Текст книги "Личное дело (СИ)"
Автор книги: Андрей Никонов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц)
Глава 2
Глава 02.
Первой мыслью было воспользоваться обнаруженным путём отхода через ванную комнату. Второй этаж, мягкая земля и зрители, глазеющие из окон ресторана. И портье, который вызовет милицию и сообщит им приметы незваного гостя. Сергей отодвинул стул, уселся, положив ногу на ногу – сидящий человек не ассоциируется с опасностью.
Дверь отворилась, в проёме стояла женщина лет тридцати с большой холщовой сумкой в руках. Высокая, в длинном расстёгнутом пальто из тёмно-синего драпа с меховым пушистым воротником, под которым виднелись короткое платье и бежевые чулки. Из-под элегантной шляпки-клош до плеч спадали идеально гладкие, смоляные волосы, окружающие восточное лицо с тонкими губами, высокими скулами и раскосыми глазами. Женщина не высказала ни страха, ни даже особого удивления, тёмные миндалевидные глаза лишь слегка расширились.
– Кто вы? – спросила она.
Голос у женщины был низкий и хрипловатый, а ещё очень глубокий, словно шёл от самой диафрагмы. Несмотря на азиатскую внешность, говорила она совершенно без акцента.
– Меня зовут Сергей, – представился Травин, поднявшись и коротко поклонившись, – знакомый Анатолия Наумовича. Мы договаривались встретиться, но он подевался куда-то, дверь была открыта, вот я и решил подождать внутри. А вы, вероятно, его коллега из «Совкино»?
Незнакомка покачала головой.
– Совсем нет, я Вера Маневич, пою в ресторане, точнее, образцовой кооперативной столовой «Не рыдай». Это здесь, на первом этаже, да вы наверняка видели, когда зашли. Анатолий разрешает мне иногда пользоваться ванной, у нас в доме, я в Телеграфном переулке живу, такого совсем нет, а Стёпа, администратор внизу, он вечно рассеянный, и ещё чуть в меня влюблён, не предупредил, что у Толи гости. Простите, мне так неловко, наверное, я пойду.
– Лучше я, – Травин поднялся, – десять минут прождал, мы ведь договаривались на точное время, а он подвёл. Да и ванна мне не нужна.
Вера решительно тряхнула чёрными волосами, и только сейчас заметила добермана, сидящего у стены.
– А это кто? – в голосе женщины прозвучали нотки живого интереса, она опустилась перед собакой на колени, протянула руку, – можно, я тебя поглажу?
Доберман фыркнул, ткнулся в её пальцы носом и позволил ей почесать себя за ухом.
– А лапу дашь? – женщина перевернула руку ладонью вверх.
Пёс наклонил морду влево, словно раздумывая, а потом протянул лапу, Вера её легонько пожала, обняла собаку за голову, чмокнула в нос и продекламировала хорошо поставленным голосом:
– Дай, Джим, на счастье лапу мне,
Такую лапу не видал я сроду.
Давай с тобой полаем при луне
На тихую, бесшумную погоду. [1]
Вероятно, псу стихотворение понравилось – он даже позволил за лапу себя потянуть. Травину от стихов стало грустно, их часто вслух читала Лена Кольцова, при этом не забывая напомнить, что лично была знакома и с крестьянским поэтом Есениным, и с народным артистом Республики Василием Качаловым, которому, собственно, принадлежал Джим, щенок добермана-пинчера.
– Хороший мальчик, не ожидала, что у Анатолия такие воспитанные друзья, обычно он водит компанию попроще. Ой, простите, я не про вас, вечно сболтну что-нибудь, не подумав.
– Я и есть из тех, кто попроще, – Сергей улыбнулся, ему начинала нравиться эта знакомая Петрова, – вот пёс, он буржуй форменный, его, кстати, так и зовут – Султан, вовсе не Джек, ну а я при нём вроде как в прислугах, кормлю, выгуливаю и воспитываю.
Женщина рассмеялась, в отличие от голоса, смех был высоким и звонким. Она легко поднялась, подхватив сумку.
