Текст книги "Личное дело (СИ)"
Автор книги: Андрей Никонов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 20 страниц)
– Чего надо?
– С Фальбергом поговорить.
– Нет тут таких, – фонарь качнулся, Сергей заметил отблеск на воронёной стали пистолета, дверь захлопнулась.
Травин постучал ещё раз, сильнее, и когда створка распахнулась, чтобы показать дуло револьвера, смотрящее ему в грудь, резким толчком вогнал дверное полотно в косяк, зажав кисть низколобого. Тот захрипел, попытался вырваться, но Травин вдавил ещё сильнее, револьвер упал на доски с глухим стуком, Сергей ботинком отпихнул его с крыльца, рванул дверь на себя, и в тот же миг врезал кулаком в выдвинувшуюся челюсть.
– Кого там принесло? – крикнули с лестницы.
– Меня, – ответил Травин и, не глядя, вогнал колено в бок охраннику, тот отлетел к стене, но, как пьяный бык, снова бросился вперёд, и напоролся на прямой в солнечное сплетение.
Наверху послышался топот, и звук захлопнувшегося люка, у стенки подвывал низколобый, не зная, за что первым делом держаться – за живот, руку или зубы. Молодой человек чуть подождал, не выбежит ли кто-нибудь ещё, поднялся по лестнице, уселся на ступени перед дощатой преградой, постучал рукоятью кольта по стене.
– Эй, Фальберг, – сказал он, – открывай. Гости пришли.
Наверху что-то двигали и тяжело дышали, послышался глухой стук металла, потом какие-то мелкие предметы упали на пол с громким стуком и покатились.
– Револьвер заряжаешь? Это правильно. Давай договоримся, откроешь, я просто тебя поспрашиваю, и всё. Башенку твою я осмотрел, мне вылезти на крышу, разбить окно, а потом тебя вверх ногами подвесить – пара минут. Или дом подожгу, это ещё веселее получится, ты попробуешь спрыгнуть, обгоришь, поломаешь себе всё, что можно, и тут я тебя порасспрашиваю тщательно.
– Что вы хотите? – послышался глухой голос.
– Вопросы у меня о товарище Петрове.
– Вы из ОГПУ?
– Нет, я сам по себе.
– А зачем вам Петров?
– Денег он мне должен. Много.
– Сколько?
– Ты на себя долг хочешь взять? – Травин прикинул образ жизни Петрова, – девяносто шесть косых набежало.
– Ну так и идите к нему.
– Я бы пошёл, да сбежал он, падла, а мара егойная, Веркой кличут, на тебя показала. Так что не кипишуй, убивать не стану, машинку можешь оставить, и даже нацелить на меня, если тебе так спокойнее.
Наверху снова передвигали мебель.
– Залезайте, – сказал Фальберг, его голос звучал издалека, – только предупреждаю, одно движение, и я буду стрелять.
– Как будто это в первый раз такое со мной, – вздохнул Травин, и толкнул крышку вверх.
* * *
Вера после ухода Травина тщательно заперла дверь, оставив ключ в скважине так, чтобы его нельзя было протолкнуть, и ещё подпёрла ручку стулом. Пока наполнялась ванна, она лежала на диване, не раздеваясь и глядя в потолок. Горячая вода в «Версале» подавалась круглосуточно, её нагревали в медных змеевиках, проложенных через кирпичные печи в подвале. О таких удобствах подавляющее большинство горожан могло только мечтать.
Медные краны поворачивались с трудом, женщина перекрыла поток воды, сбросила на пол пальто, платье и бюстгалтер, оставшись в коротких панталонах с кружевной оторочкой и тонких шёлковых чулках цвета кофе с молоком. Резинка на подвязках потрескалась, кое-где порвалась, её аккуратно зашили белой ниткой. Вера порылась в сумочке, и достала оттуда жилетовскую бритву, маленькую, с костяной ручкой, в кожаном чехольчике, и маленькую фотографию. Дверь на балкон была приоткрыта, выстуживая туалетную комнату, но Вера не стала её закрывать, как была, в чулках и панталонах улеглась в обжигающую воду, положила бритву на край ванны, поцеловала карточку, потом прижала к груди. По её щеке скатилась одна слезинка, потом вторая, прочерчивая тушью по щеке чёрный подтёк, женщина не стала сдерживаться, и разрыдалась.
