сунул книжку в карман.
Второй тайник находился за чугунной батареей парового отопления, фанерку поддеть удалось с трудом, мешали секции батареи, но буквально через несколько секунд квадрат, покрашенный в тон, отвалился. Впрочем, внутри ничего не оказалось, даже пыли, или тайником регулярно пользовались, или содержимое унесли.
Последняя находка лежала под кроватью – серебряная запонка с чёрным камнем и вензелем, точно такая же, как та, что он нашел сегодня утром в конторе «Совкино». Травин посмотрел на часы, он находился в номере уже десять минут. Запер дверь в спальню, направился к выходу, но тут доберман глухо зарычал, шерсть на его загривке вздыбилась. Кто-то вставил ключ в замочную скважину, и пытался его повернуть.