– Султан – отличное имя для такого благородного существа. Вы уж постарайтесь, а то он вас рассчитает, и возьмёт себе нового слугу. Знаете, я с вами заговорилась, – сказала она, посмотрев на золотые часики, – а у меня выступление через тридцать минут здесь, внизу, я только ванну приму, и убегу. Вы заходите, народу днём немного, послушаете, как я пою.
– Я бы с удовольствием, но в другой раз, – Травин виновато улыбнулся, – дела. Может, вы знаете, когда будет Анатолий? Он ничего не говорил вам? Вдруг уехал по срочным делам?
Вера бросила пальто и шляпку на диван, подошла двери в уборную, остановилась, посмотрела на Сергея пристально, словно только что что-то в нём разглядела.
– Сегодня он не собирался здесь появляться, странно, что вообще вас позвал. Хотя, я не удивлена, Анатолий Наумович человек непредсказуемый, и планы меняет сто раз на дню. Он вполне способен уехать в Китай на неделю и вспомнить только по дороге, что должен был встретиться с кем-то, или его вызвали в Хабаровск неожиданно, а вот предупредить он не догадался. Служебными делами он со мной не делится, – она произнесла это с лёгкой усмешкой, – поэтому где его носит, не подскажу, а ждать товарища Петрова, если он не явился к назначенному времени, дело неблагодарное, он этого не ценит. Толя – человек с шармом, как говорят французы, этого не отнять, и к себе располагает, но вы, Сергей, будьте с ним осторожнее, часто люди совсем не такие, какими кажутся на первый взгляд. Так я пойду, а вы, как время будет, приходите к нам в ресторан, я пою в понедельник и четверг днём, а в среду и субботу по вечерам.
Женщина скрылась в уборной, откуда тут же послышался шум льющейся воды. Травин озадаченно посмотрел ей вслед. Похоже, у Веры с Петровым были сложные отношения, о смерти Анатолия Наумовича женщина ещё не знала, какой будет её реакция, Сергей предугадать не мог. Но даже если она и расскажет милиции о незнакомце, то наверняка вспомнит точное время, а за десять минут так разнести спальню практически невозможно. Он не стал захлопывать дверь, спустился вниз.
– Что же вы в номерах двери не закрываете, – попенял Травин, подойдя к портье, – я зашёл, а Петрова не оказалось, прождал почём зря десять минут.
– Как пить дать Ли Сон убиралась, – Степан страдальчески закатил глаза, – я ей всыплю, как вечером увижу, уже не первый раз жалуются, но её только по субботам в номер пускают, таково пожелание постояльца. Так что передать товарищу Петрову?
– Ничего, я на днях ещё раз загляну. К нему ещё женщина зашла только что, так она в номере осталась.
– Вера. Да, они с Анатолием Наумовичем друзья, он ей разрешает уборной пользоваться перед выступлением, и не только, – портье криво усмехнулся, видимо, такие отношения он не одобрял.
Травин не стал тему эту развивать, он уточнил у Степана, не сдают ли где комнаты, получил совет побродить по улицам – в городе только начали уплотнять квартиры, многие сохранили своих старых владельцев, которые на окнах вывешивали объявления. Стрелка на часах подбиралась к цифре 13, утро выдалось насыщенным на события, хотя день, по сути, только начинался. Погода стояла тёплой, а для весны так даже жаркой, солнце уверенно грело старые камни мостовой, хотя с океана всё ещё тянуло колючим, солёным ветром, пропитанным сыростью и запахом водорослей. Снег сошёл, обнажив пожухлую траву, но в тенистых местах, особенно между домами, прятались островки льда, воздух звенел от пронзительных криков чаек и гудков судов в порту. Травина лёд не беспокоил, его волновал Ляпис. А ещё нужно было место, где он мог на короткое время остановиться.
В поисках временного жилья молодой человек добрался до Комаровской улицы, свернул направо, миновал синагогу, и наконец увидел табличку в окнах двухэтажного деревянного здания с номером 9, с парикмахерской на первом этаже. Первым делом он избавился от усов и трёхдневной щетины. Немолодой китаец по имени Цзян Кай Ши намылил лицо Сергея горячей пеной, попытался засунут ему в рот большой палец, но когда клиент воспротивился, попросил надуть щёки и не сжимать сильно губы. По-русски говорил он плохо, зато показывал отлично. Через несколько минут его руки замелькали над гладко выбритым лицом, клочки волос полетели на простыню, доберман недовольно чихнул.
