Текст книги "Личное дело (СИ)"
Автор книги: Андрей Никонов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)
Глава 14
Глава 14.
До Травина очередь дошла к половине одиннадцатого, агент Гришечкин, баюкая оттопыренную губу, аккуратно записал, что работает свидетель дворником по договору, проживает на улице Комаровского, в доме 9, и знаком с покойным по причине неуёмного пьянства последнего. На бумагу легли и поход Сергея за пивом ранним утром, и вынос стульев, которые Ляпис якобы решил заменить на новые, и то, что Травин видел его не далее, как во вторник вечером живым и невредимым на Московской улице, когда гулял с собакой на кладбище.
– Встретил, окликнул его, а этот прохвост, взял и юркнул в какой-то подъезд, вроде как корейцы там. Мне это показалось странным, человек в командировку уезжает, ключ оставил, а сам без вещей да по сомнительным заведениям.
– С чего ты решил, что заведение сомнительное? – заинтересовался Гришечкин.
– Так понятно же, я туда зашёл, спросил, что за место, мне и сказали, национальный клуб для членов профсоюза швейников. Корейский, кажется, как точно называется, не помню. Внутрь не пустили, вроде как только по приглашениям, а люди шастали туда совсем не корейского вида, кто на машине, кто на извозчике, и из окон джаз звучал и запахом еды несло. А я голодный, между прочим, тогда был, учуял бы за километр.
– Почему в милицию не доложил, раз такие соображения появились?
– Я дворником по найму работаю исключительно в дневное время, в штате комхоза не состою, бесплатных талонов на питание не получаю, не мои это обязанности – за порядком следить. Если бы преступление увидел, не только бы сообщил, но и вмешался, а танцующие и жующие люди опасности не представляют.
– Хата с краю, значит, и трава не расти. Нет в вас сознательности, гражданин Травин, – проворчал агент. – А ключ где?
– Валяется дома у меня. Кому теперь отдать?
– А это, гражданин Травин, будет зависеть от найденных улик. Ничего добавить не хотите?
– Хочу. В квартире гражданина Ляписа револьвер видел, но трогать не стал.
Гришечкин и это записал, уточнил, в котором часу Травин видел потерпевшего, потом в сопровождении Писаренко поднялся на чердак дома по Пекинской. Криминалист снял отпечатки пальцев не только со стульев, но и с прочей мебели, на всякий случай, и заявил, что кресло и стулья хорошие, за исключением двух – одного сломанного, и ещё одного, испорченного дурно пахнущей жидкостью, и что стоит их поставить на прежнее место, для наглядности. Агент был с ним согласен, Сергею пришлось нести мебель обратно в квартиру Ляписа и показывать, откуда он стулья брал. Гришечкин хотел ещё вопросы задать, но из свидетелей выстроилась целая очередь во главе с Борщовым, который вспомнил новые подробности и жаждал поделиться ими с сотрудниками уголовного розыска, так что от Травина отстали.
– Так вот где ты работаешь, – Фёдор делал снимки сразу на две камеры, – надо же, какое совпадение.
Тон у соседа был саркастическим, и смотрел он на Сергея исподлобья.
– Мне этот жилец сразу показался подозрительным, – Сергей предложил фотографу папиросу, тоже закурил, – во-первых, книжки у него на китайском языке, а во-вторых, револьвером он мне грозил, если пива не принесу, правда, расплатился потом, но осадочек-то остался, в-третьих, по злачным местам шлялся.
– А на карточках, которые я тебе показывал, не узнал, значит?
– Узнал, – вздохнул Травин, – но говорить не стал. Я думал, из блатных кто, или из ваших, у других откуда оружию взяться. Коли из блатных, то его не жалко, а если из ваших, то вы сами первые бы и узнали, я-то зачем. Да и не с руки мне было к вам бежать.
– Почему?
– Видишь ли, Федя, я, оказывается, последний, кто его живым видел, ну кроме как эти люди в китайской забегаловке.
– Корейской.
– Один хрен. Только затаскают меня теперь к следователю, а что я ему скажу? Я этого Ляписа знал всего два дня, и уже главный подозреваемый. К жизни человека не вернёшь всё равно, и без меня нашлись те, кто увидел и позвонил. Он от чего помер-то?
