Текст книги "Личное дело (СИ)"
Автор книги: Андрей Никонов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)
Глава 11
Глава 11.
Агент Гришечкин печатал на Ундервуде одним пальцем правой руки. Он искал нужную букву, потом старательно нажимал на неё, из каретки выскакивал рычажок с литерой, бил по бумаге, оставляя чернильный след. Левой рукой Леонид ощупывал внушительный синяк под левым глазом, который заплыл и ничего не видел. Рядом на столе стоял стакан чая в подстаканнике, еле тёплый. Дело продвигалось медленно, потому что рядом стоял субинспектор Берсеньев, и торопил.
– Да погоди ты, чёрт, – агент не сдержался, – видишь, пытаюсь с этой штукой совладать.
– Ты бы лучше с Беликовой совладал, а точнее с собой, – субинспектор порывался помочь, тыкал своим пальцем в нужную клавишу, и только мешал, – где я другую машинистку найду?
Машинистка Беликова лежала дома, с мигренью и лёгкими побоями, нанесёнными ревнивым мужем, и виноват тут был Лёня Гришечкин, который машинистку настойчиво кадрил, а вчера почти склонил к сожительству. Почти – потому что появление товарища Беликова, помощника окружного прокурора, идиллию разрушило, и поделом, нечего лезть к чужой жене ответственного работника. Помпрокурора был человеком пожилым, но сильным и очень вспыльчивым, и когда выследил гражданку Беликову с Гришечкиным в номерах над рестораном «Нива», объяснений не потребовал, из револьвера стрелять не стал, а сразу полез в драку. Досталось обоим голубкам, особенно герою-любовнику, ему выбили зуб и разбили глаз, сам же помощник прокурора только костяшки пальцев об агента угро повредил.
– Как пишется – обчертил или отчертил? – отчаянно шепелявя, спросил агент.
Берсеньев заглянул в напечатанный текст, сплюнул.
– Ты роман сочиняешь? Пиши, как есть, сделал дыру. Так, хватит мучить технику, бери карандаш, доставай бумагу, и марай быстрее, а то мы тут до ночи провозимся. Где карточки?
– Федька проявляет.
Субинспектор вздохнул, и пошёл торопить фотографа.
Труп вора Григория Грачёва по кличке Грач обнаружил один из посетителей кооперативного магазина, которому срочно потребовалось посетить уборную. Грача задушили тонкой верёвкой или струной, тело лежало так, чтобы его сразу не нашли, но преступников выдала нетерпеливость покупателя, который обнаружил, что уборная занята, и решил сделать свои дела под деревом неподалёку, благо этих деревьев было хоть отбавляй. Пока уголовный розыск в лице двух агентов спешил на Ленинскую, с ипподрома поступил от постового звонок – тот сообщал о звуках выстрелов неподалёку, около старой конюшни. Туда поехал Гришечкин с фингалом и агентом Лейманом, и нашёл тело ещё одного вора по кличке Серый с ножевым ранением в шею. За дверью, которую высадили с помощью краснофлотцев, обнаружились пустой тайник в полу, свежая газета и дырка в стене, образованная патронами Кольт. Грач входил в банду, которая трясла коммерсантов и занималась контрабандной торговлей, уголовный розыск к ней присматривался давно, даже поймал несколько мелких сошек, но против Грача не находилось достаточных улик, а прокурор Матвей Абрамович Хаит их требовал. Понятно было, что в комнате с выбитой стеной скрывался кто-то из деловых, криминалист Панченко снял отпечатки, только пока что совпадений не нашёл.
– Пляши, Лёнька, нашёл я твою зазнобу, – в дверях появился Вася Лейман, агент второго разряда. – Смотри только, второй фингал заработаешь.
– Да ну тебя, – Гришечкин попробовал разлепить глаз, но тот упорно сопротивлялся, – говори уже.
– Певичка эта, Маневич, оказывается, в «Версале» выступает, там даже афиша висит, а проживает, по словам служащих, с недавних пор, а точнее как её побили, в этой же гостинице в номере из двух комнат, якобы по разрешению съемщика, товарища Петрова.
– Кто такой?