– Не знаешь, кто там комнаты на втором этаже сдаёт? – спросил Сергей, отсчитывая мелочь. – И где здесь можно прибарахлиться?
Китаец знал. На втором этаже в квартире номер семь жили приличные люди, и сдавали они жильё совсем недорого. А приодеться можно было в китайском квартале между Корейской улицей и Алеутской, которая теперь назвалась 25-го Октября.
– Лучший товар, – Цзян ногтем отметил на карте место, где находится китайский квартал, пересчитал монетки, хотел было отдать лишнее, но когда Травин показал жестом, мол, не надо, благодарно закивал, – торгуйся, сразу цена много, потом низко.
В квартире номер пять на втором этаже сдавалась отдельная комнатушка, с кроватью, этажеркой и рукомойником. Хозяйка, пожилая женщина с бородавчатым носом и седыми волосами, забранными на затылке в пучок, назвала цену в полтора рубля без воды, уточнила, будет ли Травин завтракать, обедать или ужинать, и на какой срок приехал. Сергей согласился на завтрак, который стоил тридцать копеек, и заплатил заранее за три дня. Старушка предупредила, чтобы тот сам сходил в жилконтору прописаться, потому что с этим теперь строго.
– Я буду часто уходить, – в свою очередь предупредил Травин, – работу ищу.
– Ты, милок, только поздно не возвращайся, мы замок запираем изнутри, а то не приведи Господь хулиганы залезут, – сказала женщина, прищурив левый глаз, – девок-то водить будешь?
Травин пообещал, что обязательно будет. Хозяйка заявила, что её это не касается, и вообще, дело молодое, но у неё есть племянница, живёт тут же, в комнате через стенку, и вяжет, и пироги печёт, хоть сейчас в невесты, вот только работает на Дальзаводе монтажницей, так что смотрины можно устроить не иначе как в воскресенье. А замуж ей надо выйти обязательно, потому что комсомольцы задурили бедняжке голову, и теперь она всем говорит, что и без мужчин обойдётся, хотя ходит к ней один, но изредка.
– Дура, – припечатала старуха, – как в жизни без мужика-то, ни дощечку приколотить, ни крышу перекрыть, а жилконтора требует, коли сам не можешь, гони червонец. Раньше хозяйство своё было, потом в город подались, за длинной деньгой, на железных путях работали, и при Николашке, и при японцах, а как новая власть пришла, уже невмоготу стало. Мой-то с войны как вернулся, так слёг и помер, сердешный, а сынки кто куда разъехались, открытки с артистками присылают, другой помощи не дождёшься. Остались вот две комнаты свободные, хоть какая-то подмога на старости лет, да совнарком с прошлого года пенсию платит, дай им Бог здоровья, тридцать рубликов. Так ты ключ возьми, но смотри, не стеряй, да собачку держи, чтобы не лаяла попусту, а то потравят. Барановские из третьей квартиры, за ними глаз да глаз, кошка у меня была, сожрали, так ещё звали в гости, мол, приходите, Аграфена Степановна, зайца запечённого откушать. Знаю я этих зайцев, мяукают по подвалам, а Барановские из них шапки шьют.
С трудом отделавшись от разговорчивой Аграфены Степановны, Травин наконец занял свою комнату, сбросил пальто, разлёгся на кровати, прикрыл глаза и провалился в беспамятство. Как всегда, ему ничего не приснилось, два часа словно выпали из жизни. Когда Сергей проснулся, доберман валялся под кроватью, сопя и дёргая ногой, но стоило Сергею слезть на пол, он тут же занял его место, и засопел уже на одеяле, приоткрытый глаз внимательно следил за хозяином.
– Хочешь, оставайся, а я пойду пожрать куплю, – молодой человек подошёл к двери, нажал на ручку, доберман первым выскочил в коридор.
