Текст книги "Личное дело (СИ)"
Автор книги: Андрей Никонов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц)
– Чего орёшь, лишенец? – дворник сделал несколько шагов в сторону открытого окна, подбрасывая метлу в руке, словно намереваясь запульнуть её, словно копьё, – не видишь, работаю. Не мешай трудящимся.
Окно захлопнулось, из-за стекла жилец грозил кулаком. Ляпис наконец решился, приоткрыл створку буквально на ладонь.
– Товарищ, – сказал он, – нельзя ли потише? Люди спят, понимаете-ли.
Незнакомый дворник обернулся, сделал несколько шагов теперь уже в сторону Ляписа.
– Конечно, – громко сказал он, – время, гражданин, раннее, только день рабочий уже начался, скоро бюрократы пойдут, что же им, по грязным дорожкам социализм строить? Но если вот отправлюсь позавтракать на часок, то да, сделаю перерыв. Только талонов у меня нет, не отпускает коммунхоз подёнщикам. А завтрак два пятиалтынных стоит, между прочим, и это без чая с сахаром, который я, товарищ, очень уважаю.
– Хорошо, – страдальчески сказал Ляпис, – я заплачу.
Он порылся в кармане, но мелких денег не нашёл, достал два бумажных рубля.
– Ты, браток, мне возьми две бутылки баварского бархатного.
Браток наклонился, аккуратно взял деньги, помахал.
– А закусить?
Ляпис почувствовал, как к горлу подступает неприятный комок, и отчаянно замотал головой. Стало совсем плохо.
– Только уж поскорее, – прохрипел он, – сил нет.
– Сей момент, – деньги вместе со здоровяком исчезли.
В поисках пива Травин дошёл до дома 51 на Ленинской улице, здесь с семи утра работал дежурный магазин Центрального рабочего кооператива, однако заходить сразу в него не стал, обошёл дом со двора. Бежевый Шевроле серии Ф с чёрной кожаной крышей всё так же стоял возле штаб-квартиры опергруппы, рядом с ним орудовал метлой азиат в холщовых штанах и таком же фартуке, как у Сергея. Работал он быстро и ловко, разбрасывая мусор в разные стороны.
– Слышь, – Травин встал перед азиатом, привлекая его внимание, – пива где можно купить?
Тот не знал. Он вообще плохо понимал и ещё хуже говорил по-русски, жестами показал, что Сергею нужно уйти и не мешать ему работать. Молодой человек так и сделал, пройдя мимо двери и окон конторы «Совкино». Плотные шторы не давали рассмотреть, что происходит внутри, но форточка была распахнута, Травин остановился возле неё, раскуривая папиросу и прислушиваясь. Внутри кто-то ходил.
Ляпис уж было перестал надеяться, и даже чуть задремал, когда по стеклу постучали. За окном маячил новый дворник с пивом в руках, на мизинце у него висела связка солёных крендельков. Переводчик почувствовал нечто вроде благодарности, распахнул створку, протянул руки, но здоровяк, словно их не видя, шагнул через подоконник и поставил бутылки на стол.
– Пожалте, – сказал он, – с утренней наценкой взял, двадцать пять копеек за каждую сверху, и ещё, черти такие, уверяли, что это, мол, дёшево, скоро пиво будет по карточкам, как в Москве.
– Спасибо, товарищ, – переводчик, видя, что дворник уходить не собирается, подошёл к двери и взялся за ручку, – у вас, наверное, дела.
Травин тем временем свистнул, в комнату запрыгнул пёс, подошёл к Ляпису и сел рядом, глядя недобро. Переводчик потянулся к карману брюк, где должен был лежать пистолет, потом вспомнил, что колол им вчера орехи и бросил на тумбочке спальни.
– Конечно, дела, Павел Эмильевич, – сказал дворник, запирая окно, – вы от двери отойдите, и сядьте. Руки на колени, ноги расставить нешироко, и движений лишних не делайте, а то Султан вам что-нибудь отгрызёт. Или я оторву.