– Зарегистрирован как Анатолий Наумович Петров, ответственный работник Дальне-восточного филиала «Совкино», что интересно, контора их находится на Ленинской, аккурат напротив кинотеатра «Комсомолец». Я туда, контора пустая, только один служащий сидит, странный какой-то, словно из этих, что на улице Дзержинского, 22. Сказал, разъехались киношники в командировки по служебной надобности, один он остался.
– Прямо все разъехались? – удивился Леонид.
– Скоропостижно. Так вот, они все жили, судя по учёту в жилконторе, этажом выше, только сейчас квартира эта заперта, и на стук не открывает никто. А Петров, что интересно, по двум адресам проживал, в этом доме, и в гостинице «Версаль», и номер свой на время отсутствия оставил гражданке Маневич, с которой он вроде как состоит в любовной связи.
– Интересная ситуация.
– Вот и я говорю, странная. Может, шпионы какие, в ОГПУ доложить надо?
– С этим пусть начальство решает, но мнение моё с твоим похоже, нечисто там что-то. А вот с Маневич оказия проясняется, значит, побои из ревности она получила, – задумчиво пробубнил Гришечкин, стараясь не двигать верхней губой, – тут на свои места всё встаёт. И всё же, Вася, что-то в этом деле не складывается, надо бы её опросить ещё раз. По улыбке вижу, что ещё что-то имеется.
– Ты, Леонид Петрович, как насквозь меня видишь. Ухажёр у неё новый, приметный очень, высокий, здоровый как бык, с собакой шастает, деньгами светит, вроде как деловой, и вроде фраер, не разберёшь. Может, это он её побил?
– Вот мы у неё и спросим сегодня, – агент первого разряда потрогал глаз, – нет, завтра или в крайнем случае послезавтра, никуда она не убежит из этого Версаля. Что по нынешнему делу думаешь?
– Свидетелей нет. Постовой только слышал, но ничего не видел, места там пустые, окраина. Он говорит, стреляли одной очередью, там пуль столько, что десяток револьверов зарядить можно, значит, из пулемёта палили.
– Да, Панченко это уже выяснил, по всему выходит машинка американская, называется томсон или топсон, сто выстрелов за раз. Ты по существу говори.
– Деловые меж собой воюют, – Лейман уселся на стул спинкой вперёд, – слушок есть, что речники с чуркинскими что-то не поделили, так это только начало. Слушай, а может тот труп, который на кладбище нашли, тоже с ними как-то связан? И японец, который утопился?
– И это проверим, – Гришечкин отхлебнул холодный несладкий чай, выставляя раздутую губу вперёд, – насчёт японца не знаю, не наше пока это дело, а вот бордель корейский на территории речников находится. С одной стороны, хорошо, если эта мразь воровская сама себя перебьёт, а с другой, граждане пострадать могут. Давай, выясни всё подробно.
– Слушаюсь, товарищ начальник, – Вася вскочил, вытянулся в струнку, – позвольте удалиться?
– Да иди уже, клоун, – Леонид чуть не рассмеялся, но стоило напрячь мышцы лица, глаз снова запульсировал, отдаваясь болью в висок, а из разбитой губы засочилась кровь.
* * *
Сергей проснулся в половине пятого, в животе образовался вакуум, который кружкой воды не заполнился. Утренние припасы давно закончились, молодой человек потянулся, зевнул, и натянул штаны. Султана в комнате не было, из окна в приоткрытую дверь сквозило свежим воздухом вперемешку с угольным дымом. Молодой человек выглянул в коридор, не обнаружив собаки, свистнул. Соседняя дверь приоткрылась, наружу высунулась морда добермана, а над ней – лицо Нюры.
– Ой, – сказала девушка, выходя наружу, – прости. Ты спал, а твой пёс есть хотел, я его покормила. У меня сегодня время свободное появилось, лекции отменили, вот, заскочила домой. Собак, товарищ Сергей, кормить надо, и желательно калорийной пищей, а то смотри, как отощал бедняга. Я ему яиц варёных дала, и потроха курячьи. Ты чем его кормишь?
– Всем подряд, – признался Сергей, – но он мясо любит, на косточке, фунта на два за раз съедает. Или печёнки большой шмат.
Султан облизнулся.
– Он понимает, – восхитилась Нюра, – я такого умного пса давно не видела, как человек прямо.