Выйдя из дома, Травин свернул налево, дошёл до трамвайных путей и направился по Китайской улице к дому, где спрятался Ляпис. Занавески в цокольном помещении были задёрнуты, но не так, как раньше, внутрь заходить Сергей не стал, прошёл мимо, свернул во двор. Дворник уже не спал, он лениво елозил метлой по отсыпанным галькой дорожкам, скорее разметая, чем сметая мусор, на Травина он даже не взглянул. Ленивый дворник и неубранный двор отлично сочетались, и Травину пришла на ум идея, как можно подобраться к Ляпису незаметно. Молодой человек был тут не единственным прохожим, прямо перед ним двое мужчин прошли через двор к железнодорожным путям, и теперь аккуратно перебирались по шпалам на другую сторону.
Сразу за путями начинался китайский квартал – с фонариками, иностранной речью и иероглифами на вывесках. Двух– и трёхэтажные кирпичные дома соединялись друг с другом деревянными мостиками и галереями, Травину казалось, что он идёт по лабиринту. А ещё поразило количество людей, казалось, весь город собрался здесь, на крохотном клочке земли. Квартал оглушил Травина какофонией криков, воздух, густой и плотный, вибрировал от энергии тысяч людей, живущих в этом хаосе. Запах жареного лука перебивался нечистотами, а ещё пахло рыбой – ей торговали везде, и с прилавков, и с разложенных на земле газет, и с воткнутых в землю палок, на которых весели связки сушёной иваси. На жаровнях запекали батат, чумазые, в многослойной одежде дети ели его тут же, хватая горячие ломтики руками и запихивая в рот, воздух, густой и шумный, был настоящим антиподом тихой, пропитанной смертью квартиры опергруппы ИНО. В лавочках вперемешку с продуктами торговали всяким старьём, видимо, оставшимся ещё от японской интервенции, и вполне новыми вещами, привезёнными из Китая. Сергей не стал долго искать, и зашёл в первый попавшийся магазинчик.
За прилавком, заваленным стопками одежды, стоял старый морщинистый китаец в будёновке и с деревянной счётной палочкой в руках.
– Подходи, покупай, – сказал он по-русски, поймав взгляд молодого человека, – для далиши есть хорошо шанпинь. Лучший товар.
Что значит «далиши», Травин не знал, но старик улыбался угодливо и без издёвки.
– Вот это возьму, – Сергей ткнул пальцем в штаны из грубого хлопка с передником и лямками, – есть на меня?
– Есть, есть, хороший дунгарис, – китаец проворно для своего возраста вскочил из-за прилавка, померил молодого человека верёвкой с узелками, снова нырнул куда-то вглубь, и появился с отличным полукомбинезоном с карманами и пуговицами из грубого хлопка, – эршиу, два пять.
И он сунул под нос Травину два пальца и растопыренную пятерню.
– Семь? – уточнил Сергей.
– Нет, далиши, два пять. Два червонец пять.
За семьдесят пять рублей молодой человек сторговал американский полукомбинезон, две рубашки с длинным рукавом из сукна, кожаный ремень, потёртый, с английской пряжкой, кожаные перчатки и поношенную офицерскую куртку с тёмными следами от споротых нашивок и с заштопанной дыркой на боку. Хотел было взять пару разношенных английских солдатских ботинок, едва в них влез, и решил, что свои привычнее. Китаец сложил купленную одежду стопкой, обернул в плотную бумагу и завязал бечевой, но деньги пока не взял.
– Ты дай цюань, шанпинь бери мяньфэй. Даром. Хороший цюань,
– Цюань? – переспросил Сергей.
Китаец ткнул пальцем в добермана, тот глухо зарычал.
– Видишь, ты ему не нравишься, – Сергей запихнул свёрток под мышку. – Может, ты его съесть хочешь?
– Есть нет, цюань отлично догу бой, драка, цянь делать будет, деньги. Да?
Получив отрицательный ответ, продавец забрал банкноты, спрятал за пазуху, цыкнул языком, тут же рядом из глубины коридора появился китайчонок, выслушал короткую фразу на китайском, исчез, и через несколько секунд вернулся с куском мяса сомнительного вида.
– Лиуу, дар, – часто закивал китаец, – заходи снова, будем торговать. Приводи цюань, деньги делать.
Доберман снова зарычал, китайчонок отдёрнул руку от кармана пальто Травина, взвизгнул и бросился бежать прочь, старый китаец захихикал, его глаза превратились в узкие щёлочки.