– Позвольте, – Ляпис попытался запротестовать, пёс глухо зарычал и прихватил его за ногу, несильно прикусил.
Переводчику было больно, обидно и страшно, он сел, послушно расставил ноги, положил руки на колени, их тут же примотали к ногам. Вокруг шеи Ляписа Сергей обвязал петлю, пропустил под сиденьем, привязал к правой лодыжке и ножке стула. Потом пододвинул второй стул, уселся напротив, достал из кармана бумажку, очки и накладные усики, которые тут же прилепил себе под нос. И уже в надетых на нос очках протянул Ляпису развёрнутый бумажный лист с фотографией.
– Позвольте представиться, – сказал дворник, – Бентыш Иван Модестович, ваш новый начальник. Я сейчас двор доуберу, это где-то час займёт, может полтора, а ты, Ляпис Павел Эмильевич, посиди и подумай, как в моей опергруппе пять трупов образовалось, а не шесть. И смотри, не дёргайся, Султан этого не любит. Да, Султан?
Пёс глухо заворчал, улёгся у ног Ляписа и прикрыл глаза, нервно подёргивая обрубком хвоста.
Глава 4
Глава 04.
Управление уголовного розыска города Владивостока находилось на Комаровской улице в доме номер 15, так что агенту третьего разряда Фёдору Туляку не пришлось долго плутать, прежде чем оказаться на своём рабочем месте на втором этаже, в фотолаборатории. Он уселся за стол, разложил негативы, и принялся их пересматривать, откладывая в сторону плохо проявившиеся пластины. В начале девятого в комнатушку заглянул агент первого разряда Леонид Гришечкин.
– Федька, чего расселся? Берсеньев велел ехать на Пушкинскую, давай, музыкант, хватай свою шарманку.
– Не шарманку, а Кодак, – Фёдор не обиделся.
Он устроился работать в уголовный розыск полгода назад, начитавшись детективных романов Конан Дойла и Ричарда Уоллеса. Действительность мало походила на жизнь хитроумных литературных детективов, преступники в большинстве случаев не изощрялись в попытке прикончить жертву, а тупо рубили её топором или стреляли из револьвера, оставляя множество следов, по которым их очень быстро находили. Случались и погони, и перестрелки, сотрудники уголовного розыска внедрялись в банды, переодевались, изображая простых жителей и подбираясь к бандитам, но Феде оставалось лишь выдвигать объектив и мечтать о том, что он тоже сможет стать одним из настоящих сыщиков.
Сейчас его оружием был не револьвер, а две американские камеры – Kodak No.1 Autographic Special на плёнке и Graflex Speed Graphic на фотопластинах. Ещё Федя очень хотел купить фотоаппарат Лейка, в который заряжали киноплёнку 35 мм, этот малыш легко помещался в карман пиджака, однако с зарплатой агента третьего разряда о немецкой машинке можно было только мечтать, а начальник уголовного розыска Глебов считал, что двух камер на одного фотографа и так слишком много.
Открытый автомобиль ждал Туляка на улице, водитель похлопывал рукой по рулевому колесу, криминалист Писаренко курил папиросу, а Гришечкин что-то втолковывал машинистке Беликовой, которая краснела и хихикала. Стоило Фёдору появиться, папироса полетела на чахлую весеннюю траву, Беликова убежала, а водитель тронул рукоятку газа, выпустив клуб сизого дыма. Машина, распугивая звуками клаксона кур и лошадей, выехала на Суйфунскую улицу, повернула на Суханова к улице Всеволода Сибирского, по ней домчалась к Орлиному переулку и остановилась у одноэтажного деревянного дома с резными наличниками и одним подъездом, возле которого стоял милиционер. При виде коллег из уголовного розыска он замахал рукой, показывая на распахнутое окно.
– Вон там, – сообщил он, когда автомобиль остановился, – там всё и произошло. Доктор Берцев внутри, а следователь велел передать, что позже заявится.
Трое агентов не спеша зашли в подъезд. Точнее, двое – не спеша, а Федя торопился, даже попытался обогнать товарищей, но Гришечкин его притормозил.