– Что есть, то есть, – согласился Травин. – Я на танцульки собираюсь, не хочешь сходить?
– Нет, какой там, – девушка махнула рукой, – учебники нужно читать, экзамены скоро, а наш профессор Виктор Петрович Вологдин очень строгий, гоняет по предмету так, что уши горят. Ещё истмат сдавать, я цитаты Маркса и Владимира Ильича выписываю, они на сто лет вперёд смотрели, каждой мелочи уделяли внимание. И биологию. Вот скажи, зачем мне, будущему инженеру-сварщику, биология?
– Не знаю, может, чтобы образование было разносторонним.
– Чушь, – уверенно сказала Нюра, – химия, да, понимаю, необходима, физика как воздух нужна, а всякие цветочки и мотыльки – буржуазный пережиток. Сидит старичок-доцент, про пестики и тычинки рассказывает, зря только время наше отнимает. Я так на активе и заявила, что несогласна.
– И что тебе сказали?
– Приняли к сведению, – соседка раздражённо мотнула головой, – ничего, закончу университет, буду сама преподавать, наведу там порядок. Ты собаку с собой берёшь на танцы?
– Нет, – Травин улыбнулся, – он не умеет фокстроты плясать. Или умеет?
Пёс отвернулся.
– Оставь его со мной, – предложила Нюра, – мы погуляем вечером, чего ему в четырёх стенах сидеть. Он мне вроде доверяет.
– Хорошо, – Сергей достал три рубля, – только уговор. Хватит ему тебя объедать, купишь мяса килограмм, и себе что-нибудь, а то вон какая тощая
– Ничего я не тощая, – возмутилась соседка, – у меня, между прочим, талоны в рабочую столовую, а там обрезки всегда есть, и стоят дёшево, а то и даром. Не возьму я твоих денег, пожалуйста, не настаивай.
Выглядела девушка решительно, и обиделась вроде как всерьёз, так что Травин убрал бумажку в бумажник, извинился, и пообещал, что больше так делать не будет. Килограмм говядины стоил в лавках Владивостока примерно семьдесят копеек, что, собственно, при зарплате рабочего в восемьдесят, а то и сто рублей делало мясо для пролетариата товаром доступным.
Делегаты съезда промысловиков покидали гостиницу кто как мог – на пролётках, трамвае и просто пешком. С собой промысловики несли кожаные чемоданы и холщовые сумки через плечо, к Степану, который сегодня работал, выстроилась очередь из желающих поставить штамп на командировочной карточке. Сергей сделал было шаг к лестнице, наткнулся на настороженный взгляд портье и решил, что неплохо бы сперва пообедать.
В практически пустом дежурном зале образцовой столовой подавали обеды за восемьдесят пять копеек из двух блюд – супа-прентаньер с пирожком, и телятины жареной с картофелем бешамель. Одной порцией Травин не наелся, взял вторую, попросил принести клюквенный морс. Из общего зала раздавались звуки музыки, перемежаемые пением, Вера Маневич заканчивала дневную смену. Когда Сергей принялся за второй кусок телятины, пение смолкло, а ещё через десять минут Вера появилась у дверей, увидела Травина, и подсела к нему за стол.
– Устала, – пожаловалась она, – ноги не держат, а в горле словно наждаком провели. И от шампанского мутит.
На взгляд Сергея, три-четыре часа на эстраде, разбавляемые перерывами, не шли ни в какое сравнение с семи-восьмичасовой рабочей сменой на заводе, но он деликатно промолчал.
– Степан сказал, тут легавый крутился, выспрашивал про Петрова, – продолжала Вера тихо, – кто такой, чем занимается, почему я в его номере живу. Странно, они не знают, что Толя мёртв.
– Тут ничего странного нет, – ответил Сергей, – наверняка до уголовного розыска трупы не дошли, лежат где-нибудь в морге по предписанию. Странно другое, уголовный розыск его здесь отыскал, а ГПУ – нет.
– Толя говорил, что про «Версаль» никто не знает, потому как место секретное. Он сам тут бывал два-три дня в неделю, с артистами встречался и ещё Бог знает с кем, из его людей только переводчик знал, такой рябой, забегал сюда за бумагами, ну и профурсетка эта, твоя дама сердца. Ну и ещё помощник. который в Ленинград уехал, забавный такой, шутил много.