– Никак списать себя решила? – раздался насмешливый мужской голос.
Маневич от неожиданности ойкнула, попыталась вскочить, поскользнулась и грохнулась обратно в ванну, заливая пол водой. Мужчина, не обращая внимания на брызги, попавшие на бушлат, нажал ей на голову и полностью погрузил в воду, придерживая за волосы. Женщина била по воде и по держащей её руке, дрыгала ногами, извивалась всем телом – но вырваться не могла. Подождав с половину минуты, мужчина вытянул её наружу, Маневич судорожно кашляла, хватая ртом воздух и пытаясь вытолкнуть воду из трахеи.
– Вот так помирают, – молодой кореец с наколкой на шее насильно развернул голову Веры, чтобы она смотрела прямо на него, – в муках и страданиях, а бритвой только буржуи балуются. Ты уйти решила, думала, долги все спишутся?
– Я. Больше. Так. Не. Хочу, – с трудом просипела Маневич.
– Думаешь, стекляшки твои покроют всё, помрёшь, и мы ублюдка твоего в покое оставим, и сеструху? – кореец подмигнул ей, – или я не знаю, где они? Вылезай, поговорим.
В гостиной Вера плюхнулась на диван как была, мокрой и голышом, с прилепленной фотокарточкой, расплывшейся от воды. Кожа женщины покрылась мурашками, кореец бросил ей пальто, которым певичка прикрылась, вцепившись с него, словно в спасательный круг.
– Мы ведь только третьего дня виделись, а ты уже и адресок поменяла, и хахаля завела, – кореец развалился в кресле, положив ногу на ногу, почесал шею в том месте, где красовалась наколка. – Кто он такой? Из деловых? Нет?
Маневич замотала головой.
– Только баки мне не вкручивай. С этим фраером у нас ситуация вышла, так что, Вера, рассказывай, о чём в прошлый раз смолчала, особливо про своего друга-приятеля, что ему говорила, про кого, что он тебе говорил. А вдруг он тебе обмолвился, где с Хромым встретится и когда.
– А то сам не знаешь.
– У нас тут спор небольшой с Хромым вышел, дорожки разбежались, только ты не думай, что он за тебя вступится, я скорее достану. А вот это, – гость подбросил бритву, ловко её поймал, – завсегда успеется.
Глава 13
Глава 13.
Председатель домового комитета Горлик проснулся в пять утра. Не потому, что не хотел спать, или из-за приснившегося кошмара, который мучил его с завидной регулярностью после двадцать первого года, когда мужчину расстреляли японцы, и он чудом, еле живой, истекающий кровью, с пулей в лёгком, дополз полтора километра до своих.
Матвея Ивановича разбудил шум во дворе. Солнце ещё не показалось из-за горизонта, но его лучи розовели над сопками, прогоняя ночной туман, орали чайки над Амурским заливом, корабли гудели, заходя в порт, на Дальзаводе заканчивалась ночная смена, и паровые молоты стучали по железу, по рельсам прошёл трамвай от депо к конечной на Первой речке, китайские водоносы переругивались на своём языке, поезд на Хабаровск прогрохотал по рельсам желдороги, сотрясая дома, но всё это были звуки привычные, и на сон не влияющие. А скрежет метлы по дорожкам придомовой территории казался необычным, такого Горлик ранним утром не слышал давно. Он выглянул в окошко, и увидел приходящего дворника, сметающего окурки и обрывки газет. Вокруг носился доберман, пытаясь поймать что-то невидимое.
– Товарищ Травин, – преддомкома высунулся наружу, благо жил на первом этаже, – что случилось, почему так рано?
– Закончить мне сегодня желательно пораньше, Матвей Иваныч, – Сергей остановился, раскурил папиросу, погасшую спичку аккуратно кинул в урну, – отрабатываю положенные часы, но вы не беспокойтесь, я до семи тридцати стучать не буду.