– Не спеши, всё уже случилось, в нашей работе, Фёдор, спешка дело последнее. Нам каждую деталь нужно ухватить, чтобы потом следователь не подкопался. Ну что там, где потерпевшая?
Потерпевшая лежала на кровати на боку лицом к стене, платье, пропитанное кровью, было разрезано, обнажая правое бедро, доктор из окружной больницы держал рукой повязку. Фёдор раскрыл камеру, сделал несколько общих снимков, потом крупно заснял запёкшееся пятно крови на полу, и валяющийся там же нож с костяной рукояткой, криминалист Писаренко упаковал его в бумажный пакет, надписал карандашом время, и принялся обследовать подоконник.
– В перчатках работал, – сказал Писаренко, пошевелив усами, – отпечаток хороший, рисунок нитей виден отчётливо. Ага, в шифоньере копался, и тут ничего. Федь, сними вот с этого угла. Левша. А теперь давай крупно шпингалет и вот это отверстие, надо же, вырезал в стекле дырку и через неё поднял. Чего взял-то?
– Сумочку, – сказал доктор, – говорит, когда проснулась, в шкафу шарил, а убегал, сумочку забрал.
– Я сама могу рассказать, – послышался голос женщины
Она повернула шею с красными полосами на бледной коже, и Фёдор наконец увидел её лицо. Похожа на азиатку, с высокими скулами и тонкими губами, а ещё с карими глазами, но не чистая китаянка или японка, а со смешанной кровью. Возле виска и вниз к подбородку разливался синяк, ещё один обнаружился на узком запястье. Для азиатки потерпевшая говорила по-русски слишком правильно.
– В два часа ночи я вернулась из ресторана, – продолжала женщина, – меня привёз извозчик, знакомый, номер скажу. Легла спать, проснулась, когда было ещё темно, и услышала шорох. Этот человек копался в моих вещах, я чуть было не зорала, он зажал мне рот, потом начал душить, ударил ножом. Что дальше, не помню, очнулась уже утром, попробовала подняться, кровь опять пошла, я до коридора только добралась, а там уже соседка милицию вызвала.
– В ресторане что делали? – Гришечкин аккуратно записал всё в блокнот.
– Пою. Ресторан называется «Не рыдай».
– Ага, гостиница «Версаль». А звать вас как?
– Маневич Вера.
– Отчество?
– Нет у меня.
– Ну что же, и такое случается. Фёдор, чего рот раскрыл, шею сними, видишь, душили её, и синяки крупным планом.
Федя сделал несколько снимков потерпевшей, стараясь захватить лицо покрупнее, потом и рану сфотографировал. Тем временем Гришечкин расспрашивал женщину. По её словам, в сумочке были только деньги, примерно полтора червонца, и всякая мелочь навроде зеркал и пудры. Из шифоньера исчезла шкатулка с драгоценностями – несколько колец, серьги и брошка, подарки поклонников. Маячившая в коридоре соседка, пожилая женщина, охотно рассказала, как услышала утром крики, прибежала к потерпевшей и увидела её всю в крови, бедняжку, тут же послала мужа к дворнику, а уж тот позвонил в третье отделение. Гришечкин прошёлся по соседям, никто ничего подозрительного не видел, но многие ушли на работу, и вернуться должны были только к вечеру, да и окно выходило в сквер. В больницу Маневич ехать решительно отказалась, заявила, что полежит дома, а если станет хуже, то пошлёт кого-нибудь за доктором. Врач с ней не согласился, пригрозил, что рана воспалится и потечёт гноем, но насильно увозить не стал, выписал направление в Пушкинскую рабочую поликлинику, которая принимала хирургических больных с половины третьего.
На взгляд Фёдора, картина складывалась ясная, обычное ограбление. Однако, когда они вышли из подъезда и сели в автомобиль, врач притянул Гришечкина за рукав.