– Что-то народу много для секретного места. Переводчик, говоришь, забегал?
– Да, забавный такой, раз или два при мне, на ноги мои пялился. Так что мне делать, если менты нагрянут?
– Ничего, – Травин пожал плечами, – обо мне только особо не распространяйся, хотя, думаю, раз он здесь служащих спрашивал, то уже знает. Я вот что зашёл спросить, мог ли кто Хромому зла желать? Сегодня встреча не задалась, я приехал, его нет, люди с оружием только, прождал немного, а потом вытолкали меня взашей, словно неприятности у них какие.
– Не знаю, – Вера потянулась, достала папиросу, проходящий мимо официант поднёс спичку, – он сам кого хочешь завалит, говорила же, человек страшный.
– Кроме Хромого, с кем ещё поговорить можно? Ты другого упоминала.
– Рудика Фальберга, что ли? Домик у него на Суворовской улице, недалеко от разворота трамвая, приметный такой. Сам дом одноэтажный, а к нему башенка пристроена, в ней Рудик звёздами любуется, такое у него увлечение. А через забор баня, там окна женского отделения высоко, он на них в подзорную трубу свою смотрит, извращенец. Рудик – он по коммерческой части, его несколько лет назад поймали, год отсидел, потом в комхоз устроился, но как таскал контрабандный товар, так и таскает через железнодорожников и портовиков.
– Хотел тебя спросить, – Сергей достал из кармана запонку, – не узнаёшь, чья это?
– Конечно, – Вера кивнула, – это Толины. Я в прошлую субботу его в них видела, вечером.
– Ты ничего не путаешь? Вроде говорила, в среду.
– Да нет же, в среду он сказал, что уедет, а в субботу появился здесь за полночь, я как раз ванну приняла после выступления, и уходить собиралась. Толя меня выгнал, сказал, что у него работа, а развлечения наши подождут, – Маневич поняла, что сболтнула лишнее, и покраснела.
– Один был, без машинистки?
– Один.
– Чего раньше не сказала?
– Так ты не спрашивал.
– Верно, – Сергей кивнул, – было у него что с собой?
– Да, портфель кожаный, тяжёлый, я ещё пошутила, что он сюда переехать задумал, а он на меня странно посмотрел, и велел выметаться. Я так и рассказала Хромому.
– И он тебя побил?
– С чего ты взял? – удивилась Вера. – Хромой меня пальцем не тронул.
Травин перехватил взгляд официанта, который пытался прислушаться, о чём же там эти двое беседуют, заказал себе чай, а Вере – кофе и пирожные.
– Кто же тебя тогда побил?
– Ким, кто ж ещё, это заявился под утро, снова требовал книжку записную, а где я её возьму, тогда он забрал вещи, сказал, что вернёт, когда нужную вещь добуду, для острастки ножом меня поколол, он это любит. Соседка услыхала, и ментов вызвала. Хромой ночью заходил, он, сволочь, вежливый, руки не распускает, чуть что, перо под рёбра воткнёт, и все дела, а если ручонки попачкать нужно, у него такие вот есть, как Ким или Серый. Наверное, подумал, что я ему соврала, вот и прислал его.
– Ким – он невысокий, в плечах широкий, и вот тут наколка? – Травин показал, где.
– Ага, он самый.
– Он меня сегодня у Хромого встречал. Про то, что он и Хромой к тебе заходили, ты уголовному розыску пока не рассказывай.
– Я что, дура, – Маневич фыркнула, откусила половину трубочки с кремом, проглотила почти не пережёвывая, – меня ж потом на перо и посадят, разве легавые спасут. Да и ты вон, найдёшь что нужно, и исчезнешь. Ничего, я привыкла одна, так даже лучше. Ну что, богатырь былинный, я в номер спать, а ты куда?
– В клуб Воровского, на танцы.
– В клубе Воровского?
– Ну да. Одна моя знакомая говорила, что ходит туда на лекции, а потом на танцы.
– И во сколько они?
– В восемь тридцать.