– Наркоман, – мрачно сказал Федя. – Но это между нами.
– Значит, из блатных.
– Не верю я тебе, – упрямо сказал Туляк, – я думал, мы товарищи, а ты вон оказывается какой. Скрываешь, врёшь, извиваешься. Что ты ещё не сказал?
– Ладно, – Сергей огляделся, словно проверял, не подслушивает ли кто, но остальные были заняты, агенты уголовного розыска опрашивали свидетелей, а свидетели рвались всё рассказать, – женщина, которая на карточках у тебя – её зовут Вера Маневич, она в столовой «Версаля» поёт, и этот Ляпис ей угрожал. Я спросил, почему, она сказала, что её знакомый по фамилии Петров что-то взял у него и не вернул. Только это строго между нами.
Фёдор захлопал глазами, поглядел в сторону Гришечкина, словно ища совета, но тот был занят с какой-то дамой в модной шляпке. В фотографе боролись агент уголовного розыска и мужчина, очарованный красивой женщиной, служебное и личное.
– Опять врёшь!
– Не веришь, её спросим.
– А я ведь спрошу!
– Только, – Сергей тоже посмотрел в сторону агента первого разряда, – своих пока не привлекай, если особой нужды нет. Вера боится, что его подельники с ней и её ребёнком расправятся, а защищать её вы круглые сутки не станете.
– Если надо, я возьмусь, – горячо возразил Федя.
– А работать кто будет? Или ты всё бросишь, и рядом с ней будешь сидеть? Пока вы её не трогаете, опасности немного, но стоит вам Веру затаскать по следствию, и я за её жизнь ломаной копейки не дам. В общем, Фёдор, сам решай, как поступить. Хочешь, расскажи старшему товарищу, он подскажет, что делать, или с Верой поговори. Я, со своей стороны, сделал что мог.
Версия Травина была шаткой, на месте Фёдора он бы себя спросил, как успел за несколько дней познакомиться с певичкой и стать её лучшим другом, на это он подготовил ответ, мол, хотел заселиться в гостиницу, мест не оказалось, там и познакомились, но у Туляка всё в голове перемешалось, и вопрос он задал другой.
– И Ляписа бы убил?
– Ну не до такой степени, – примирительно сказал Сергей, – это уже преступление. Грань, которая отделяет добропорядочных граждан от воров и блатных.
– А ты, значит, добропорядочный?
– Да.
Федя было хотел сказать нечто, судя по его физиономии, колкое, но тут, заметив, что фотограф о чём-то спорит с дворником, к ним подошёл Писаренко. Криминалист закончил рыться в квартире Ляписа, достал из вощёной бумаги бутерброд с маслом и сыром, и проглатывал кусок за куском.
– Что обсуждаете? – спросил он, выбросив комок бумаги в урну и вытирая жирные пальцы о заляпанный пиджак.
– Ничего, – Федя недовольно сплюнул.
– Фёдор – мой сосед по квартире, – объяснил Травин, – возмущается, что я к нему сразу с Ляписом не пришёл.
– А чего не пришёл?
– Оно мне надо?
Писаренко понимающе рыгнул, достал папиросы, втянул в себя табачный дым.
– У следователя вопросы будут обязательно, – произнёс он, – так что вы, гражданин, никуда далеко не отлучайтесь. А не замечали ли посторонних в квартире?
– Нет.
– Угу, – криминалист швырнул окурок на траву, и отошёл, словно потеряв интерес.
Сергей посмотрел ему вслед. Теоретически, вооружившись микроскопом, криминалист мог бы заметить, что квартиру Ляписа вскрывали отмычкой, но действовал Травин аккуратно и был уверен, что следов не оставил. А отпечатки его пальцев были только в первой комнате, там, откуда он на виду у всего двора доставал мебель, в спальне молодой человек рылся в перчатках.
– Захочешь Веру спросить, в «Версале» номер тридцать три, – быстро сказал он фотографу, – там она сейчас живёт, в гостинице безопаснее. Ну а если соберёшься своим коллегам сообщить, дело твоё, и решать тебе. На твоём месте я бы так и поступил, всё же служба важнее каких-то там певичек.