– Ты послушай, Леонид Петрович, порез, конечно, опасный, и крови она потеряла существенно, но не так, чтобы без сознания валяться. На теле синяки свежие, ещё на шее небольшой прокол, словно лезвием тыкали, я бы сказал, что произошло это в одно время с основной раной, а следов борьбы нет, не сопротивлялась она. Утверждать не могу, пусть Сергей Васильевич решает, вдруг сам осмотреть её захочет, у него опыт-то поболее моего. Как заверит отчёт, отошлю с нарочным для следователя.
– Думаешь, брешет она? – уточнил агент.
– Моё дело людей спасать, а не в душе копаться.
– Тоже верно. Пусть следователь решает, врёт она или просто сочиняет, – сказал Гришечкин. – Если преступника выгораживает, может, сожитель буянил, или хахаль заревновал, певички, они вечно с деловыми якшаются, а те, чуть что, за нож или револьвер. Только от нас не убежишь, да и стекляшки, если их и вправду украли, всплывут обязательно, у китайцев или в порту.
До обеда Фёдор проявлял пластины, а потом печатал снимки. На них Вера Маневич, несмотря на следы насилия, получалась загадочной и воздушной, это и криминалист Писаренко отметил, когда зашёл карточки забирать.
– Ох, Федька, да ты никак влюбился, – сказал он, – смотри, какой портрет, словно не человека снимал, а душу. Это что, бедро? Красивое.
Фёдор покраснел, что-то промямлил, стараясь не глядеть на отпечаток с обнажённым участком тела, Писаренко усмехнулся в усы, забрал снимки и ушёл. А фотограф достал запасные карточки, положил перед собой, и чувствуя себя дураком, ещё с полчаса вместо обеда и служебных дел любовался потерпевшей.
* * *
Ляпис окончательно сдался к обеду.
Первый час, сидя на стуле рядом с собакой, он пытался придумать, что именно скажет незнакомцу. Фотокарточка на удостоверении «Совкино» была не очень чёткая, но подпись и печать выглядели настоящими, и Петров не так давно проговорился, что скоро ему пришлют замену, человека по фамилии Бентыш. Однако как выглядит Бентыш, никто, кроме Петрова, не знал, то есть только Анатолий Наумович мог точно указать, что этот человек – его преемник. Из чего следовало, что сейчас никто личность Бентыша не мог бы подтвердить, кроме руководства из Москвы, которое появится в лучшем случае через неделю.
Переводчик рассматривал два основных варианта.
Первое – Бентыш оказывался ненастоящим, тут надо было держаться осторожно, делать вид, что он, Ляпис, сомневается в Бентыше, но всё же ему верит, при первом удобном случае сбежать и сообщить куда следует.
Второе – это настоящий Бентыш. Ляпису нужно было хорошенько подумать, что именно рассказать ему, а что скрыть. И ждать проверяющего из Москвы, потому что самодеятельность в таких делах могла дорого обойтись.
Когда маленькая стрелка на настенных часах остановилась на десяти, начала ныть спина, переводчик поёрзал на стуле, пытаясь принять удобную позу, верёвка врезалась в горло, и не хотела отпускать, пока он не откинул голову назад. Так сидеть было ещё неудобнее, и теперь вместо того, чтобы готовиться к предстоящему разговору, Ляпис боролся с собственным телом, которое не желало сидеть. Тело желало пить и в туалет, от неудобного наклона шеи разболелась голова, следом подступила тошнота, мужчину вырвало на пол и немного на рубаху, пёс брезгливо переместился на полметра вправо.
В двенадцать Ляпис был готов рассказать всё что угодно, лишь бы его отвязали, и дали попить. В туалет он уже сходил под себя, мутная струйка протекла по штанине, кожаной обивке стула, и растеклась лужицей по полу. Собака, скотина такая, сидела спокойно, словно изваяние. Только раз, когда Ляпис попытался закричать, поднялась, встала на задние лапы, опершись передними о ляжки Ляписа, и оскалила зубы.
А товарищ Бентыш всё никак не возвращался.