Успокоившийся Горлик улёгся в свою холостяцкую постель, накрыл голову подушкой, и снова провалился в сон, а Травин продолжал чистить двор, не обращая внимание на недовольство некоторых несознательных жителей, которым не нравился посторонний шум. Мерные движения метлы помогали ему уложить в голове произошедшие события, и к этому ещё беседу с Рудиком Фальбергом. Коммерсант поначалу разговаривал свысока, надеясь на оружие, пришлось-таки отобрать у него браунинг, и поспрашивать хозяина телескопа серьёзно. Рудик боли не переносил, визжал, как поросёнок, стоило ему палец прижать табуретом, и вроде не всегда врал.
Петров познакомился с ним примерно года полтора назад, причём свела их Вера Маневич. Анатолию Наумовичу требовались деньги, для чего, Рудик не спрашивал, но жил Петров на широкую ногу, тратил много на женщин и прочие удовольствия, а ещё играл в китайском квартале на собачьих боях. У него были связи везде, и на таможне, и на границе, и даже паспорта он мог сделать какие хочешь, поэтому дела шли отлично, то, что китайские контрабандисты тащили на себе, они с Петровым везли на поездах, перегружали в хуторе рядом с поместьем Бриннеров, и оттуда доставляли во Владивосток на пароходе. Сложность заключалась в том, что у самого коммерсанта после «гостиницы», то есть тюрьмы, связей с Китаем почти не осталось, и он с трудом находил нужный товар в тех объёмах, которые требовались Петрову. Зато связи имелись у Георгия Пастухова по кличке Хромой, у него в Дайрине и Мукдене были свои люди.
Рудик, по его словам, больше всего опасался, что Хромой его от дел отодвинет, и станет работать с Петровым напрямую. Так полгода назад и произошло, денежные дела всё так же шли через коммерсанта, но его доля стала гораздо меньше, а у Хромого и Петрова появились какие-то ещё дела, помимо контрабанды. Краем уха Фальберг слышал о пакетах из Китая с документами, Хромой несколько раз ездил в Харбин по поддельному паспорту, и даже привозил с собой человека. Фальберг подозревал, что Петров спелся с иностранной разведкой и решил удрать в Китай со своими капиталами, но в чужие дела не лез, пока хватало денег.
Когда их стало меньше, между Петровым и Фальбергом произошёл конфликт, после чего они не виделись. Это случилось в середине марта, Рудика окончательно отставили, даже, как с обидой говорил он, без компенсации, но Хромому мстить было опасно, он держал свою банду, которая трясла оставшихся нэпманов, а у коммерсанта только двое остались верных людей, набирать новых он не решался, да и тратить лишние деньги жадность не давала. О том, что Петров исчез, Фальберг не знал, но очень этому обрадовался, и всё спрашивал Травина, не оставил ли тот случайно записную книжку в чёрной кожаной обложке.
Отдельно и со злостью Рудик прошёлся по Вере Маневич. По его словам, женщина была глупой, жадной и беспринципной лярвой, а ещё у неё был ребёнок, прижитый от какого-то американского солдата во время интервенции. Ребёнка Маневич отправила в Никольск-Уссурийский к старшей сестре, чтобы он не мешал её личной жизни, и регулярно посылала туда деньги, которые получала со своих ухажёров.
– Будет что говорить, ни слову не верь, – горячо убеждал Фальберг, баюкая больной палец, – это такая стерва, только и ждёт, как захапать чужое.
На взгляд Травина, Вера не совсем соответствовала характеристике Рудика, но спорить он не стал.
– Что за человечек у Хромого в корешах, узкоглазый, с наколкой вот здесь? – Сергей показал на шею.
– А, это Ким, – Фальберг махнул здоровой рукой, – он с Первой речки, если чего погрязнее надо сделать, а Хромому ручки марать неохота, так он Кима натравливает. Ты его откуда знаешь?
– Заходил он к Вере, сказал, что от Хромого, я его краем глаза видел, только за наколку зацепился.