* * *
– Ты чего такой задумчивый, Туляк? – Гришечкин прислонил губу к холодному стеклу, чувствуя приятное онемение.
– С дворником схлестнулся, – ответил за фотографа Писаренко, который держал на коленях коробку с изъятыми из квартиры Ляписа вещами, – знакомые они по квартире. А собачку видел? Знатная, такую запросто так не отхватишь. Странный он человек, этот дворник, держится слишком независимо, себе на уме, и не пьёт совсем. Я с преддомкома о нём побеседовал, тот как только Травина не хвалит, готов хоть завтра его к себе помощником брать, а то и на своё место. Матвей Иванович человек заслуженный, он в разведке служил в Гражданскую, японцы его расстреливали, и не расстреляли, так что в людях разбирается.
– Так это твой приятель, а, Фёдор?
– Не приятель, а сосед, – мрачно сказал фотограф, – он карточки видел в среду, я ему показывал, а сообщать не стал. Любой бы на его месте в милицию побежал, а этот… Как только Земля таких носит.
Улыбнулся даже водитель, Писаренко усмехнулся в усы, Гришечкин так вовсе рассмеялся.
– Недоверие к милиции у наших граждан в крови, боятся люди, что если придут, только хуже будет, как с царских времён шло, так и осталось, это в Москве или в Ленинграде советская власть уже двенадцать лет, а у нас только семь, медленно изживаем прошлое. Да что там, полгорода спит и видит, как американцы вернутся, им собственный покой и имущество куда дороже общественного.
– Да что вы такое говорите, – Туляк от возмущения аж задохнулся, – да если они только сунутся, мы им наваляем.
– Конечно, наваляем, это я так, преувеличил, – примирительно сказал Леонид Петрович.
– Думаешь, он Ляписа убил? – лениво поинтересовался криминалист.
– Нет, только говорит неправду. Во-первых, встретил он его не до борделя, а после, полумёртвого, дожидался зачем-то, а потом на кладбище оставил уже покойником. Помнишь, что Виноградский написал в отчёте о вскрытии? Кто-то этого Ляписа пытался спасти, но не смог, и был этот человек большой физической силы, и ладони, что синяки оставили, как раз такие, как у Травина. Вот я и думаю, что-то между ними произошло, а что, дворник не говорит. И второе, сам этот Павел Эмильевич – личность странная, с револьвером спит, книжки на китайском языке читает, что для работника Госспичсиндиката по меньшей мере подозрительно. Хоть следователь и утверждает, что сам на себя руки наложил в припадке удовольствия, чую, дело серьёзнее гораздо.
– В ОГПУ сообщишь?
– Сначала Берсеньеву, через голову начальства прыгать нельзя, а там пусть Андрей Леонтьевич решает, – и заметив возмущённый взгляд фотографа, добавил, – кстати, Федя, ты вот что сделай, к дворнику присмотрись повнимательнее, рядом ведь живёте, поговори за чаем там или водочкой, вызови на откровенность. Что ты морщишься? Хочешь оперативной работы, так это её часть, с людьми беседовать, сведения выуживать, они не хотят говорить, а ты добейся, ужом пролезь, стань своим в доску, и разговори, вдруг новые факты всплывут. Комнату его надо обшарить поскорее и обязательно сегодня, ну как найдётся чего, только незаметно. Вася Лейман хорошо если на месте, с ним поедешь, заодно посмотришь, что к чему, поучишься, он опытный и глаз у него наметан.
* * *
Фотокарточки в секретно-информационный подотдел должны были доставить к восьми утра, но выпускающий редактор задержался, и отдал курьеру оригиналы только к половине десятого, через полчаса они вместе с десятью номерами «Красного знамени» были у Белодеда. На четырёх карточках лицо засняли с разных ракурсов, уполномоченный действовал по инструкции – отдал в техлабораторию на фотокопирование для каждого из подразделений. Отпечатки были готовы только к двум часам дня, вернулись к Белодеду, тот разложил их по шести папкам вместе с номерами «Красного знамени» – для КРО, своего подотдела, оперативного, особого, экономического и специального, а оригиналы в отдельную папку, для архива, вызвал помощника, и велел разнести по кабинетам, слабо надеясь, что это принесёт какую-нибудь пользу.
