Текст книги "Личное дело (СИ)"
Автор книги: Андрей Никонов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)
Глава 20
Глава 20.
Федя проснулся без четверти семь, попробовал сесть на кровати и тут же упал обратно, на подушку. В голову будто свинца налили, в рот нагадили все окрестные коты, по горлу скребли ногтями невидимые существа, сердце колотилось, словно пытаясь выпрыгнуть из груди. Агенту-фотографу показалось, что он умер, взгляд упал на недоеденный с вечера бутерброд, с изогнувшимся куском колбасы, Фёдора чуть не вырвало, и он подумал, что лучше бы помер, чем вот так. А ещё очень захотелось пить.
Парень кое-как поднялся, держась за стенку, вышел из комнаты, перед глазами мелькали разноцветные круги. Он добрался до кухни, навалился грудью на бак, и попытался достать кружкой до воды. Обычно она плескалась как минимум где-то посерёдке, но сейчас спасительной жидкости оставалось совсем немного, ближе к дну, Фёдор отталкивался ногами, подпрыгивал, пытаясь зачерпнуть хотя бы чуть-чуть, в конце концов бак не выдержал, и вместе с ним свалился на бок.
Вылез он не сразу, сначала попытался всосать в себя всю жидкость, до которой смог дотянуться губами, потом пятился и отталкивался руками от склизких стенок бака, несколько раз ударившись головой о металлическую стенку. Как ни странно, удары эти даже помогли, боль от ушибов оттянула на себя часть головной боли от похмелья, круги перед глазами потихоньку начали исчезать, упала табуретка, больно звезданув по копчику, и наконец Фёдор оказался на свободе. Он посидел в луже воды, водя по ней руками, словно ощупывая свалившееся богатство, потом этой же водой умылся, пригладил волосы, встал на четвереньки. И уткнулся носом в офицерскую куртку соседа, аккуратно свёрнутую и до этого лежавшую под баком. На куртку тоже попала вода, Федя ещё не задался вопросом, зачем сосед хранит свои вещи в тайниках, он просто хотел исправить то, что сделал. Взял куртку, встряхнул, чтобы повесить на спинку стула, где она бы высохла. Из кармана вылетел свёрток, упал возле лужи, Федя его поднял, чтобы и эта вещь не промокла, развернул, и внезапно обнаружил, что держит в руках тонкую пачку денег, завёрнутую в газетный лист.
– Банк РСФСР 1922, – прочитал он зачем-то надписи на верхней банкноте, – банковый билет десять червонцев. Один червонец содержит 1 зол. 78.24 дол. чистого золота.
– Чистого золота, – повторил он, – содержит. Один червонец.
Сознание прояснялось, а вместе с ним возвращалась способность оценивать события. Он, агент третьего разряда управления уголовного розыска города Владивостока, сидел в луже воды с пачкой денег в руках. Фёдор для порядка их пересчитал, выходило двадцать семь бумажек по десять червонцев. Он попытался перевести их сперва в золото, но запутался в долях, а примерно посчитать не догадался, затем перевёл в рубли, получил сперва двадцать семь тысяч, потом двести семьдесят, с третьего раза – две тысячи семьсот, и о похмелье к этому моменту почти позабыл. Не так давно они производили обыск у нэпмана-спекулянта, Федя фотографировал вот такие же бумажки, по десять червонцев. И уж никак не ожидал их встретить у простого парня, живущего в соседней комнате и служащего приходящим дворником.
Фотограф, опираясь на стол, поднялся, двинулся к выходу, держа бумажки в вытянутой руке на манер веера, и столкнулся с хозяйкой, которая заносила в кухню ведро с углём. При виде денег она всплеснула руками, ведро грохнулось на пол, обдав обоих тонкой чёрной пылью.
– Батюшки мои, что ж это творится, – перекрестилась Аграфена Степановна, – никак нашли.
– Ага, – Федя только и смог, что кивнуть.
– А может это мои, я спрятала, – хозяйка преградила выход, растопырив руки, – а ну, хулиган, вертай обратно.
Фёдор подошёл вплотную, положил руку ей на плечо, уткнулся лбом в лоб, стараясь держать равновесие, дохнул перегаром.
– Позвольте пройти, мамаша, – грустно произнёс фотограф, – прокурор разберётся, что тут ваше, а что ворованное, недосуг мне спорить.
Чмокнув старушку в морщинистую щёку, он подошёл к комнате Травина, и из последних сил саданул по двери кулаком.
– Открывай, контра, – сказал Федя как можно решительнее, – уголовный розыск. Ик. А то стрелять буду.