Травин действительно не торопился – двор был не из маленьких, почти целая десятина. Он вычистил урны, перемотал метлу, починил лопату и прогнал извозчиков от подъезда «Дальрыбпрома». К девяти утра двор опустел, дети ушли в школу, служащие сидели на своих рабочих местах, глазея на Сергея сверху, из окон, портовые рабочие из ночной смены ещё не вернулись, а из дневной – спали. После десяти из дома на Пекинской появились иждивенцы. Старички неспешно прогуливались по выметенным дорожкам, останавливаясь у шахматного столика, чтобы оценить затяжную партию двух завсегдатаев. Старушки, несмотря на весеннее солнце и тёплую погоду, укутанные в платки и потрёпанные манто, с жаром обсуждали цены на базаре, предстоящее введение карточек, скверные привычки новых жильцов и фильм «Потомок Чингисхана», недавно показанный в кинотеатре «Комсомолец». Из открытых окон общежития портовых рабочих на Семёновской доносились отрывистые команды, видимо, портовики проводили утреннюю зарядку. Когда Сергей подметал дорожку возле общежития, на подоконнике первого этажа появился вихрастый малый лет двадцати пяти в майке и спортивных штанах, спрыгнул на землю, подошёл быстрым шагом, протянул широкую ладонь. Ростом он был ниже Травина на полголовы, но в плечах почти такой же широкий, мышцы перекатывались под кожей при каждом движении.
– Ваня Ряпушкин, – представился он, – из портового комсактива. Как тебя зовут, я знаю, преддомкома наш сказал, Сергей Травин, да? Ещё сказал, вместо товарища Криля теперь у нас работаешь.
– Ага, я тут временно, может на неделю-две. А Криль, похоже, надолго слёг.
– Жаль, – Ряпушкин огорчился, – Пётр Акимович как заболел, с двором чёрте что творится, Борщов, второй дворник, только пьянствует, а как напьётся, начинает буянить. Мы с ребятами делаем, что можем, дежурим по ночам, у кого смена утренняя, но свои дела тоже есть. Если нужна помощь, организую, спроси любого, где меня найти, покажут. А ещё Горлик сказал, ты в политехникум поступаешь.
– Есть такое.
– Спортом занимаешься?
– Иногда, – Травин улыбнулся, – в футбол играю, вратарём, сам видишь, половину ворот занимаю. Да ты не ходи вокруг да около, Ваня, я ж вижу, не просто так разговор завёл.
– Ну да, – Ваня улыбнулся в ответ, – у нас, понимаешь, какая ситуация, в спортклубе портовиков на Корабельной секцию спортивную хотят закрыть, по японской борьбе дзю-до, из-за малочисленности. Сказали, если полную группу не создадим, то осенью всё, амба. Вот хожу, агитирую.
– А твои-то как?
– Портовики? А никак, там, штука какая, борьбе этой учиться надо, с нахрапа не возьмёшь. Людей можно понять, других занятий много, кинематограф, лекции, опять же футбол и бокс. Вот секция бокса, та сейчас на коне, отбою нет от желающих, а мы вроде как лишние, пятеро всего осталось, ещё трое японцев ходят, из консульства ихнего, но на них надежды мало, уедут, ищи свищи. Ты подумай, как решишь, скажи, а лучше приходи, посмотришь, вдруг понравится. Занимаемся на Корабельной набережной, дом 21, между 37-м и 38-м причалами, в семь вечера, кроме среды и субботы.
– Хорошо, – пообещал Сергей, – я вообще-то приехал только вчера, осмотрюсь, может и загляну.
В окне появились несколько девушек, они переговаривались и смеялись, глазея на Травина, одна из них, беленькая, в красной косынке и свободной холщовой рубахе, уселась на подоконнике, короткая юбка задралась, обнажая бёдра.
– Эй, Ванька, опять в свою джуду агитируешь? Товарищ дворник, вы фокстрот танцуете? А танго? По глазам вижу, что да. Да отстань ты, видишь, товарищ хочет культурно развлечься. У нас в клубе каждый день после лекции танцы, товарищ.