Борис Богданов в это время спорил с Нейманом, который считал, что Ляписа надо искать.
– Сексот сказал, он уже пару дней не появляется, – горячо утверждал Володя, – карточки мы по пограничным пунктам разослали, куда он, по-твоему, в тайгу подался?
– Может, в Москву?
– На желдорвокзале спрашивали, они вроде видели такого, но в поезд не садился, может, прощупывал возможность, на морском он не появлялся. Говорю тебе, дело тут нечистое.
– Из коллегии приедут на следующей неделе, не торопятся они.
– За это время чего только не произойдёт.
– Владимир Абрамыч, ты не нагнетай. Лучше на японце сосредоточься, связи его подними, вдруг кто-то из наших подопечных замешан. Что тебе, Машенька?
В комнату влетела его жена, размахивая светло-коричневой папкой, она швырнула её на стол, но от нетерпения не стала ждать, пока муж её раскроет, сама развернула обложку, ткнула пальцем в фотокарточку, прикреплённую к газете.
– Гляди.
Нейман выругался.
– И давно он лежит?
– Со среды.
– Чёрт, я ж его почти увидел, Виноградский мне говорил, что привезли мертвеца из угрозыска, неопознанного, я ещё на него смотреть не стал, думал, очередной жмурик. Да, прошляпил я, признаю.
– Все мы хороши, – примирительно сказал Богданов, – Машенька, позвони в уголовный розыск, справься об этом человеке.
Маша стояла, уперев руки в бока, и насмешливо смотрела на мужа и его коллегу.
– Уже сделала, – сказала она, – с Андрюшей Берсеньевым поговорила, что это наш интерес, так он всё мне рассказал и обещался помочь. Адрес на углу Пекинской и Китайской они знают, потому что уже с утра там всё подмели, нашли оружие и книги на иностранном языке, помещение оформлено на Приморское отделение Госспичсиндиката, а узнал вашего Ляписа тамошний дворник. Только откинулся он не дома и не запросто так.
Богданова замолчала, сжав губы.
– Машенька, не томи, – взмолился начальник КРО, промокая лоб носовым платком.
– Ляпис ваш в одном борделе отметился, на Московской улице, там он удовольствий искал во вторник вечером, после чего помер от лошадиной дозы то ли морфина, то ли чего посерьёзнее. Берсеньев говорит, обкололся какой-то гадостью, причём вроде как не сам, отчёт судмедэксперта и материалы, готовые для следствия он нам пришлёт, потому как следователь Бубенец сказал, что всё равно дело гиблое и искать нечего по причине небрежности угрозыска и естественной смерти потерпевшего, а выводы эксперта ему кажутся ошибочными.
– Так и сказал? – удивился Нейман.
– Вы же не знаете! Ихний агент Гришечкин с помпрокурора Беликовым подрался из-за жены этого самого Беликова, Беликов его так разделал, что любо дорого посмотреть, и теперь все дела, которые от Гришечкина идут, велит перепроверять и если что, отправлять обратно с замечаниями, чтобы этого павиана уволить к чертям. Но, товарищи дорогие, газета по всему городу разошлась, неровён час и другие появятся, из киношников, например, потребуют опознания. Так вы карточки сделайте новые, а старые спрячьте, и ничего без команды из Москвы не предпринимайте, а то только хуже получится. Я вас знаю, дай только волю, наваляете дел, а потом расхлёбывать
Борис Богданов скорчил физиономию, показывая, что сам решит, как поступить, но тут же спохватился и одобрительно кивнул – Машу следовало похвалить. Совет жена дала дельный, не стоило пока объявлять сотрудника «Совкино» мёртвым, покойника надо загримировать и в таком виде сфотографировать заново, для любопытствующих. И Виноградского тогда не нужно лишний раз беспокоить, эксперт заключение составил, и Борис Давыдович был уверен, что сделал тот свою работу добросовестно. Да и соблазн отстраниться и посмотреть, как ИНО опозорится в очередной раз, был слишком велик, хотя чувство долга твердило совсем другое.