Дверь открываться не желала до тех пор, пока фотограф не сообразил, что надо тянуть ручку на себя, а не бить в дверное полотно плечом. Федя заглянул в комнату, но Сергея там не нашёл – только доберман лежал на кровати, при виде непрошенного гостя он вскочил, оскалился и зарычал.
Травин ушёл незадолго до того, как его тайник обнаружили. Молодой человек стал сомневаться в действенности своего метода ловли преступников на живца, он вёл себя достаточно шумно, не скрывался, заявил о своём знакомстве с умершим Петровым, даже о книжке записной упомянул, но никто не спешил разделаться с ним. Стоило найти Хромого, тут же объявились недоброжелатели, и то только для того, чтобы подобраться к бывшему офицеру, а вот чтобы кто-то именно из-за Травина поднял своё мягкое место с табурета и напал, лучше с оружием, такого не случилось. Хромой утверждал, что реченские ищут записную книжку, чтобы подмять под себя остальных должников, самому ему она была нужна для тех же целей, никто не видел в блокноте с золотым обрезом угрозы своему существованию. Но Сергей был уверен – Петрова убили не из-за коммерческих разногласий, всю опергруппу уничтожили целенаправленно, даже Ляписа прикончили всего через два дня. Каждое убийство по отдельности могло быть вызвано разными причинами – ревность, деньги, наркотики и прочее, но не все вместе и не одновременно. Только два человека видели все трупы, сам Сергей и судмедэксперт. Травин не мог сложить кусочки мозаики, наверняка и товарищ Виноградов тоже терялся в догадках, так почему бы им не объединить усилия.
Возле дома 24 на Суйфунской улице он появился без нескольких минут семь. Квартира доктора находилась на первом этаже, но для вида Травин осведомился у дворника, где искать судмедэксперта, и добавил, что по служебному делу.
– Так вон же, – средних лет мужчина, подметавший дорожки, ткнул пальцем в окна, – в квартире номер три они проживают, аж в двух комнатах с кухней собственной. В шесть утра встают, водой поливаются, а потом гимнастику делают, даже если в мороз. К нам уважительно, на «вы», здороваются, к празднику какому рупь пожалте, как в стародавние времена. Ты чего к нему, по службе?
– Сказано в семь явиться. А скажи, отец, – Сергей достал пачку папирос, протянул дворнику, – что за человек этот Виноградский? Рано утром назначил, семья-то небось спит ещё, разбужу, неудобно получится.
– Так один он живёт, – охотно объяснил дворник, взяв две папиросы про запас, – дети в других городах обитают, навещают иногда, домработница приходит к обеду, тоже вежливая женщина, верующая. Воду у меня заказывает принесть, сама-то тоже пожилая, вёдра таскать силёнок не хватает, а мне что, на лишний прибыток не жалуюсь. Ты, товарищ, сам-то по какой части?
– По врачебной, санитар я. Книгу пришёл забрать, – охотно объяснил Сергей, – мой начальник, доктор Хван из Корейской слободки, уж очень читать любит, сегодня меня прислал.
– Что есть, то есть, – мужчина улыбнулся, – Сергей Василич всё про преступников да про сыщиков всё свободное время листает, так его прислужница говорит. Сам-то он не шибко разговорчив, здрасьте да пожалста, вот и весь сказ, я было у него спросил, мол, что в этих книжках интересного, так он отмахнулся, и сказал, что не моего ума это дело. Одно слово – барин, хоть и пролетарский.
Кнопка звонка была вделана в дубовую дверь с медной табличкой. Сергей нажал на неё, за дверью молоточек стукнул по медной полусфере, и через недолгое время створка отворилась. На пороге стоял невысокий крепкий старик в парчовом халате и брюках, с чашкой в руках.
– Вам кого? – строго спросил он. – Впрочем, доктор Хван вас хорошо описал, заходите, обождите в прихожей, я вынесу книгу. Хорошо, что пришли пораньше, я тороплюсь.
Он скрылся за одной из дальних дверей, почти тотчас вернулся, сменив чашку на небольшой томик в коленкоровой обложке, с английскими буквами.
– Пожалуйста, – Виноградский протянул книгу Сергею, посмотрел на дверь, но гость почему-то не уходил, – что-то ещё?
– Позвольте задать вопрос.
– Да, пожалуйста.
– Мне сказали, вы любите романы детективного жанра, я тоже большой любитель. Сейчас читаю американского писателя Хэммета, называется книга «Кровавая жатва». Может быть, посоветуете что-то иное? На ваш экземпляр не претендую, приобрету в книжной лавке.