– Где живёт сам Ким, не знаю, а брата его ты найти можешь на Московской улице, там они гарем держат под швейную артель спрятанный. Слушок пошёл, что их прикрыли, но это ненадолго, им место менять невыгодно.
Травин задал ещё несколько вопросов, разрядил браунинг Фальберга, кинул ему.
– Загляну ещё раз на днях, вдруг вспомнишь что важное, – сказал Сергей, прощаясь, – чаю попьём с баранками.Ну а если наврал или скрыл чего, ты уж не обижайся, я из тебя кусок мяса сделаю, а пункт твой наблюдательный спалю.
Молодой человек перешёл к урнам, которые успели наполнить за вечер, потом подхватил сломанный табурет, валяющийся возле подъезда, и поднялся на чердак. Из старого пианино он вытащил деньги, записную книжку и папку Ляписа – держать их здесь становилось опасным и ненужным. Место себя исчерпало, возможно сегодня, решил Сергей, он последний раз помашет метлой, а чем займётся дальше, это покажет встреча с Хромым. Молодой человек засунул вещи и деньги в накладной карман на груди, и принялся соединять события предыдущей недели, точнее, пяти дней. Появился соблазн взять лист бумаги и разрисовать его, но с этим, решил Сергей, ещё успеется.
Умерли шесть человек, не своей смертью. Троих отравили, одну задушили, ещё одному проломили череп, и последнему вкатили лошадиную дозу морфия или ещё чего похуже. При жизни все они могли бы рассказать много интересного, их теперь не спросить, но обстоятельства смерти тоже могли дать определённую информацию.
Сперва любовный треугольник – фотограф, шифровальщик и его жена-машинистка. Они могли, конечно, перетравить друг друга, но Сергей слабо в это верил. О них он знал только от Ляписа, а переводчик казался ненадёжным источником. Так что скорее всего, им помогли умереть. Вариантов тут было три – сам Ляпис, Петров и кто-то посторонний.
Затем переводчик. Он с Сергеем искренним не был, скорее всего правду говорил, но не всю, а то, что проверить невозможно, там врал. Зачем он пошёл к проститутке в корейский клуб? Или он ходил туда не за продажной любовью, а чтобы встретиться с кем-нибудь? У Ляписа лежали бумаги в камере хранения, не деньги и драгоценности, не запасной паспорт, и даже не чемодан на случай, если срочно уехать придётся, а папка с какими-то записями. Он говорил, что Петров давал ему переводить документы, полученные от китайских резидентов, и вполне мог оставить себе копии. Если его из-за этих документов прикончили, то значит, в бумагах могло быть что-то действительно важное. Поведение Ляписа казалось логичным, он пытался выжить, и никому не доверял, причём это его и погубило – расскажи он Травину всё, возможно, сидел бы сейчас у себя в цокольном помещении.
При мысли об этом Сергей взглянул на окна квартиры Ляписа, занавески висели на своих местах, открытые, так, как Травин их оставил, внутри никого не было. И это озадачивало, тут давно уже должен был идти обыск. Но помещением оперативной группы никто за эти дни не заинтересовался, разве что наблюдатель, который первое время обосновался на чердаке, а потом исчез и больше не появлялся. Травин специально подошёл поближе, все вещи лежали так, как он их разложил, вытаскивая стулья, ОГПУ эту квартиру словно специально игнорировало.
Дальше, Лена Кольцова, она же Станиславская. Единственная из группы, в ком Травин был уверен. Скорее всего, случайная жертва – её, в отличие от Петрова, не допрашивали, сразу задушили, синяков на теле Кольцовой Травин не заметил, когда бегло осматривал, разве что ногти обломанные, пыталась вырваться. Значит, она не знала ничего такого, о чём бы стоило спрашивать.