– Мария Ильинична, – льстиво сказал Нейман, поднимаясь со стула и целуя Богдановой руку, – вот что бы мы без вас делали.
– При умной женщине, – веско произнесла Маша, – и мужчина может стать умным человеком.
Глава 15
Глава 15.
Ким Иль-нам родился в день, когда две империи – японская и российская, подписали мирный договор в Портсмуте, штат Нью-Гемпшир, САСШ. По итогам войны Японии достались юг Сахалина, часть Манчжурии и российские владения в Китае, а через пять лет – вся Корея. В 1918-м японцы вторглись в Амурскую область, где жила семья Ким, карательные отряды под предлогом борьбы с партизанами планомерно уничтожали мирное население. В феврале 1919 года у Ким Иль-нама было трое братьев – один старший и двое младших, три сестры и мать с отцом. В марте двух братьев, сестёр, самой младшей из которых было шесть, и родителей, японцы заперли в их доме в деревне Сохатино и сожгли заживо. В память об этом дне оставшиеся в живых братья Ким сделали одинаковые наколки на шеях, а потом принялись убивать интервентов, преимущественно пленных, в качестве трофеев оставляя засушенные уши и глаза, их они старались отрезать, пока жертва была ещё жива. На предплечье они ставили крестики, китайский иероглиф, обозначавший число 10 – убитых японцев братья считали десятками. На предплечье Ким Иль-нама красовалось два таких крестика, и он уже готов был наколоть третий, когда война закончилась.
Корейская диаспора Владивостока и окрестностей в начале 1920-х насчитывала десятки тысяч человек, братья Ким в ней растворились, но не потерялись, приобретённые на войне навыки помогали и в обычной жизни, особенно в годы НЭПа. Но теперь, когда частному капиталу закручивали гайки, способов добычи денег становилось всё меньше, а свободного времени – больше, и можно было поработать для души. Например, как на этой неделе, когда Иль-нам утопил японца. Что тот сделал нанимателям, корейца не интересовало, главное, он отвёл душу, погрузив голову жертвы в морскую воду, жаль, что уши отрезать не позволили. Но Ким знал, где хранят тело, и пообещал себе сделать это при удобном случае.
Хромой не был ни корейцем, ни японцем, Ким Иль-нам не чувствовал вины, когда ему предложили денег за то, чтобы переметнуться на другую сторону. И сейчас он думал не о том, что кого-то предстоит убить, а о том, что мелкий дождь, который зарядил с полудня, похоже, перерастёт в ливень или даже грозу, и придётся добираться в город по раскисшей дороге.
– Где его черти носят? – спросил он у своего напарника, высматривая дорогу через старый оптический прицел.
Нужный человек должен был появиться ещё до трёх часов дня. Старую военную дорогу окружали сопки, поросшие лесом, двухэтажное кирпичное здание, которое использовалось комхозом для ремонта техники, стояло на перекрёстке в трёхстах метрах, и было полностью закрыто деревьями, да ещё туман, хоть и редеющий, но служил дополнительной преградой от любопытных глаз. Зоопарк с понедельника по субботу работал до часу дня, немногочисленные посетители давно разъехались, и осыпанная щебнем дорога длиной в триста метров, которая вела от входа до перекрёстка, была пуста. Встречающие сидели под крохотным навесом на скамейке, на которой обычно сидел билетёр, и по очереди выходили, чтобы проверить, не появился ли гость. Навес почти не спасал от дождя, косые капли летели прямо на встречающих.
– Наверное, не придёт уже, – со злостью прошепелявил напарник по кличке Петля, он имел личные счёты к тому, кого они ожидали, и всю его обычную рассудительность словно ветром сдуло, – испугался, сволочь. Давай уйдём?
– Ждём, – коротко ответил Ким.
– Так дождь же, я и так вымок весь, может, хотя бы в беседку спрячемся вон там, возле клетки.
Напарник Кима оделся не по погоде в выцветшее драповое пальто с латками на локтях, холщовые тонкие брюки, заправленные в сапоги, и фуражку без кокарды, рожа у Петли была отёкшая, в синяках.