– Извольте, – Виноградский поджал губы неуверенно, потом отступил на шаг, – пройдёмте в кабинет, только обувь снимите, я вижу, без галош ходите. Портянки чистые?
Сергей заверил, что свежайшие, разулся, прошёл за доктором по коридору в просторную комнату, которая служила библиотекой и одновременно кабинетом. На письменном столе лежали бумаги, а в шкафах теснились книги, здесь было, наверное, под тысячу томов. Травин изобразил восхищение на лице.
– В лавке такого богатства не сыщешь, – сказал он.
– Так что же вас интересует?
– Из запутанного что-нибудь, – Сергей аккуратно уселся в предложенное кресло, которое под ним заскрипело, – может, из французского. Знаете, профессор, французы ведь не так пишут, как англичане или североамериканцы. У англичан есть гений, Шерлок Холмс, который щёлкает задачки, словно орешки, у него всё подчинено логике, североамериканцы, у них всё просто, сюжет прямолинеен, вот как, к примеру, у того же Хэммета, чёрное и белое чётко разделены, главный герой идёт по трупам от начала и до конца, не особо раздумывая, а французы, они другие, полагаются на чувства, эмпатию и недосказанность, их сыщики словно во тьме бродят, и часто жертва и преступник меняются местами.
– Согласен с вами, – Виноградский сдержанно улыбнулся, подошёл к одному из шкафов, потянул томик в тиснёном кожаном переплёте на себя, – очень точно подмечено, молодой человек, я бы сказал, есть детали, но в целом именно так. Поэтому я больше люблю английские детективы, там царица – логика, а французское чтиво оставляю восторженным молодым особам. Однако, как говорится, хозяин – барин. Вот, пожалуйста, возьмите, но обязательно верните, можете вместе с книгой для доктора Хвана. Я сам не увлёкся, однако купил по случаю не так давно, называется «Заклятое кресло», писатель Гастон Леру, издание дореволюционное. У вас что-то ещё?
– Завтра же занесу, – пообещал Сергей, и под внимательным взглядом хозяина квартиры вышел на лестничную клетку.
У дома 24 был отличный чердак, со слуховыми окнами, выходящими на обе стороны, и свободно болтающейся дверью, так что ровно в семь тридцать Травин смотрел через пыльное стекло сверху вниз на судмедэксперта, выходящего из подъезда, доктор нёс портфель, шёл, глядя вперёд и почти не размахивая руками. Поначалу молодой человек хотел разговорить Виноградского, увлечь сюжетом выдуманной книги, который бы повторял точь-в-точь детали уничтожения опергруппы ИНО, но оставил это на потом, для обстоятельной беседы утреннее время не подходило. И вообще, Виноградский не производил впечатление человека, который бы открыл душу постороннему.
– Домушником становлюсь, – пробормотал Сергей, ковыряясь отмычкой в замке, – вторая квартира подряд. Вам бы собачку завести, Сергей Васильевич, при вашей беспечности вынесут всё подчистую.
Жил профессор скромно, кроме кабинета, в квартире была спальня и большая кухня, служившая одновременно столовой. На стенах коридора висели фотографии, в том числе дореволюционные, там Виноградский позировал в форменном мундире с петлицами действительного статского советника. В спальне и кухне не нашлось ничего интересного, кроме лежащих ровными стопками книг, переложенных закладками. Читал Виноградский аккуратно, жирных пятен ни на обложках, ни на страницах Сергей не заметил, и загнутых уголков тоже, закладки были исписаны мелким почерком с ятями, доктор спорил с авторами, указывая на логические неувязки и надуманные эпизоды, причём перечислял их нумерованными списками.
– Педант, – решил Травин, – это хорошо.
Кухня и спальня выходили во двор, здесь приходилось пригибаться, чтобы дворник не заметил движения в комнатах, кабинет окнами выглядывал в торец дома, где росли деревья и любопытных прохожих не наблюдалось. Бумаги, которые валялись на столе, профессор перед уходом собрал в аккуратную стопку, сверху положил пресс-папье, ручки и карандаши лежали строго параллельно на чернильном приборе, которым не пользовались – Виноградский предпочитал химические карандаши и автоматические ручки, бутылочка с чернилами хранилась в ящике стола. Сергей бегло просмотрел бумаги, это был черновик какой-то статьи о способах определения высоты падения тела, писал доктор мелким чётким почерком, с одинаковым наклоном. В тумбе стола лежала корреспонденция за последний год – Виноградский переписывался с медицинскими учреждениями Москвы, Ленинграда и Хабаровска, а ещё с Европой и САСШ, письма были рассортированы по датам и респондентам. Выходило, что остальные письма он должен был хранить где-то ещё.