Сергея пытались ограбить ещё два раза, первый карманник едва потянулся, но тут же, поняв, что его заметили, отпрянул, а второго доберман схватил за руку и придержал. Вокруг собралась толпа, китайцы лопотали что-то на своём, скалили зубы, били в ладоши, невдалеке показалась белая фуражка милиционера, воришку пришлось отпустить. Сергей свистнул собаке, и через несколько минут наконец выбрался на Пекинскую улицу.
За то время, что он провёл среди китайцев, знакомый двор чище не стал. Дворник больше не махал метлой, а сидел на скамейке и внимательно читал газету, шевеля губами. Травин остановился возле него.
– Что там происходит в мире?
– В Горловке беда, – охотно поделился работник горкоммунхоза, – шахту завалило. Двадцать семь человек, чтоб их, раз, и нету. А всё почему, спроси меня. Вот ты с виду человек грамотный, ну и я тоже не без учёности, и скажу прямо как есть. Организация труда хромает, ежели без ума подойти к кадрам, плюнуть на дисциплину и материалы никудышные применять, вона что будет. Хряп, и нету людей, а почему, потому что начальство, оно со своей колокольни не видит, нет способностей к управлению. К примеру, товарищ Горлик, наш преддомкома, с тремя классами приходской школы, а туда же, говорит мне, как я, человек с аттестатом городского училища, должен работать. А чтобы обеспечить мётлами по нормативам, специальной одеждой и талонами на питание как жертве эксплуататорских классов, так выкуси. И вот за эти гроши я должен спину гнуть, как при царском режиме.
Увидев, что Травин после такого монолога не сбежал, а даже наоборот, уселся на ту же скамью, дворник потребовал папиросу, развернул газету на пятой полосе, и начал зачитывать монотонным голосом статью о близорукой политике в области радиовещания. Сергея хватило на две минуты.
– Такое на сухую обсуждать нельзя, – твёрдо сказал он, – тебя как зовут? Виктор? Отлично, Витя, пойдём-ка перекусим, работа не волк, в лес не убежит, а в этой статье без кружки пива не разберёшься.
[1] С. Есенин «Собаке Качалова» (1925)
Глава 3
Глава 03.
Дом под номером 9 на углу Китайской и Пекинской улиц был построен архитектором Ливиным по заказу рыбозаводчика Георгия Демби. Трёхэтажное кирпичное здание с угловой башней и решётками балконов, выполненных в виде цветочных орнаментов, одним фасадом стояло напротив японского консульства, другим выходило на трамвайную линию, тянущуюся от Тихого океана до Первой Речки. До прихода большевиков здесь располагались коммерческие магазины, ресторан и гостиница «Немецкая», а после – контора «Дальрыбпрома» и другие советские учреждения. На улице Китайской вплотную к дому 9 примыкал дом 11, двухэтажное здание старой постройки, занятый Потребсоюзом и страховой кассой, по Пекинской – бывший доходный дом, разделённый на квартиры. С западной стороны грохотали поезда Транссибирской железной дороги, а с Семёновской улицы замыкал периметр деревянный двухэтажный барак, отданный коммуне портовых рабочих. Проход во внутренний двор охраняли кованые ворота, непонятно зачем поставленные – со стороны китайского квартала, а по-местному – Миллионки, отделённой от домов железной дорогой, зайти можно было свободно. По утрам двор оживал, многочисленные работники контор и учреждений спешили на свои места, размахивая портфелями и холщовыми сумками, а в семь вечера, когда те же самые работники исчезали, почти замирал.
По штатам горкоммунхоза на придомовую территорию приходилось два дворника, но один из них повредил спину, разгружая уголь, лежал дома вот уже месяц, предоставив председателю домкома Матвею Ивановичу Горлику справку от доктора Шах-Назарова из Центральной городской поликлиники, и выходить на работу не собирался. Найти на его место никого не удавалось, – в последнее время китайцы массово уезжали обратно на родину, и места с низким заработком оставались свободными. Второй дворник угрожал бросить всё и уйти в писатели или бракёры, поскольку платили мало, а других доходов не предвиделось, даже запоздалые жильцы бывшего доходного дома, и те норовили не через ворота пройти, чтобы оставить двугривенный, а топали к подъездам по железнодорожным рельсам. Да и работал он кое-как, к тому же как минимум раз в неделю уходил в запой. К счастью, коммунары вошли в положение домкома и выделяли своих людей по графику, сам председатель домового комитета тоже иногда брал в руки метлу или скребок, но всё это были меры временные. Поэтому, когда под вечер дворник привёл своего знакомого устраиваться на работу, Матвей Иванович обрадовался. Даже собаку, которая скромно уселась возле двери, вывалив язык, не стал прогонять.