– Приказа уходить не было.
– Ну ты как хочешь, – Петля поднялся, опираясь на винтовку, видно было, что двигается он с трудом, – а я почапал.
– Старухе сам объяснишь, почему ушёл? – насмешливо спросил кореец.
Петля выругался, и опустился на скамью. Крупная капля сорвалась с дырки в навесе, и упала ему на нос, мужчина чихнул, машинально вытер сломанный нос, ойкнул от боли, на руке осталась кровавая полоса. Он поискал по карманам, чем бы заткнуть ноздрю, но кроме папирос, ничего не нашёл. Кореец следил за ним равнодушно, не пытаясь помочь.
Ещё через десять минут дождь пошёл сильнее, вода лила с навеса ручьями, Ким, когда выходил, натягивал кожаную куртку на голову, драповое пальто Петли промокло почти насквозь. И когда тощий бандит готов был наплевать на приказ и сбежать в тёплое место, на дороге показался извозчик. Крытая кибитка доехала до небольшой площадки, от которой расходились мощёные тропинки к клеткам и вольерам, и высадила пассажира.
* * *
Противный дождь зарядил с полудня, стоило работникам уголовного розыска уехать по своим делам. Ещё час Сергей под моросью пытался привести ворота в порядок, но потом плюнул, разыскал Горлика, предупредил, что сегодняшняя смена окончена, и придомовая территория теперь в надёжных руках Борщова.
– Да уж какая сегодня работа, – Матвей Иванович перебирал бумажки, – одно безобразие. Но в понедельник, товарищ Травин, очень вас жду. Тут мой товарищ, он в уголовном розыске работает, о вас справлялся, так я дал вам отличную характеристику.
Сергей преддомкома поблагодарил, и отправился домой, переодеться. Когда он натягивал брюки, за дверью послышался шум, Султан навострил уши и зарычал. Молодой человек выглянул в коридор, и обнаружил рядом со своей комнатой Фёдора вместе со своим ровесником, низеньким крепышом с русой курчавой шевелюрой, носом-картошкой и бородавкой на лбу. При виде Травина оба отпрянули назад, а Федя смутился.
– Мы тут с товарищем чаю зашли попить, – сказал он.
Таких товарищей Сергей навидался, когда служил в МУУРе, он попросил подождать совсем немного, застегнул рубашку, накинул пиджак и плащ, взял портфель и распахнул дверь.
– Только аккуратно, – попросил Травин, – будете рыться в ящиках, положите всё на место, как было, а мы пойдём, не станем вам мешать.
Туляк покраснел ещё сильнее, хотел что-то возразить, но его товарищ кивнул головой, шагнул через порог.
– Василий Лейман, агент второго разряда, – представился он, – могу я ваши документы посмотреть, гражданин?
И с минуту изучал удостоверение личности.
– Куда направляетесь?
– С собачкой прогуляюсь по Ленинской, а то ему тут побегать негде.
– Под дождём? Впрочем, это ваши дела. Если не возражаете, мы начнём, – Лейман протянул книжечку, – или вы всё с собой уносите?
Под бдительным взглядом агента Сергей выложил на кровать портмоне, носовой платок, расчёску и ключ от комнаты, а из портфеля – рабочие штаны и полотенце.
– Постирать отдам, – объяснил он, встряхнув перевёрнутый портфель над кроватью, – но, если хотите, могу оставить.
Лейман тщательно проверил отделения портфеля, пересчитал деньги в портмоне, Травин для наглядности вывернул карманы, из которых вывалились билеты в Пушкинский театр и два гривенника, сделал приглашающий жест, мол, не стесняйтесь, и ушёл в сопровождении добермана, который вёл себя всё это время спокойно. По Фёдору было видно, что всё происходящее ему неприятно, да и Лейман, при всей своей невозмутимости, тоже чувствовал себя не в своей тарелке. Стоило Сергею захлопнуть входную дверь, он нервно рассмеялся.
