Текст книги "Личное дело (СИ)"

Автор книги: Андрей Никонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц)

Глава 5

Глава 05.

Ляпис не собирался становиться секретным агентом, он с детства боялся темноты, высоты и пауков. После окончания Одесского реального училища Святого Павла юноша, носивший совсем другие фамилию, имя и отчество, устроился в экспедиторскую контору Пинкуса Винокура на улице Гоголя, и даже почти женился на дочери хозяина, толстушке Ривке, но потом, съездив по торговым делам в Харьков, увлёкся железной дорогой, бросил ненавистную службу, прихватил немного денег из кассы, и некоторое время двигался по Транссибу от города к городу, пока не осел в Дальнем, который к тому времени перешёл Японии. Здесь он устроился помощником к японцу, выучил японский и китайский, а когда началась война, переехал в Харбин, и вернулся в Одессу только в начале 20-х годов. Секретным сотрудником ОГПУ Ляпис стал в 1923-м, впутавшись в одно нехорошее коммерческое дело, и до прошлого года переходил из одной организации в другую в качестве секретного сотрудника, получая за это небольшую прибавку, пока его не послали сюда, на Дальний Восток, с дурацкой фамилией и хорошим окладом. Несмотря на постоянный риск и секретность, Ляпис был человеком мирным и в людей никогда не стрелял, для этих целей всегда находились другие люди. Однако до сегодняшнего дня он считал, что если попадётся в плен, то скорее умрёт, но не выдаст секреты. Или, что лучше, соврёт так, что ему поверят и отпустят. Действительность оказалась куда мрачнее, хватило нескольких часов даже не пыток, а стула с верёвкой и злобной собаки у ног. Ляписа когда-то уже связывали, в Дайрене, в китайских борделях, но тогда процесс был возбуждающим и приятным, и в глазах проститутки, затягивающей узел, не читалась решимость убить, если понадобится.

Слова вылетали из Ляписа короткими порциями, для очистки совести он убедил себя, что сидящий перед ним мужчина в рабочем полукомбинезоне и грубых ботинках с грязными шнурками – действительно новый начальник опергруппы Иван Модестович Бентыш, и старался говорить то, что тот хотел услышать. Ещё переводчик очень хотел выпить, до беспамятства, но сперва убить собаку, которая мучила его несколько часов, а теперь разлеглась на ковре и грызла мясную кость, пачкая слюнями дорогую вещь.

Первый акт допроса длился минут двадцать, всё это время Ляпис сидел, привязанный к стулу, а новый начальник нависал над ним, положив на плечи огромные ладони. Потом Травин всё-таки развязал переводчика, отправил в уборную привести себя в порядок, и даже разрешил немного попить, но испачканный стул, верёвка и собака никуда не делись, напоминая, что произойдёт, если он, Ляпис, решит юлить. Вид у нового начальника был равнодушный, а глаза недобрые.

Правда, знал Ляпис не так уж много полезного.

Паша приехал сюда в начале января, когда группа только формировалась, ещё через две недели появились Чижов с женой, потом почти сразу Милютин, и к февралю – стенографистка Станиславская, она же Кольцова. Ещё был отдел в кинотеатре «Комсомолец», в котором трудились четыре человека, он занимался кинопрокатом и съёмкой фильмов о стройках Дальнего Востока, и отношения к разведывательной деятельности никакого не имел. В контору в доме напротив прочие работники «Совкино» почти никогда не заходили, наоборот, жена Чижова раз в две недели получала от них отчёты о кинопоказах и расходах на съёмочные группы.

Петров вместе со стенографисткой принимали разных людей в гостинице «Версаль» чаще всего по вторникам и пятницам, после чего Ляпис получал от Петрова фотокопии документов для перевода. Записи встреч доставались Чижову, который их шифровал и через Ляписа и радиостанцию ГПУ отсылал в Москву. Часть переписки шла через обычный телеграф на разные адреса, иногда уходили в «Совкино». Ляпис помнил, что именно за фотокопии приносил ему Петров, это были списки личного состава каких-то штабов, приказы о перемещении подразделений и докладные о состоянии дел на Китайско-Восточной железной дороге. Петров неплохо знал японский язык, и очень плохо – китайский, поэтому Ляпису приходилось переводить в основном с китайского на русский. Но попадались и японские документы, в том числе отсюда, из Владивостокского консульства. Документы поступали от нескольких десятков источников, это означало, что у опергруппы есть контакты по всему Дальнему Востоку, включая Японию и Манчжурию, но никого из резидентов или курьеров Ляпис в глаза не видел.