– Это где ж ты такого богатыря откопал, Борщов?
– Так, значит, друг мой, Серёга Травин, – дворник хлопнул по плечу новичка, достал из пачки папиросу, но не закурил, а тут же убрал обратно, – приехали в город, опять же человек сознательный и политически подкованный, ищет работу, чтобы соответствовать облику строителя коммунизма.
Председателя домового комитета окинул сознательного человека оценивающим взглядом. Одежда на будущем работнике метлы и лопаты была слишком чистой и аккуратной, однако на руках виднелись мозоли, а глаза смотрели прямо и открыто.
– У вас, товарищ, документы имеются? – строго, но так, чтобы не переборщить, спросил Горлик.
Документов у приятеля Борщова не имелось, но молодой человек пообещал предоставить их в ближайшее время, как только разберёт вещи и получит багаж.
– Сегодня только в ваш город приехал, поступать в экономический техникум, – сказал Сергей, – в дороге поиздержался, работы не боюсь, а на эксплуататора горбатиться не хочу. Со временем в порт собираюсь устроиться, или на Дальзавод, а пока вот ищу приработок, раз в два-три дня, очень деньги нужны. Мне, как видите, питание усиленное требуется, да и пёс вон, тоже голодный, а бросить не могу, прибился ко мне, бедолага.
– А с этим как? – Горлик щёлкнул себя по горлу, ожидая, что сейчас молодой человек начнёт юлить и врать.
– Не пью совершенно, – Травин оставался совершенно спокоен, – после контузии на фронте как отрубило, не могу. Даже глоток сделаю, дикая головная боль начинается.
– Подтверждаю, – влез Борщов, – своими глазами видел, товарищ начальник, он вот ни капли, один только чай.
– На фронте воевали? – заинтересовался председатель домкома.
– На Карельском, у Гюллинга. После контузии оправился, инвалидность сняли, так что вполне могу и работать, и учиться.
Сам Матвей Иванович воевал здесь же, в Приморье, против японских интервентов, но про Карельский фронт слышал, впрочем, как и про остальные. Ему показалось, что молитвы, которые он втайне от всех возносил последнее время, сработали – вчера двор кое-как убирал алкоголик-интеллигент, а сегодня появился богатырь, бывший фронтовик, да еще и непьющий, прямо как из сказки. Не исключено, что этот сказочный персонаж окажется лентяем и вруном, но преддомкома хотел верить в лучшее. Средства, чтобы нанять нового дворника, тоже были, для временных работников имелись отдельные фонды, из взносов жильцов и контор на содержание придомовой территории.
– Работа подённая, по причине отсутствия второго дворника, готовы взять вас до излечения оного, только с жильём у нас туго, товарищ, придётся вот, с другом вашим перекантоваться, а собачку на цепи держать, во избежание инцидентов, – честно предупредил Горлик, с тоской ожидая, что тут-то Травин и откажется.
Но новичок согласился. Оказалось, он остановился у родственников, и в жилье не нуждался. Собачка, по его словам, была мирная, на людей не бросалась и место своё знала, а вот цепь на дух не переносила.
– Условия у нас удовлетворительные, – председатель домкома решил вопрос с псом оставить на будущее, он постепенно обретал уверенность, в голосе появились начальственные нотки, – стараемся соответствовать времени, паровое отопление, опять же, и даже канализация присутствует, хоть и не везде, однако уборные чистятся регулярно. Талоны на питание коммунхоз распределяет согласно лимитов, они только ихним работникам положены, тут уж извиняйте, если смогу выбить, но не обещаю. И одёжку придётся свою использовать, потому как берём вас, товарищ, в частном порядке, но фартук и значок предоставим, это пожалуйста. Оплата за положенные восемь часов два пятьдесят, ночные дежурства по отдельному тарифу идут, рубль сорок, с разрешения адмотдела, на них коммунары подрабатывают, и тут, получается, вам беспокоиться не к чему. Спрашивать станем строго, чтобы чистота, так сказать, и порядок. Когда приступить можете?