– Вот это фрукт, словно ждал нас здесь специально, и глазом не моргнул, ко всему собака-то какая, другая бы хвостом виляла или рычала, а эта сидела и зыркала. Ну что, Федя, интуиция мне подсказывает, что ни черта мы тут не найдём, но всё же, для порядка, осмотреться стоит. Начну со шкафа, а ты пока стенки простукай. Мысль у меня вертится насчёт соседа твоего, поймать только не могу, с собачкой связано.
За агентов Травин не беспокоился, даже если найдут под баком деньги и куртку, озаботятся лишь тем, откуда у дворника столько денег. Время неумолимо сжималось, мелкие помехи Сергея не волновали, но для спокойствия он направился прямиком в «Версаль».
Вера на стук не ответила и молодого человека внутрь не впустила, ключ торчал в скважине. Женщина была в номере, Травин через щель слышал её дыхание. Он коротко рассказал о своём разговоре с Туляком, спустился вниз, там у конторки сидел Степан.
– Съездов больше не намечается? – поинтересовался у него Сергей.
– Железнодорожники в воскресенье заедут, свободных номеров снова не будет.
– А сейчас есть свободные? Мне на день-два, больше не надо.
– На третьем этаже, – портье посмотрел в тетради, – номер пятнадцать, одна комната, без ванны, но уборная есть. Три семьдесят шесть, ещё восемьдесят копеек постельное бельё и двадцать шесть – гостиничный сбор, в воскресенье утром нужно будет съехать.
– Отлично, прямо сейчас туда отправлюсь, – Травин заплатил сколько требовалось, показал удостоверение личности, откуда Степан переписал его имя в конторскую книгу, забрал ключ. – А что с Верой? Я стучу, не открывает.
Степан огляделся, нагнулся, приблизившись к Сергею.
– Человек к ней заходил, – сказал он, – азиат, вроде кореец, коренастый такой, в хорошей одежде, и ботинки американские. Пробыл с полчаса, оставил два целковых, после этого Вера сама не своя была.
Травин достал три рубля, пододвинул портье.
– Вот здесь у него наколка была? – он показал на шею.
Степан кивнул.
– Что ещё? – Травин улыбнулся, словно нашёл подтверждение какой-то мысли.
– Милиция приходила, спрашивала про вас. Точнее, про Веру, но и про вас.
Щеки Стёпы предательски покраснели, из чего Сергей сделал вывод, что служащий сам всё разболтал.
– Как выглядел этот милиционер?
– Низкий такой, вихрастый, нос большой и круглый, на лбу бородавка.
Описание точно подходило под сегодняшнего незваного гостя.
– Такие вещи докладывать – твоя обязанность, так что правильно поступил, – успокоил портье молодой человек, – если спросят ещё раз, скажи, мол, Травин Сергей Олегович, а где теперь проживаю, ты знаешь. Номер 15-й. Поинтересуются, зачем мне в гостинце жить, так скажи, на время обыска.
Оставив Степана в раздумьях, Сергей поднялся на третий этаж, оставил в номере штаны, и по чёрной лестнице вышел сначала в подвал, а оттуда – на улицу. Дождь не прекращался, маленькая стрелка на часах уткнулась в двойку, большая в число 15, Травин посмотрел на небо, и отправился обедать.
Перед ним стоял трудный выбор – или бросить всё, и перейти на нелегальное положение, или никуда не прятаться и ждать, что же дальше произойдёт. Первый вариант означал, что он заранее признаёт себя виновным, и искать его станут тщательно, а в городе затеряться труднее, чем в сельской глуши. Второй вариант был более рискованным, но здесь многое зависело от того времени, за которое к делу Ляписа плотно подключится ОГПУ. Со спецификой работы отделов Главного политического управления СНК Сергей был знаком гораздо хуже, чем с работой уголовного розыска, но общее представление имел. Как только местный отдел узнает, что ещё один, последний член опергруппы ИНО мёртв, он запросит инструкций у московского начальства – ИНО напрямую подчинялось коллегии ОГПУ, и даже на местах действовало практически изолированно от других отделов, о чём ему Меркулов сообщил не так давно.