– Определённо путаешь, в половине девятого там спектакль начинается. Хотя, – Вера потянулась, – с тобой пойду, чего мне сидеть в четырёх стенах. Вдруг и вправду теперь там танцульки устраивают, я на этих обжимающихся дуриков только сверху, с эстрады гляжу, иногда и самой так хочется, трам-пам-пам. Ты ведь не откажешь женщине в маленькой просьбе?
Травин не отказал. Но сначала он прогулялся до Суворовской улицы, где жил Фальберг, и проверил нужный адрес. Небольшой участок, обнесённый забором, охраняла собака. При виде Сергея она лениво вылезла из конуры и один раз гавкнула, лай подхватили собаки с других домовладений, и не умолкали минут десять. Лезть на участок молодой человек не стал, на входной двери небольшого одноэтажного дома с башенкой висел большой замок, и это определённо означало, что никого нет дома. Травину нужен был хозяин для разговора – поиск убийц сейчас упирался в Хромого, неплохо было бы получить другие варианты.
Обратно он возвращался через Суйфунскую, одно окно в квартире судмедэксперта ярко горело, через шторы разглядеть что-то было непросто, но Травин нашёл положение, из которого была видна комната. По частям. В кресле-качалке возле печки сидел пожилой человек, он читал книгу, Сергей предположил, что это и есть Виноградский. Все четыре комнаты квартиры выходили на одну строну, в комнате никого больше не было – или остальные спали, или медэксперт жил один. Допрашивать просто так заслуженного человека не хотелось, да и вопросов к нему серьёзных пока не было. Но они могли возникнуть в любой момент.
Когда молодой человек вернулся в съёмную квартиру, чтобы переодеть рубаху, дверь в комнату Нюры была заперта – видимо, девушка и Султан ушли на прогулку.
* * *
– Хороший пёс, и точно из питомника, команды знает, но, наверное, отдали его в частные руки, потому что брак, – Федорчук-старший погладил Султана по голове.
– Почему? – спросила Нюра.
Служебный питомник подотдела РКМ находился на углу Благовещенской и Рюриковской, от Комаровской рукой подать, но вот не находилось у девушки времени, чтобы выбраться на знакомое с детства место. Да и сейчас, пока шла, сомневалась, стоит ли по пустякам беспокоить отца, отношения наладились, но такими же искренними и тёплыми, как много лет назад, не стали.
– Своенравный больно. Смотри, две варежки нашёл, а третью не стал искать, понял, что проверяем, без серьёзного дела не хочет зад свой с земли поднимать. От служебной собаки требуется послушание и исполнительность, доберманы – слишком умные для этой работы, они ведь любой намёк понимают, словно чуют, так что не все подходят. Сейчас на овчарок немецких переходим, товарищ Малиновский, генсек Осоавиахима, в Германии на них насмотрелся, вот и решили они для милиции их разводить. С одной стороны, правильно, овчарки себя на войне хорошо показали, преступников, если надо, загрызут, и не задумаются. А с другой, пинчеры поумнее выходят. Этот тоже умный, но нет, не пойдёт, мороки с ним много.
– Значит, не соврал мне Сергей, действительно нашёл?
– Может и соврал, только зачем, сама посуди, красть собаку из питомника лишь дурак станет, какой от неё толк в обычной жизни. Я поспрашиваю, телеграфирую по желдорпутям в питомники, вдруг ищут. Смотри, как недовольно хвостом бьёт, не нравится, что мы за него решаем, людям-то несведущим кажется, что они речь человеческую понимают. Брехня, чувства они наши узнают, или по-научному эмоции, ну и слова кое-какие, если повторять часто.
– Так что мне с ним делать?
– Ну, во-первых, пока что собака не твоя. А во-вторых, если вдруг сама захочешь дрессировать, у нас завсегда люди нужны. Кто знает, может из него новый Треф вырастет. Подумай, дочка.
– Вот ещё, – Нюра помотала головой, – оклад низкий, могут ночью поднять, и в дождь, и в снег, я свои сто четыре рубля без приработок за месяц получаю, а как выучусь, вдвое больше.
– То деньги, – инспектор Федорчук вздохнул, – а то призвание. Для души надо жить, ещё поймёшь, как вырастешь.
Глава 12
Глава 12.