Про самого Петрова переводчик ничего хорошего сказать не мог, и когда начал вываливать на Травина подробности о жизни начальника, заметно оживился. Анатолий Наумович вёл разгульный образ жизни, просаживал деньги из оперативной кассы в ресторанах, кабаре и на скачках, оформлял своих женщин как секретных сотрудников, устраивал банкеты для киноактёров и особенно киноактрис, приезжавших во Владивосток, и при этом умудрялся ещё и разведывательную работу вести кое-как. А ещё он влипал в долги, и опять же отдавал их из общей кассы, проводя как выплаты резидентам и осведомителям. Ляпис назвал несколько фамилий и адресов из тех, с кем связывался Петров, но не был уверен, что эти люди в чём-то замешаны. Гораздо больше людей упоминалось в кассовых документах под выдуманными именами, у Петрова был собственный учёт, который он вёл, и это считалось нарушением, однако жаловаться в коллегию ОГПУ никто не стал, потому что все знали, что Петрова вызывают в Москву, а ему на замену едет человек, и что группу увеличат на несколько человек, и добавят финансирования. Зачем баламутить воду, если потом в ней жить. Фамилия преемника «Бентыш» была в очередной шифрограмме, которую получил Чижов, а месяц назад пришла ещё одна, где стояла дата приезда Бентыша – 10 апреля, однако новый начальник так и не появился.

В пятницу Петров проводил очередную встречу, и это Ляпис знал точно, потому что в субботу рано утром он появился в квартире на Ленинской улице с валиком киноплёнки, которую Милютин должен был увеличить и напечатать, и сказал, что это очень важно. Чижов и его жена в это время уже сидели в конторе, Ляпис собирался в Никольск-Уссурийский, а у фотографа разболелся зуб, и он спешил к зубному врачу, поэтому печать карточек и перевод отложили до понедельника. Петров согласился, в этот день он участвовал в съёмках фильма режиссёра Александра Литвинова в качестве консультанта от «Совкино», в воскресенье должен был идти на обед к Рудольфу Зоммеру в германское консульство, которое находилось неподалёку, в доме 33, в бывшем универмаге «Кунст и Альберс», и в тот же вечер собирался отплыть на пароходе в Усть-Сидими, к коммерсанту Борису Бриннеру и актрисе Корнаковой. Когда Ляпис уезжал на вокзал, Петров и Станиславская ещё оставались в квартире вместе с Чижовым, поднявшимся из конторы, а Милютин уже ушёл.

– Значит, ты считаешь, что это Чижов убил свою жену и фотографа? – уточнил Сергей.

– Ну я же сказал, конфликт был у них на личной почве, Тата хвостом сперва перед Петровым крутила, а как тот её отверг, и на Станиславскую перекинулся, бросилась, так сказать, в жаркие объятия Милютина. Чижов даже стреляться хотел, думал, вернётся, а она ему сказала, мол, хорошо, одним клопом меньше станет.

– Выходит, Чижов отравил себя, любовника жены и саму жену, они все померли, кто тогда убил Петрова? Ты?

– Да нет же, – взмолился Ляпис, – я же уже говорил, товарищ Бентыш, что уезжал в Никольск-Уссурийский по делам кинематографии, опять же билеты предъявил, не верите, можете запрос сделать в тамошний Пролеткульт. Отвёз четыре кинофильмы, «Катусь Калиновский» Белгоскино, «Обломок империи» и «Профсоюзную путёвку», это уже наши, Совкино, а ещё старую, «Третью мещанскую», с Баталовым и Семёновой, по ней лекцию прочитал трудящимся географического общества. Вот, кстати, полный зал свидетелей был и лично товарищ Фёдоров.

– «Третья мещанская», говоришь? Это где они втроём живут в любви и согласии, он, она и фронтовой друг? – проявил эрудицию Сергей. – Прямо по теме. Остальные киношки тоже про страсти любовные?

– Мне откуда знать, я их в глаза не видел, только катушки отвёз, умоляю, товарищ Бентыш, дайте ещё воды, ну хоть глоток, помру ведь, горло дерёт.

– Пьянствовать на работе надо меньше, Паша, – мучитель вздохнул, – нальёшь в себя жидкости, развезёт, в сон потянет, а времени у нас мало, до приезда начальства кровь из носу необходимо убийц найти, потому как это и тебя тоже касается. Ты ведь у нас первый подозреваемый, Чижов сознаться уже не сможет.

– Ну почему я? Я бы сбежал, а не отправился за ГПУ, в конце концов.