Книжные шкафы занимали всю стену, выходящую на фасад дома, однако окна на ней не было, Травин подавил мимолётное желание сбегать на улицу, и посмотреть, есть ли окно там, и рассудил, что если бы его не было, то это сразу бы бросалось в глаза. Виноградский был любителем детективного жанра, где герои часто устраивали тайники, Сергей прошёлся вдоль шкафов, вытаскивая книги одну за другой, но никакого механизма они не скрывали. Пыль тоже не могла подсказать, чем пользовались чаще всего – её, пыли, просто не было, убирались тут тщательно и часто.
Молодой человек рассуждал логически – если хозяин дома что-то прятал, то доступ к этому не должен был быть сложным, какой-то простой рычаг, отводящий в сторону один из шкафов. Но поскольку шкафы были заполнены книгами, то весили они немало, и механизм был наверняка мощным, с опорой на пол, а не на петли. К тому же, если шкаф толкать или тянуть на себя, он не должен задевать соседние, а все они стояли впритык. То есть, открывалась тайная комната, если она существовала, при движении одного из шкафов вперёд или назад. Точнее говоря, точно не вперёд – следов на полу не наблюдалось. Травин встал на четвереньки, внимательно осмотрел шкафы, все они были приподняты на одинаковую высоту, на несколько миллиметров, и вот там-то пыль лежала в избытке. Подо всеми, кроме одного, центрального.
Сергей представил, как это должно происходить, сначала просто толкнул шкаф вперёд, когда из этого ничего не вышло, начал снимать книги по одной с боков, и ощупывать стенку. Ему повезло на третьей полке справа, небольшой сучок легко нажался, и шкаф по рельсам откатился на метр, оставляя достаточно места, чтобы в образовавшуюся щель прошёл человек.
На потолке зажглась электрическая лампочка, освещая комнату. Она была шириной как кабинет, и глубиной метра в три, у боковой стены стоял стол с лампой под зелёным абажуром, возле него – кресло с резной спинкой, окно занавесили плотной портьерой и ещё обшили по бокам, чтобы ни один луч света не проникал с улицы и на улицу же не сбежал, на полу лежал толстый ковёр, скрадывающий шаги, это представлялось излишним, учитывая, что квартира находилась на первом этаже. Остальное пространство было уставлено открытыми этажерками, на которых теснились конверты, папки и стопки бумаг, как свободно лежащие, так и переплетённые. На каждой полке надписали дату, к которой относилось содержимое, Травин не стал углубляться в прошлый век, и вообще – в любые года, кроме нынешнего. Двум последним была отведена одна полка, на которой лежали картонные папки. Сергей взял одну из них наугад из середины, раскрыл, пролистал.
– Душитель из Седанки, – прочитал он, – ноябрь 1927-го – февраль 1928-го.
В папке находились фотографии, копии милицейских рапортов, приговор суда, который определил душителю высшую меру соцсправедливости, все эти документы были испещрены пометками Виноградского, который возмущался тем, как шло следствие. Отдельно лежали фотографии трёх жертв с разных фокусов и его собственные экспертные заключения, переданные прокурору.
Остальные папки заканчивались мартом этого года. Травин оставил этажерку в покое, и переместился к столу. Нужные бумаги обнаружились именно там, в настольном кожаном бюваре. Милицейские документы Виноградский, видимо, не успел получить, и в бюваре лежали только его заключения с пространными пометками и черновиками, а ещё несколько страниц, на которых профессор писал свои соображения, кое-где проставляя даты, когда его мнение менялось. Последняя пометка была датирована сегодняшним днём. Травин взял чистый лист бумаги, и начал переписывать доводы Виноградского и основные выводы из заключений.
Профессор, помимо общего описания повреждений тел, отметил несколько моментов, которые Травин при осмотре не уловил, по незнанию или из-за нехватки времени. Всех пятерых он назвал шайкой, отметил, что из-за приказа не отдавал материалы следователю, и вообще, следствие к этому делу не привлекалось, что означало – умершие или вражеские шпионы, или сотрудники ГПУ. Помимо этого, эксперт развил несколько соображений.
Во-первых, он установил время смерти троих отравленных, по содержимому желудка, и отметил дозу, которую они должны были съесть. По его мнению, мышьяк добавили и в соль, и в продукты, потребовалось не менее двух приёмов пищи, чтобы он подействовал.