Пушкинский театр, который в 1922-м году передали Союзу совторгслужащих, находился на Пушкинской же улице, в доме 25. Архитектор Павел Вагнер постарался, чтобы здание производило внушительное впечатление – шпили, узкие высокие окна, лепнина и другие элементы готики и модерна делали его похожим на какой-нибудь парижский дворец. Профсоюз переименовал заведение в клуб имени товарища Воровского, но в жизни Пушкинского театра ничего не изменилось, здесь всё так же устраивали спектакли, лекции и музыкальные вечера, которые пользовались популярностью не только среди торговых работников, но и среди остального населения города. В 1926-м году на сцене прошла одна из первых в Советской России постановок оперетты Имре Кальмана «Принцесса цирка», в 1927-м перед общественностью выступил известный полярный путешественник Рауль Амундсен, на Первомай и день Октябрьской революции устраивали представление для детей.
А ещё при клубе был отличный буфет, где подавали ресторанные блюда. Пиво и крепкие напитки продавались членам профсоюза совторгработников по закупочной цене, а прочим – с ресторанной наценкой, что вызывало обоснованное возмущение граждан и жалобы в парторганизацию. Спектакли шли два раза в день – в четыре часа и в восемь тридцать, в шесть часов лекторы из ДГУ за двадцать копеек рассказывали всем желающим о других планетах, флоре и фауне Тихого океана и проблемах в императорской Японии, а в семь фойе выступал музыкальный коллектив, и устраивались танцы.
Сергей и Вера подошли к клубу в восемь с четвертью. Женщина принарядилась – на ней было платье-туника из плотного креп-де-шин тёмно-изумрудного цвета с тонкой чёрной клеткой, подчёркивающей изгибы фигуры, поверх него она накинула короткое пальто-реглан из тонкого серого сукна, без воротника, с широкими отворотами и поясом на спине, волосы она чуть завила, и они спадали волнами из под шляпки-клош тёмно-бардового цвета с алым бантом у виска. Травин надел чистую рубашку и нагуталинил ботинки у чистильщика обуви.
Перед входом военный оркестр в свете электрических фонарей играл вальс «Амурские волны», в кассу стояли несколько человек.
– Билеты в партер проданы, остались только в бельэтаж, – ворчливым голосом сказала кассирша.
– Какой бельэтаж? – удивился Травин, по его мнению, танцевать было бы удобнее внизу.
Вера рассмеялась, отпихнула молодого человека и попросила два билета.
– Четыре рубля восемнадцать копеек, – кассирша протянула две квитанции.
Сергей, мало что понимая, достал из портмоне пятёрку, получил сдачу.
– Не знал, что потанцевать так дорого стоит.
Маневич схватила его за руку, и подвела к афише, там через рисунок обнимающейся на фоне паровоза парочки было написано:
«Музыкальная комедия 'Пролетарский роман»,
авт. текст. Демьян Костров и Яков Блантер,
авт. музык. Матвей Вовси,
пост. – Ник. Амурский-Соболев,
исп. гл. роли – засл. арт. сов. театров С. Пряников и Т. Решетинская'
– С чего ты решил, что на танцы идёшь?
– Ну так танцы, а не это, – Сергей беспомощно развёл руками, с творчеством Демьяна Кострова у него были связаны как приятные воспоминания, так и не очень.
– Если хочешь шимми потанцевать или фокстрот, или даже танго, под шампанское и модный джаз, то тебе прямой путь в «Золотой рог», но там дорого, в червонец с носа обойдётся, а то и больше, – объяснила Вера, – если дёшево и весело, квикстеп какой-нибудь, чарльстон или блэк-боттом, то летом Адмиральский сквер работает, а пока холодно, беги в клуб металлистов на Шефнеровскую, в казармы, там Акимович с бандой играет и буфет дешёвый. Вход стоит рубль, только туда без лекции не пускают. В Шнеферовских казармах своего лекционного зала нет, вот они и принимают любой квиток, так что сначала идут сюда, платят два гривенника за лекцию, а потом уже на танцы с надорванным билетом. Главное, к шести успеть, чтобы билет купить, но тут есть деятели, берут пачку сразу, а потом вдвое распродают, всё равно выходит дешевле, чем в других местах.