– Подозрения от себя отвёл, – припечатал Травин, – ладно, предположим, я тебе верю, всё, что ты тут рассказал, и то, что ещё важного вспомнишь, напиши на бумаге и подпишись, а я резолюцию свою начальственную поставлю, чтобы, значит, на себя ответственность взять. И начнём искать убийц наших с тобой, Павел Эмильевич, боевых товарищей. Постарайся с человеком из окротдела на контакт выйти, спроси что-нибудь, всё-таки пять трупов, дело нешуточное, хотя бы причинами смерти поинтересуйся, и не заявлялся ли кто в вашу контору из посторонних по коммерческим делам. Но про меня ни слова, мало ли что. Пока запомни, если вдруг кто спросит – зовут меня здесь Сергей, фамилию не знаешь, а отношения у нас сугубо деловые, мебель там передвинуть или хлам выбросить за двугривенный. Двор этот я буду подметать почти каждый день, сам к тебе подходить больше не стану, вызовешь, найдёшь причину, а я пока по твоим словам пробегусь, может, что разузнаю. И попробуй хотя бы неделю не пить, Паша, смотри, до чего тебя водка довела, бдительность потерял, чужого человека в дом пустил, а если я бы убийцей оказался, или ещё кем хуже?

Паша с готовностью кивнул. Когда Травин вместе с собакой ушли, бросился в уборную, открыл кран, и жадно начал хлебать воду, представляя, как разделается с Бентышем и его шелудивой шавкой.

Травин махал метлой и лопатой до пяти часов вечера. То, как прошёл разговор с Ляписом, ему не понравилось. Первые минут десять переводчик вываливал информацию, особо не задумываясь, но потом, когда понял, что его не будут убивать и даже бить, начал юлить, дёргал зрачками, отводил глаза стал многословнее, а под конец даже требовательные нотки в голосе появились. Сергей всерьёз подумывал о том, чтобы разломать стол, и загнать щепки Ляпису под ногти, но настоящий начальник опергруппы себя бы вести так не стал, приходилось сдерживаться.

Рябой вполне мог после допроса побежать в окротдел ОГПУ и пожаловаться на мучителя, заявив, что к нему пришёл самозванец. Однако Бентыш говорил, что оперативная группа действовала автономно, телеграмма, как догадывался Травин, руководству ушла, и опять же, местные чекисты следили за Ляписом, но не опекали его напрямую. Наверняка руководство Владивостокского окротдела обижалось на то, что его отодвинули от разведдеятельности, и демонстративно не будет вмешиваться, что бы не случилось. На это Сергей очень надеялся – он рассчитывал найти убийцу Лены Кольцовой до приезда московского гостя, потому что потом ему это сделать не дадут.

В пять часов Сергей скинул фартук и бляху дворника, сделал небольшой круг по двору, вышел на Семёновскую улицу, пересёк железную дорогу, вернулся на Пекинскую, поднялся на чердак доходного дома и занял место у слухового окна. Доберман улёгся рядом, уложил морду на лапы и почти сразу задремал, нервно дёргая обрубком хвоста. В этом отношении он был похож на Сергея – засыпал сразу при любом удобном случае, и просыпался так же быстро. Травину спать не пришлось, он вглядывался в каждое новое лицо во дворе, но похоже, никто Ляписом не интересовался. В половине восьмого во двор вышел дворник Борщов, он кое-как зажёг два фонаря, с третьего чуть не упал, махнул рукой, уселся на землю, прислонившись к столбу, надвинул на глаза фуражку и засопел. Из Борщова вышел бы идеальный шпион. Однако, когда в восемь Ляпис неожиданно появился во дворе, дворник не двинулся с места, и за ним не побежал.

Побежал Сергей, он пронёсся по Пекинской, притормозил у угла дома, и чуть было не опоздал, переводчик почти вскочил на подножку трамвая, идущего в сторону Первой речки, но его отпихнул какой-то пузатый гражданин с портфелем и букетом цветов. Ляпис махал руками, кричал вслед вагону, и даже плюнул, но трамвай скрылся. Извозчики стояли почти рядом, на Ленинской, однако рябой туда не пошёл, он поднял воротник пальто и быстрым шагом заспешил вдоль трамвайных путей, прижимаясь к стенам домов. Прохожих в это время поубавилось, фонари горели тускло, и если бы Травин не держал в поле зрения спину переводчика, то вполне мог бы его потерять. Ляпис миновал Комаровскую улицу, перекрестился на колокольню храма Покрова Божией Матери, где теперь заседали обновленцы, и углубился в петляющие между деревьями дорожки кладбища. Здесь фонари вообще не светили, однако Ляпис шагал уверенно, не сбиваясь с пути, благо вечер выдался безоблачным, и месяц уже появился на небосводе. Сергей чуть было Ляписа не потерял, выручил доберман, который словно стрелка компаса за магнитом, следовал за переводчиком, и вывел Травина к двухэтажному каменному дому на Московской улице, с пристроенным позади одноэтажным флигелем, освещёнными широкими окнами первого этажа, узкими, с еле заметным светом – второго, и одиноким фонарём возле левого подъезда. Окна были занавешены, и разглядеть, что же происходит внутри, не было никакой возможности. У угла дома стоял автомобиль, в котором сидели двое, позади автомобиля дёргала головой лошадь, запряжённая в коляску, Ляпис едва взглянул в их сторону, забежал в правый тёмный подъезд, Сергей остался ждать и наблюдать в тени деревьев.