– Вот язва эта Любка, – прошипел Ваня, – ничего, я её на активе пропесочу, будет знать, как буржуазные танцульки устраивать.
– Танцевать тоже нужно, – Травин взялся за метлу, – особенно если такие красавицы зовут.
– Так придёте? – громко спросила красавица.
– Приду. Только не сегодня, а так да, обещаю.
– Смотрите, я очень настойчивая, – Люба засмеялась, и скрылась в глубине комнаты вместе с подружками.
Ряпушкин махнул рукой огорчённо, и ещё раз взяв с Сергея слово, что тот заглянет в спортивный клуб, тоже ушёл. Кроме него, любопытных хватало, и работы тоже, только к часу дня двор наконец принял надлежащий вид, а ещё оставались тротуары и половина мостовой вокруг квартала, которые тоже теперь требовали внимания молодого человека. А ещё столовая Всенарпита предлагала недорогие обеды из двух блюд и стакана чая, Травину потребовались две порции, чтобы наесться. Когда он вернулся во двор, там, покачиваясь, в обнимку с метлой стоял Борщов. От него разило дешёвым самогоном.
– Иди отдыхай, Витя, – Сергей похлопал его по плечу, – а я Горлику вечером скажу, что ты тут за троих работал. Чердаки мне нужно проверить на предмет сохранности имущества и пожарной безопасности, ключи где висят?
Борщов ткнул пальцем в сторону кладовой, икнул, и важно удалился. Травин ещё раз обошёл двор – посторонних здесь не прибавилось, если кто и наблюдал за квартирой Ляписа, делал это с чердаков. К коммунарам смысла лезть не было, они сами бы выдали присутствие чужака, оставался дом по Пекинской улице. Сергей открыл дверь в подъезд, пропуская женщину с сумкой, поднялся на четвёртый этаж, пощупал массивный замок, ключ, который он взял в кладовой, к нему явно не подходил. Пришлось спускаться, и проделывать путь наверх снова, уже в другом подъезде. Замочная скважина заскрежетала, Травин чуть не ударился головой о балку, огляделся. Чердак был завален старыми вещами жильцов, здесь стояли коляски, шифоньер и даже пианино с одной педалью. Сюда часто забирались, участки, покрытые густой пылью, соседствовали с практически чистыми. Во двор выходило три слуховых окна на уровне пола, из ближнего к углу Китайской и Пекинской наблюдать за жилищем Ляписа было практически невозможно, среднее окно заколотили досками, у крайнего заляпанное стекло кто-то протёр, и лежал некоторое время возле него. Травин принюхался, чувствовался слабый запах табака, но ни пепла, ни окурков папирос он не нашёл. Он лёг на то же место, что и неизвестный наблюдатель. Отсюда было отлично видать и окно Ляписа, и арку, соединяющую двор и улицу Китайскую – Борщов под закуску подробно рассказал Сергею, что и как здесь устроено.
Часть цоколя со стороны Китайской занимали архив, склад галантереи и китайский магазин, а другую, выходящую на Пекинскую, ателье и фотосалон. Из квартиры Ляписа было два выхода – во двор через окно почти на уровне земли, и через дверь в длинный коридор, заканчивающийся во внутренней стене арки. Те, кто следили за Ляписом, это знали, и вчера провели здесь немало времени, но потом наблюдение почему-то сняли. Или перенесли в другое место, сам Травин именно так бы и сделал. Поэтому он вышел обратно во двор и дождался часу дня. Портовые рабочие шагали со смены, советские служащие выползли на апрельское солнце с бутербродами, варёными яйцами и сушёной рыбкой, в этой суматохе никто не обратил внимания на дворника, который открыл дверь в арке дома, и шагнул в полутёмный коридор.
* * *
– Что скажешь, Володя? – Богданов раздавил папиросу, почесал макушку.
Нейман пожал плечами. Он служил в разведке с 19-го года, сначала в Дальневосточной республике, потом в штабе 5-й армии РККА, и был опытнее своего начальника.