– Значит, у вас тут целая система, – усмехнулся Сергей.
– А как же! – Вера насмешливо улыбнулась, – при социализме даже буржуазные танцы должны быть доступны массам, тем более что на самом деле они самые что ни на есть народные.
– Ну а здесь в семь часов что? – и Травин показал на место на афише, где мелко было приписано «в семь часов танцы под аккомпанемент».
– Здесь музыка так себе, и публики мало, танцуют в основном польки и кадрили, потому что товарищ Орловский, завклубом, очень их любит, а вот спектакли хорошие ставят, из Москвы приезжают коллективы и из Ленинграда часто. Ну что, пошли, а то скоро начнётся?
В гардеробе молодые люди сдали верхнюю одежду, Сергей спросил у гардеробщика, где здесь Викентий Альбертович.
– Который бинокли раздаёт? – гардеробщик ткнул пальцем в тощего мужчину в кепке, – так вон они сидят.
– Я сейчас, – Травин оставил Веру у зеркала, прихорашиваться, а сам подошёл к раздатчику биноклей, – мне две штуки дайте. Фамилия моя – Травин, не оставляли чего?
Викентий Альбертович чуть моргнул косым глазом, достал два бинокля, подсунул под них маленький конверт.
– Пятьдесят копеек, товарищ, – тонким, почти женским голосом сказал он, – как члену профсоюза.
Сергей расплатился, забрал конверт, убедился, что жирное пятно, загнутый угол и слово «комхоз» находятся там, где нужно. Хромой предлагал встретиться у зоопарка в Гнилом углу в три часа дня, прийти Травину следовало с машинкой, которую он себе оставил.
– Где у вас зоопарк находится? – спросил Сергей у Веры, отдавая бинокль.
– Зачем тебе? Впрочем, не важно. Один зоосад остался, в Гнилом углу. Это если по Беговой мимо ипподрома идти до конца, а потом по старой военной дороге то где-то две версты в сторону бухты, немного не доходя до форта Линевича. У машинной станции комхоза поворачиваешь направо, и ещё с четверть версты. Местные хорошо знают, а ты лучше извозчика возьми, иначе запутаешься. Ты куда собрался?
– В зал.
– Так не пойдёт, – Вера надула губки, – сначала в буфет, возьмём пирожных и конфет кулёк, а ещё я крем-соды хочу. Давай, кавалер, пригласил даму, изволь исполнять её прихоти.
Травин не стал говорить, что дама, собственно, пригласила себя сама, купил газированной воды и эклеров, и потащился со всем этим в зрительный зал. Он был в этом не одинок, большинство зрителей, особенно на галёрках, располагались в креслах с продуктами питания. И не только из буфета, в соседнем ряду лысый толстяк, вытирая череп платком, держал на коленях нарезанную ветчину и крутые яйца. Места в бельэтаже позволяли рассмотреть всё, что творится на сцене, только Маневич через бинокль глазела больше в партер и вокруг себя, выискивая знакомых, а когда находила, начинала о них Сергею рассказывать. Знакомых у Веры было предостаточно, всем она давала хлёсткую характеристику, а потом и артистам досталось.
Молодому человеку постановка неожиданно понравилась. По сюжету и действующим лицам она повторяла фильм «Профсоюзная путёвка» того же автора Демьяна Кострова, в котором Травину довелось сниматься не так давно в Пятигорске в качестве дублёра, но сюжет упростили, добавили музыкальных номеров и танцы. Главный герой, литейщик Трофимов, стал партийным активистом, а германский миллионер превратился в американского. Трофимов и Клара Риттер танцевали фокстрот, белогвардейцы перед тем, как напасть, исполнили лезгинку, а сцена в поезде перед, собственно, пролетарским поцелуем, растянулась, позволив главным героям исполнить две арии на оперный манер. В конце дети сплясали вокруг новой учительницы почему-то американского языка весёлый танец, и на этом двухчасовое представление в шести частях с двумя антрактами закончилось.