И наконец, Петров – человек, который, по словам Мити Бейлина, провалил предыдущую операцию ГПУ под названием «Горох», и за это был отозван в Москву. Личность глубоко законспирированная и неоднозначная, но и Бейлин был таким же, так что в повседневном поведении Петрова, Травин нашёл мало странного. А вот в связи с Хромым – многое. Анатолия заинтересовало что-то, что находилось в Китае, причём достать это обычные резиденты не могли, и пришлось прибегнуть к помощи деловых. Петров был обнаружен мёртвым в квартире на Ленинской, но вот умер ли он там, этого Травин не знал – по словам Веры, в субботу около полуночи он был ещё жив, и находился в гостинице «Версаль». И там же, скорее всего, он потерял запонку. Запонка – это не булавка или монетка, её потеря обнаруживается почти сразу, значит, обстоятельства сложились так, что Петрову было не до неё.
Скорее всего, рассуждал Сергей, начальник опергруппы что-то достал из сейфа, он торопился, запонка отстегнулась, но искать её не было времени. С портфелем он помчался в «Версаль», там выгнал Веру из номера, отказавшись побарахтаться в постели, и вторая запонка улетела под кровать. Могло быть и наоборот, но молодой человек склонялся именно к этому порядку событий – сперва портфель из сейфа, который остался открытым, а уже потом гостиница. Была ещё кровь, которая натекла на ковёр и отпечаталась на перилах балкона, Вера бы её наверняка заметила, но или не сказала об этом Травину, либо подтёки появились позже.
Мысленно от Петрова молодой человек провёл три линии – к Хромому, Фальбергу и Маневич. К бывшему военному, трусливому деляге и ресторанной певичке. А потом соединил всех четырёх, и этот четырёхугольник был поинтереснее шестиугольника. Именно там можно было найти имена тех, кто убил Лену Кольцову. Был ещё, правда, японец, который утонул, и во всех этих шпионских играх он мог тоже участвовать, но о нём и об остальном Травин интересовался постольку-поскольку, проверяющие из ОГПУ рано или поздно до всего докопаются, а их возможности куда больше, чем у него, обычного гражданина, хоть и присланного от той же организации.
Себя он тоже на мысленном плане нарисовал, и Бейлина, и линию провёл от Мити к Петрову – томик Хэммета с зашифрованным посланием лежал в надёжном месте. У Сергея скопились источники информации, в каждом из которых могла быть разгадка, а о не представлял, что с ними делать, кому, к примеру, поручить перевод, каждый из появляющихся знакомых казался ненадёжным. А источников было предостаточно – американский детективный роман с записями между строк, блокнот с золотым обрезом, картонная папка с листами, заполненными иероглифами, и фотоаппарат с фотографиями мёртвых тел, которые и так отпечатались в его памяти.
С дорожками Сергей закончил быстро, с привезённым намедни углём и починкой лопат провозился до девяти, к этому времени совслужащие постепенно заняли свои рабочие места. К новичку они кое-как привыкли, мусорить на газоны уже не решались, заполняя урны и круглый железный бак, машинистки хихикали, стреляя в дворника-богатыря глазами и крутя бёдрами, а вальяжный мужчина средних лет с лысиной и в военном френче, приехавший на автомобиле с шофёром, выделил минуту, чтобы подойти и поздороваться.
– Хорошо работаете, товарищ, – сказал он, – территория чистая, глаз радуется. Только вот форма одежды подкачала, это ведь американский китель, офицерский. У китайцев, наверное, брали?
– У них.
– Вы, товарищ, уж будьте добрыми, зайдите в «Дальрыбпром», подъезд на углу, к вахтёру, а я прикажу, чтобы вам бушлат подобрали по фигуре. Так и скажите, что товарищ Мельник распорядился. Одёжа справная, но уж очень глаза колет, мы этих интервентов навидались, только хорошего от них не видели.
Травин пообещал, что сегодня же зайдёт и поменяет китель на бушлат, и товарищ Мельник, покровительственно похлопав его по кителю, удалился. Прямо по деньгам хлопнул, барин советский.
– Эй, Витя, – позвал Сергей напарника, который развалился на солнышке, читая газету, – ворота когда красить будем?
– Успеется, – нетвёрдо, но философски ответил Борщов.
– Тогда схожу домой, переоденусь, а то тут товарищи моей формой недовольны.