Будущего дворника всё устраивало, даже отсутствие ночных смен, приступить он мог хоть сейчас, а именно с завтрашнего утра, за что получил пять рублей аванса, расписался в ведомости, и в сопровождении коллеги отбыл к месту хранения инвентаря. Там Травин вручил полученную бумажку Борщову в обмен на ключ от замка кладовой.
– Держи, Витя, на опохмел, за то, что словечко замолвил.
Витя глядел вслед новому приятелю влажными от чувств глазами, и когда тот скрылся из виду вместе со своим псом, бросился в пивную через дорогу. Пять рублей растянулись до позднего вечера, дворник рухнул в кровать уже во вторник, не снимая сапог, и тут же уснул. Ему снились новый сосед, разбрасывающий червонцы по идеально чистому двору, и японские солдаты, которые его, Борщова, поставили к стенке и два раза расстреляли за неубранные отхожие места. Командовал ими председатель домкома Горлик.
Сергей поднялся в пять утра, с первыми лучами солнца, и вышел на улицу. Водопровода в доме номер 9 не было, зато имелся колодец с холодной и не очень чистой водой. Когда Травин поставил полные вёдра рядом с баком, стоящим на кухне, туда зашёл высокий и очень тощий черноволосый молодой человек в чёрной гимнастёрке, подпоясанной коричневым ремнём, в руке он держал фуражку с чёрной тульей и зелёным кантом. При виде Сергея незнакомец улыбнулся.
– Привет, – сказал он, – соседка о тебе все уши прожужжала, заселился, мол, к нам жених Нюрки с собакой. А я тоже здесь живу, комнату сымаю по служебной линии. Фёдор Туляк меня кличут. Федька-по простому
– Серёга, – Травин пожал протянутую руку.
Рукопожатие у Федьки было старательно крепким, ладонь – тёплая и сухая, на гимнастёрке нашиты краповые петлицы с зелёной окантовкой. Новый сосед служил в уголовном розыске.
– Так ты сюда по делу приехал?
Фёдор смотрел на Сергея вроде как небрежно и вскользь, но пристально, Травину показалось, что он кому-то подражает. Возможно, более опытному коллеге по уголовному розыску – отсутствие щитков на петлицах означало, что выше второго разряда Фёдор Туляк пока не поднялся.
– В политэкономический поступать, ребята на желдороге посоветовали. Раньше в коммунхозе работал, но нельзя на месте топтаться, когда все вперёд идут. Здесь вот дворником пока устроился, но временно, думаю, в порту найду что-то поинтереснее, а там, с образованием, все дороги открыты будут.
– Это хорошо, – Фёдор зачерпнул воду кружкой, понюхал, – из колодца брал? Тут, брат, вода паршивая, если умыться или вот посуду сполоснуть, куда ни шло, а пить захочешь, чтобы животом не маяться, сходи на Суйфунскую между Бородинской и Дзержинского, там насосная станция выведена на шесть колонок, водица чистейшая и студёная, аж зубы ломит, всегда налить можно, хотя очередь бывает. Китайцы там берут, водоносы и для прачечных, и извозчики, ну эти уже взяли сколько надо, а граждане обычно часам к шести утра приходят, не протолкнёшься. Ладно, бывай, а то смотри, ты вон какой здоровый, надумаешь в милицию, я подсоблю, у нас вечно народу не хватает.
Травин пообещал подумать, добежал до Суйфунской, кое-как нашёл кирпичный коробок во дворе дома 22. Из шести колонок пять были заняты, вода из насоса, обслуживающего артезианский колодец, действительно и выглядела, и пахла куда лучше дворовой, хоть и отдавала немного железом, Сергей вернулся с двумя вёдрами, одно добавил в общий бак, второе оставил себе. Переоделся в купленную рабочую форму, и отправился махать метлой.