Сергей и Вера не стали садиться в переполненный трамвай, а прогулялись по бывшей Светланской до «Версаля», Травин по дороге купил в киоске «Красное знамя», «Дальне-восточный вымпел» и «Приморский молодняк», и доставив певичку в номер, их быстро просмотрел. Фотографий Ляписа не было ни в одной газете. По опыту Сергея, такое могло случиться, если гранки внимательно изучили в ОГПУ, и найдя фото агента, из публикации изъяли. И это значило, что теперь окротдел в курсе смерти последнего, шестого члена опергруппы ИНО.
Травин ошибался. Газета «Красное знамя», куда Фёдор Туляк передал снимки, печаталась ночью, чтобы оказаться в киосках Центропечати в семь утра, и фотографии Ляписа в номер четверга не попали. Метранпаж закончил верстать пятничные гранки к четырём часам дня, вложил оттиски в конверт, и отправил с курьером на Дзержинскую 22, уполномоченному секретно-информационного подотдела Белодеду.
Тот вычитывал будущую газету часа полтора, с карандашом в руке и с перерывами на чай, до раздела происшествий добрался к концу рабочего дня, и обнаружил, что случайно поставил на типографский оттиск стакан. Вода, пропитавшая бумагу точно там, где находилось лицо умершего, сделала его совершенно неразборчивым. Не случись этого, в оперативный отдел отправился бы клочок газеты, но Белодед был человеком ответственным и скрупулёзным. Гранки он подписал, поскольку решил, что коли никто этого человека не хватился, то и ничего важного тот из себя не представляет, отдал их курьеру, потом всё же позвонил в типографию, и приказал прислать оригиналы фотокарточек вместе со свежим выпуском пятничной газеты, чтобы подразделения окротдела ОГПУ могли сверить их со своими сексотами или лицами, находящимися в разработке.
* * *
Когда Сергей вернулся домой, Султан спал в коридоре возле его комнаты. Дверь у Нюры была закрыта, в щель пробивался свет, а вот Фёдор или спал, или куда-то ушёл. Травин поменял пальто на военную куртку, а штиблеты – на привычные ботинки, потрепал пса по голове, положил на тарелку большой кусок варёной печёнки, купленный по дороге, и задумчиво смотрел, как он исчезает в пасти добермана. Пёс жевал лениво, видимо, сегодня уже наелся.
Сперва Травин склонялся к мысли, что Султана надо взять с собой, но потом передумал, вид здорового пса мог повлиять на предстоящий разговор, а способов добиться откровенности от собеседника, у Сергея и так было предостаточно. Поэтому он ограничился ножом и кольтом.
– Скоро вернусь.
Доберман на секунду оторвался от печёнки, повилял обрубком хвоста, и снова принялся за еду, а Травин вышел из дома и направился в сторону Первой речки. Над городом стояла ясная апрельская ночь, звёздная, с краешком луны, скрывающейся за горизонт. С Амурского залива дул пронизывающий ветер, гнал по Китайской улице обрывки газет и шелестел остатками прошлогодней листвы под заборами. Редкие электрические фонари отбрасывали короткие тени на мокрый булыжник, когда Сергей проходил мимо храма Покрова Божией Матери, его догнал бельгийский трамвайный вагон, узкий, с облупившейся краской и открытой площадкой, на которой стоял кондуктор в фуражке, держась за латунную стойку. Воздух пах солью, угольным дымом и весной.
Суворовская улица освещалась тремя тусклыми газовыми фонарями на перекрёстках, остальные участки тонули в ночной тьме – домовладельцы и съёмщики берегли топливо, и включали его исключительно по необходимости. Травин по памяти отыскал калитку участка Фальберга, дом стоял с полутёмными провалами окон, неяркий свет горел и в башенке. Баня, на которую любил пялиться коммерсант, находилась на Железнодорожной улице, и граничила с участком Рудика, наверняка сейчас коммерсант терзал свой телескоп. Сергей толкнул полотно из штакетника, закрытое на верёвочную петлю, цыкнул на собаку, выскочившую из конуры, и не обращая внимания на её лай, разлетавшийся по округе вместе с брехнёй других собак, постучал в дверь. Пришлось ждать две или три минуты, когда в приоткрывшейся створке показалась изрытая оспинами физиономия с толстыми губами, узким лбом и носом картошкой. Незнакомец держал в руке керосиновый фонарь, луч света бил Травину прямо в лицо.