Через двадцать минут из левого подъезда появилась парочка, средних лет мужчина со шрамом на щеке, в левой руке держал тросточку, а правой обнимал за талию молодую женщину в круглой шляпке-клош, из-под которой выбивались кудряшки. Женщина размахивала папиросой в длинном мундштуке, что-то быстро и тихо говорила, мужчина скептически улыбался. Когда дверь подъезда отворилась, оттуда донеслись звуки танцевальной музыки. Из автомобиля выскочил человек в кожаной куртке, распахнул заднюю дверь, дождался, когда пара разместится на диване, после этого машина развернулась и помчалась в сторону набережной. К одинокому извозчику присоединились ещё двое водителей кобыл, с повозок слезли люди и скрылись в левом подъезде с вывеской. Ляпис не появлялся. Не появился он и ещё через полчаса, всё это время дверь правого подъезда оставалась закрытой. Травин решил, что дальше ждать не имеет смысла, он прошёл метров сто по кладбищенской стороне улицы, туда, где не было горящих фонарей, перешёл дорогу, вернулся к двухэтажному дому и юркнул, насколько позволяла комплекция, в правый подъезд, пропустив добермана. Пёс взлетел по лестнице, когда Сергей добежал до второго этажа, он стоял у двери с разломанным почтовым ящиком и глухо рычал. Травин потянул ручку на себя, дверь была заперта, но замок легко открылся отмычкой.

Внутри стоял полумрак, электрические лампочки на стенах покрасили белилами, и тени от наплывов краски создавали на стенах фантасмагорические картины. Молодой человек осмотрелся, длинный коридор тянулся, наверное, на всю длину здания, двери в комнаты шли часто, их было не меньше десятка с каждой стороны, из ближних к Сергею доносились звуки, не оставляющие сомнений – тут находился бордель. Подобные заведения пытались закрыть, ещё когда Травин работал в уголовном розыске, но они снова открывались под самыми неожиданными вывесками, принося своим хозяевам доход, который мирил с потенциальными неприятностями.

Доберман навострил уши, схватил его за рукав и поволок за собой. Султан остановился у третьей двери справа, повернул голову, и посмотрел на Травина укоризненно. Молодой человек потрепал пса по голове, толкнул дверь.

Небольшая комната с узким окном, завешенным шторой, была заклеена красными обоями, тяжёлый воздух напитался резкими благовониями, запахом пота, несвежего белья и ещё чего-то неприятного, на стенах висели электрические светильники, но горел только один, возле пустой широкой кровати со скомканным одеялом и неряшливо разбросанными подушками. Ляпис лежал на полу, в одних трусах и майке, раскинув руки и закрыв глаза, возле него валялся пустой шприц, кожа рябого была бледной, словно из тела выкачали всю кровь, и влажной, с резким запахом. Травин нажал на шею, пульс еле ощущался.

Глава 6

Глава 06.

Пиджак и брюки Ляписа висели тут же на стуле, хватило нескольких секунд, чтобы их обыскать, но в карманах ничего не нашлось, кроме ключа. За подкладкой ничего не прощупывалось, стоптанные ботинки секретов в себе не хранили, а носки Травин даже трогать не стал, доберман, и тот брезгливо отступил от них на шаг. Сергей пожалел, что оставил фотоаппарат на вокзале, надо было вытащить плёнки, а Лейку взять с собой, всё, что оставалось – это повнимательнее осмотреть всё вокруг, чтобы запечатлеть в памяти.