– Ляпис как заперся у себя, так почти и не выходил, – сказал он, – прямое наблюдение мы сняли, жильцы заметили нашего сотрудника, приняли за грабителя, чуть было до милиции не дошло. Кто ж знал, что у этой группы запасное помещение есть, мы бы подготовились заранее. Но хорошо, случай помог, наш сексот в том же дворе живёт, работает в порту, получил задание проследить.
– Как думаешь, – начальник КРО дёрнул головой, глаз зажмурился в нервном тике, – это он всех прикончил?
– Петрова – навряд ли, того, понимаешь ли, пытали, а Ляпис в это время где-то шлялся, как он говорит, и проверить это нетрудно. А вот остальных, да, вполне мог, заранее подсыпал мышьяк в сахар и соль, а потом уехал. Но там и посторонние отметились, замок вскрывали отмычкой, да и среди мертвецов не всё гладко было. Если считать, что трое отравленных – дело внутреннее, то мотив примерно известен, муж приревновал Чижову к любовнику, или его к ней, и решил заодно сам счёты с жизнью свести. Судя по числу приборов и замерам, как указал эксперт, температуры в кишечнике, в субботу поздно вечером трое отужинали, и легли спать, яд подействовал не сразу, так что Петров и его помощница, когда вернулись в ночь на воскресенье, мертвецов не заметили, но и есть ничего не стали – в их желудках совсем другая пища найдена. Потом их тоже их убили, а те трое к тому времени помочь им ничем не могли. А ещё, вот тебе версия – у Станиславской был муж, который хотел отомстить Петрову, но выманить в нужное место не смог, и тогда отравил остальных, чтобы не мешались. Это только то, что сразу в голову приходит.
– Ты прям страсти мавра рассказываешь, как пить дать, тут не простое бытовое убийство, а с делами Петрова связано, он ведь единственный из бывшего Дальневосточного сектора ИНО остался, оттуда наверняка что-то тянется.
– Тоже согласен. Как думаешь, может, покопать чуток?
– Из Москвы распоряжение пришло, до прибытия их представителя, трупы доставить в наш морг на сохранение и осмотр экспертом Виноградским, что мы, собственно, уже сделали, и даже получили его заключение экспертное, которое ты читал. Квартиру осмотреть, отпечатки снять, и это мы обеспечили, хоть и впустую, важного ничего не нашли. Контору закрыть, документы и всё остальное опечатать без описи, передать с охраной в Хабаровское полпредство, Ляписа не трогать, что бы с ним не случилось, но из виду не упускать и в помещение обратно доступ не давать. Так что да, покопаем, – Богданов улыбнулся, подмигнул приятелю, опять дёрнулся в нервном спазме, – скорее всего, кто-то из коллегии приедет, и всё окончательно прикроет, как и собирались в прошлом году, ну а что останется, нам отдадут. Люди мы не гордые, берём что есть, да и неправильно это, если постоянно друг другу дорогу переходим.
– Ещё одна деталь, – Нейман стукнул карандашом по столу, – некоторых документиков нет в наличии, например, по личному составу. Мелочь, а непонятно. По всему, в конторе тоже порылись, не очень аккуратно, так что кое-какие следы остались. Что пропало, что нет, спросить теперь не у кого, ну кроме Ляписа, которого трогать нельзя, да и он почти ничего наверняка не знает, но из-за этой пропажи то ли двух, то ли пятерых убили, так что взяли что-то важное.
– Так опечатано же, как узнали, что пропало?
– Бумажка отвалилась, – усмехнулся особоуполномоченный, – защёлку заело, дверь распахнулась сама, пришлось проверить, всё ли на месте.
– Узнают, несдобровать нам, – Богданов нахмурился, но вид у него был довольный. – Есть что интересное?
– Может и есть, – задумчиво протянул Нейман, – только всё больше по кинопрокату. Говорю тебе, порылись там, сейф опять же раскрыт, и пустой, так что, если и было что важное, давно в другом месте. Может, на Ляписа надавить? Он бы у меня быстро раскололся.