У уголовного розыска на Сергея почти ничего не было, это наглядно показало поведение агентов, иначе его давно бы уже в камере закрыли. Наверняка судмедэксперт дал заключение о смерти Ляписа от слишком большой дозы наркотика, а закрытый корейский клуб свидетельствовал в пользу того, что переводчика до него проследили и внутри что-то нашли, или кого-то. В ближайшее время и до Маневич доберутся, что она рассказала корейцу с наколкой, Травин не знал, но догадывался.
Поэтому к трём часам дня он на встречу не поехал. До половины четвёртого читал газету в чайной, и только тогда взял извозчика, с которым договорился за полтора рубля прокатиться к зоопарку.
– Там поди никого уже нет, – извозчик уверенно правил по Ленинской улице, то опережая трамвай, то отставая от него, – глухие места, одно название Гнилой угол.
– С чего это его так прозвали? – поинтересовался Травин.
– Так туманы там по утрам такие бывают, что дальше руки не видно, оттого и Гнилой, – охотно пояснил возница, уворачиваясь от пешехода, – на сопках ещё кое-как видно, а в низинах потеряться можно. Сейчас-то, днём, ещё разглядишь чего, а утром даже и не суйся.
– Как же тогда зоопарк работает, если туда никто не доедет?
– А вот так и работает, – извозчик сплюнул, – баловство это, животина работать должна, пользу приносить, а не в клетке почём зря жрать. Правда, медведь там есть, вот он забавный, кинешь ему бублик там или кусок сала, так он на спину ложится, мёртвым притворяется. Вот смотри, гражданин хороший, ипподром мы проехали, и вон там туман начинается.
И вправду, часть дороги была погружена в кисель из крохотных капель воды, стоило заехать туда, как влажный воздух заполнил лёгкие, извозчик зажёг фонарь, который кое-как рассеивал туман, и правил уверенно, но чуть было не проехал нужный поворот, который находился на возвышении. Здесь видимость была получше, но всё равно, лошадь по инерции пробежала с десяток метров, потом повозка разворачивалась, копыта захрустели щебнем, и наконец Сергей добрался до нужного места. Где-то в мареве кричали птицы, влага, проникающая в лёгкие, пахла плесенью, затхлой соломой и навозом, а ещё отчего-то сдобой. Гостя ждали – невысокий тощий мужичок по кличке Петля, которому Травин выбил два или три зуба совсем недавно, сидел под крохотным навесом, пытаясь уберечься от усилившегося дождя. Сергей отпустил извозчика – тот, посмотрев на встречающего, торопился от места встречи побыстрее убраться, и показал открытые ладони.
– Меня Хромой ждёт, – сказал он, подойдя почти вплотную к навесу.
– Велено проводить.
Петля вылез наружу, с ненавистью зыркнул на Травина, ткнул револьвером в сторону флюгера в виде журавля, парящего над туманом, и когда Сергей двинулся в указанном направлении, заковылял за ним. Ему очень хотелось выстрелить, спина обидчика заманчиво маячила впереди, но он сдерживался, представляя, что с этой сволочью сделают через несколько минут. Метрах в тридцати в стороне, стараясь казаться незамеченным, крался кореец.
* * *
– Высокий, здоровый как бык, с собакой шастает, – Лейман замер над выдвинутым ящиком, – Федя, это же он. Ну точно он!
– Кто? – фотограф простукал одну стену, и принялся за противоположную, – прощенья проси, Аграфена Степановна, это товарищ мой с работы, вот, комнату обыскиваем.
Хозяйка квартиры, заглянувшая посмотреть, что происходит в комнате жильца, всплеснула руками.
– Как обыскиваете?
– По служебной надобности, в отношении жильца вашего.
– Это что же делается, кого ж я приютила, – заголосила старушка, – убивец никак? Я так и знала, сам-то обходительный, а глаза колкие, прям цепляют, и морда лица зверская.
– Да не убийца, – попытался успокоить её Фёдор, – подозреваем, что прятать что-то может, вот и…
– Пройдите сюда, – перебил его Лейман, – садитесь. Вы – хозяйка квартиры?
– Я, – старушка села на кровать, сложила руки на коленях, нервно теребя платок, – Аграфена Степановна Бронникова, вот, Федька знает меня. То есть гражданин Фёдор.