Виктор равнодушно кивнул, сосредоточенно изучая печатный текст. На последней странице некрупными буквами было набрано – «Найден мёртвым».
В квартире на Комаровской все двери, даже хозяйская, были заперты, Сергей достал из-под матраса автомат, завернул вместе с папкой Ляписа и книжкой Хэммета в наволочку, отделил от пачки денег червонцы, положил в американский китель, который свернул. Объёмный свёрток прятать было некуда, не отрывать же доски от пола, молодой человек прошёл на кухню, погладил Султана по голове, осматривая небольшое помещение. К стене, смежной с соседской квартирой, стояла печь, с ночи горячая, под окном находился холодильник, круглый стол расположился возле буфета с фарфоровыми слонами и ангелочками, а в углу на кирпичах, выложенных кругом, стоял металлический бак с водой литров на двести, заполненный на три четверти. Сергей присел, обхватил его руками, приподнял и переместил на пол – под баком оказалась вместительная ниша, куда китель с деньгами отлично поместился. Молодой человек втёр грязь в стыки, со стороны казалось, что бак не трогали долгие годы. Теперь, если устроят обыск, без собаки тайник не найдут. А с собакой – пусть подумают, что за фрукт этот Травин.
От автомата и прочего следовало избавиться, днём на виду у всех это сделать было проще простого. Человек в рабочей одежде и с ведром смотрелся в городском пейзаже органично, наволочку Травин схоронил в куче угля, стараясь не испачкаться, взял краску, большую кисть и прошёлся по двору.
Отсутствия Сергея, казалось, никто не заметил, он было принялся за покраску ворот, но тут увидел Борщова, тот бежал, размахивая газетой.
– Серёга, – орал штатный дворник, – ты посмотри какой подлец, помер скоропостижно!
На последней странице газеты «Красное знамя» красовался портрет Ляписа. Все старания Фёдора Туляка были перечёркнуты несовершенством типографской техники и недостатком газетного места, и узнать переводчика было практически невозможно, однако дворнику, да ещё с бодуна, это каким-то чудом удалось.
– Найден мёртвым. Всем, кто узнал, просьба звонить в окрупругрозыска, Комаровская, 15, телефон 4–56, – тыкал пальцем в объявление Борщов, торопливо глотая слова. – Портовики газету оставили, они понимают, что человек нуждающийся, входят в положение, а то бы пять копеек платить пришлось. Я как увидал, сразу узнал голубчика, и думаю, вот ведь ситуация, надо товарищу Горлику сообщить, что площадь освобождается. Бегом к нему, он сразу за аппарат, сказал, понимаешь, номер, там телефонистка сразу его соединила с кем положено, и теперь к нам милиция едет. Обещались быть вот-вот. Смотри, а вон и Горлик бежит, торопится. Ну что, Матвей Иваныч, ничейное теперь помещение?
Горлик семенил по двору, но увидев подчинённых, перешёл на шаг и выпрямился.
– Квартира служебная, – сказал он, – так что владельца я дополнительно оповещу. Ну смотри, Борщов, если ты ошибся, и это кто-то другой, ох я тебе задам, это ж скандал на весь двор.
– Точно говорю тебе, жилец это тутошний.
– Скоро узнаем. По коммутатору сказали, есть у них нормальные карточки, сейчас привезут для опознания. От вас, товарищи дворники, требуется оказать посильную помощь и всячески содействовать, как по инструкции. Нет, надо же, как такое произошло, вроде приличный человек, а взял и помер.
Из окон, привлечённые громкими криками Борщова, выглядывали любопытные жильцы и конторские работники, прохожие подходили узнать, что за митинг, собралась небольшая толпа, Борщов громко объяснял, что ждут милицию, преддомкома цыкнул на дворника, велев заткнуться, но было уже поздно – через арку во двор въехал открытый автомобиль, в котором сидели четверо. Одним из пассажиров был Федя Туляк, он, увидав Травина, даже рот открыл от удивления, а потом начал что-то втолковывать другому пассажиру, с жёлто-фиолетовым фингалом на пол-лица и разбитой губой.