Ляпис в ночь с понедельника на вторник спал плохо. В каждом, кто проходил мимо окон полуподвала, он видел потенциального убийцу. В основном это были служащие Дальрыбпрома и Приморскпотребсоюза, а ещё портовые рабочие, возвращавшиеся со смены, но Павел Эмильевич неплохо знал теневую жизнь молодой советской республики, и вполне резонно считал, что тайный агент, которому поручено с ним расправиться, не станет выделяться среди толпы и уж точно не будет махать пистолетом направо и налево, наоборот, замаскируется под совершенно мирного гражданина. Взять хотя бы даму с собачкой, которая тявкала прямо возле окна. И собачка тявкала на кошку, забравшуюся на дерево, и дама тявкала на дворника, чтобы он эту кошку снял. Дворник не поддавался, наговорив даме такого, что она пообещала нажаловаться в домком, глаза у дамы были злые, казалось, прямо сейчас убьёт, но обошлось.
За день таких происшествий накопилось множество, Ляпис только один раз, озираясь, вышел, купил закуску и две бутылки водки, и решил больше на улицу носа не высовывать. К конторе на Ленинской улице его теперь бы на пушечный выстрел не подпустили, там наверняка стоял пост из двух-трёх бойцов ОГПУ, с приказом стрелять в любого, кто сунется. Особенно в него, Ляписа, потому что местный отдел их опергруппу недолюбливал. Толя испортил отношения с окротделом ОГПУ капитально. За женой начальника контрразведки волочился, с Матвеем Берманом, начальником окротдела, разругался вдрызг, когда тот полез в финансовые дела опергруппы. А ещё эта певичка из ресторана в «Версале», с японским лицом, о которой Петров говорил, что она якобы сексот, и выписывал на это немалые суммы, и актрисульки, тоже щипавшие фонды. Стоило оступиться, и припомнят всё. В общем, ничего хорошего от будущего Ляпис не ждал, и жалел только, что не не получилось перевестись куда-нибудь в Харьков или Баку – переводчики везде нужны, особенно опытные и с хорошей характеристикой, а кроме японского он неплохо знал немецкий. Опыт-то у него останется, а характеристика испортится напрочь. И если утром он с надеждой думал, что приедет проверяющий из Москвы и всё исправит, под вечер уверенности в этом не осталось.
Первая бутылка водки душу не успокоила, соваться в китайский квартал за курительной смесью он не решился, раскупорил вторую под вопли детей, катающих по двору обруч, и почти задремал, но портовые рабочие из дома на Семёновской устроили вечер песен и плясок под балалайку, гитару и трубу, который продолжился до одиннадцати. Этим составом они исполняли и народные песни, и фокстроты Александра Цфасмана, и джазовые мелодии Североамериканских Штатов. Ляпис несколько раз ложился, утыкался носом в одну подушку и накрывал голову второй, крепко сжимал глаза, но лишь часам к двум ночи забылся тяжёлым липким сном, из которого его вырвал металлический стук. Переводчик посмотрел на часы, которые показывали без пяти минут семь, потом в окно – через щель в занавеске виднелся огромный детина в поношенной военной куртке английского образца и дворницком фартуке, колотящий чугунной урной о бак. Урна весила пуда полтора, не меньше, незнакомец держал её легко, словно пёрышко. Вывалив содержимое, он поставил урну на место возле скамьи, взялся за метлу и начал вычищать дорожку, неподалёку стояла тележка, гружёная щебнем, по двору носился пинчер, точь-в-точь такой же, как вчерашний, встреченный возле почтамта, но может быть и другой, таких собак во Владивостоке хватало. В других условиях Ляпис вышел бы наружу, наорал на нарушителя спокойствия, пригрозил милицией, а то и револьвер достал, но сейчас он предпочитал сидеть тише воды и ниже травы. Однако голова болела отчаянно, сперва каждый удар чугуна о металл бил по вискам, словно молоточком по наковальне, вызывая тошноту и желание упасть в обморок, а теперь скрежет метлы выдирал нервы один за другим. Видимо, не у него одного, в жилом доме по Пекинской распахнулось окно, и визгливый мужской голос потребовал немедленно прекратить безобразие.