Во-вторых, он отметил, как именно убивали Петрова, засомневался, нанесены ли ранения одновременно, и самому же себе ответил, что – нет. Гематомы на теле и порез на ноге появились, по мнению эксперта, за полтора-два часа до смерти. Однако он был уверен, что умер Петров из-за удара по голове, причём почти мгновенно.
Ещё профессор тщательно описал задушенную женщину. В заключении он указал характер повреждений, а в своих заметках добавил, что душитель, скорее всего, левша, поскольку душили её со спины, и сила нажатия левой руки была больше, хоть и незначительно. И тут же сделал сноску, подписав, что у мужчины, то есть у Петрова, череп проломлен с правой стороны, то есть это мог сделать один и тот же человек.
Дальше шло перечисление преступников-левшей, которых за последние десять лет отправляли за решётку, таких набралось восемь человек. Подчеркнул Виноградский фамилии двоих, указал домашние адреса, но пометил, что и эти наверняка непричастны, поскольку человек, который задушил женщину, физически был силён.
Ляписа доктор, не зная о его связи с опергруппой, совершенно правильно присовокупил к этой компании, или шайке. У переводчика обнаружились слабые следы отравления, а под ногтями частицы мышьяка, совпадающего с тем, которым отравили троих, Виноградский написал «отравитель или жертва» со знаком вопроса. Уколы Ляпису делал кто-то другой, отчего-то эксперт решил, что перерыв между ними был не менее четверти часа, но почему, не объяснил, видимо, для него это было и так ясно. Ещё пометил, что человек, который пытался «отравителя/жертву» оживить, весом не менее ста килограммов, необычайно силён и имеет широкие ладони. И что он не мог быть убийцей тех двоих, из шайки, поскольку правша, носит коверкотовое пальто тёмно-рыжего цвета и кожаные перчатки.
Сергей хмыкнул, подумав, что в его собственном описании не хватает только собаки.
В компанию шестерых членов опергруппы зачем-то затесался японец, который, судя по заключению, утонул. Эксперт в заключении указал, что смерть произошла от естественных причин, но в своих записях не был в этом уверен. Какие-то незначительные повреждения кожного покрова могли быть нанесены посторонним человеком и некими предметами, а не камнями. Доктор начертил даже схему, как некто хватал японца и топил в ведре, и тут же снова была приписка – «левша», с тремя жирными знаками вопроса. Тут же стояли инициалы В. Н., обведённые аж два раза.
Сергей измарал четыре листа, переписывая рассуждения доктора, сложил, убрал в карман, авторучку вернул на стол в кабинете, прикрыл за собой тайную комнату, затерев отпечатки, и вышел на улицу незамеченным. Бочка на углу Суйфунской и Комаровской торговала пивом и квасом, большая кружка с сильным запахом солода привела Сергея в хорошее настроение, а четыре пирога с требухой, купленные тут же, у уличного торговца, немного заполнили внутреннюю пустоту. Последний пирог он доел, зайдя в съёмную квартиру в доме номер 9. Бак на кухне стоял вроде на месте, но не так, как Сергей его оставлял, и пол тщательно кто-то помыл не так давно. Времени разбираться, что же тут произошло, не было, Травин свистнул пса, и направился в сторону Первой Речки.
* * *
– Посмотри на себя в зеркало, – Гришечкин брезгливо оглядел фотографа, – на кого похож. Ты агент советского уголовного розыска, тебя преступники бояться должны, а не смеяться. Сколько ты выпил?
– Не знаю, – Фёдора трясло, – может быть, бутылку. Или стакан.
– И тебя так развезло? Что, в первый раз?
– В первый.
– Пива тебе выпить надо, вот что. Хмель как рукой снимет. Иди вон на угол с Суйфунской, там бочка завсегда стоит, возьми кружечку, к ней чего-нибудь солёного, как пару глотков сделаешь, в голове легче станет, поверь старшему товарищу. Ты чего приходил-то?
– Вот, – Фёдор достал из кармана пачку денег.
– Что это?
– Нашёл.
– Так сходи, оформи как положено. На какой улице?
– В квартире у себя нашёл.
– Так, погоди, – агент первого разряда забрал у фотографа деньги, пересчитал, – существенная сумма. И кто же такие прячет?
– Так он, сосед мой, который дворником служит.
– Уверен?
– Да, – кивнул Фёдор осторожно, – в куртку его завёрнуты были.
– Интересно, – Гришечкин встал, потянул Федю за собой, – отставить пиво, пойдём к товарищу инспектору, покумекаем, что за птица такая в наш город прилетела.