Молодой человек прикрыл за собой дверь, дошёл до конца коридора, снизу слышались голоса, смех и музыка, табачный дым, поднимавшийся вверх, нёс в себе запахи острых приправ, пряностей и женских духов. Спускаться в общий зал с собакой он не стал, вернулся, и столкнулся с девушкой, появившейся из крайней комнаты. У неё было плоское квадратное лицо и косолапые ноги с толстыми икрами, из одежды – только панталоны, при виде Травина она вздрогнула.

– Нет-нет, – замахала руками, а потом что-то залопотала на своём языке, мотая головой.

– Не понимаю, – Сергей нахмурился.

– Собака – нет, человек – да, – девушка натужно улыбнулась, показав кривые зубы, – собака лежать и не смотреть. Нехорошо.

– Нет, я уже ухожу.

Девушка разочарованно вздохнула, скрылась в своей комнате, Травин ещё раз проверил Ляпису пульс, взвалил его на плечо, выйдя из подъезда, перешёл улицу, усадил переводчика под деревом, похлопал по щекам. Ляпис замычал, открыл глаза.

– А, это ты, – еле слышно сказал он, – Бентыш. А может и не Бентыш, плевать. Помоги, мне нужно в больницу. Очень нужно.

Сергей и сам это видел, переводчик еле дышал, слова отняли у него, казалось, почти весь остаток жизненных сил.

– Ты сам это сделал?

Рябой не ответил, голова его безвольно повисла.

– Держись.

Травин приподнял Ляписа, рябого вырвало, по телу пробежала судорога так, что мышцы, казалось, заскрипели, Сергей побежал, держа мужчину в руках, тот болтался, словно кукла. Когда купол церкви показался в лунном свете, Травину показалось, что Ляпис больше не дышит, он остановился, проверил ещё раз пульс и дыхание, рябой не дышал, и сердце его не билось. Сергей положил переводчика на спину, прислонил ладони к груди, и начал считать, с силой нажимая. Через тридцать толчков он протёр рот Ляписа носовым платком, сложил пальцы колодцем, набрал полные лёгкие воздуха и, преодолевая брезгливость, выдохнул, заставляя грудь переводчика расправиться. Ещё один выдох, ещё тридцать толчков. Прошло минут десять, прежде чем Сергей убедился, что пытается оживить мертвеца.

На предплечье у Ляписа было два следа от укола, оба свежие, сколько переводчик себе вколол, и что именно, Травин определить не мог, но явно больше, чем обычную дозу. Кроме этих следов, других не было, наркоманы кололись часто, и начинали с небольших доз. Хозяева притонов следили за тем, чтобы их клиенты не померли раньше времени, а приходили снова и снова. Значит, Ляпис или был новичком, не рассчитавшим свои возможности по неопытности, или ему кто-то помог. Если второе, то первую дозу вкололи, чтобы допросить, а следующую – чтобы прикончить. И если хозяева дома с этим как-то связаны, то скоро клиента хватятся, и начнут искать. Он прислонил рябого к памятнику, оказавшемуся поблизости, кое-как вытер пальто от слизи, и пошёл обратно, к дому на Московской.

Извозчиков рядом с подъездом поубавилось, стояла одинокая коляска без извозчика. Травин толкнул дверь, зашёл внутрь, оказавшись в прихожей. Здесь на скамеечке сидел то ли китаец, то ли кореец, а может и японец, хотя их после интервенции мало осталось, молодой парень с широкими плечами и наколкой на шее. При виде Сергея он приподнялся, оскалил зубы и протянул руку. Травин вложил туда рублёвую бумажку, но привратника щедрость гостя не впечатлила.

– Приглашение, гражданин, – сказал он на чистом русском языке, пряча целковый в карман, – пожалуйте предъявить.

– Это ведь столовая? Очень хочется есть и пить.

– Здесь национальный клуб Пхунмуль, только для членов профсоюза.

– Что за клуб?

– Корейская народная культура, обычаи, танцы национальные, но для начинающих есть и североамериканские, и европейские, – охотно объяснил азиат, – национальная политика нашего пролетарского государства поощряет. Ведём запись среди интересующегося населения.

Из-за двери доносились звуки чарльстона.

– Я бы хотел записаться.

– Вы из ткачей или кожевников?

– Есть разница?

– Конечно, оформите профсоюзную книжку, и милости просим. Профсоюз ткачей или кожевников. Но сейчас свободных мест нет, – азиат попытался изобразить печаль, он опустил глаза и оттопырил нижнюю губу, – приходите осенью, товарищ, но лучше в августе, помещение маленькое, желающих много, у нас разрешение от культпросвета имеется, не сомневайтесь.

Травин не сомневался. Что может быть культурнее, чем вечером посидеть со стаканом разведённого спирта, накуриться до полуобморочного состояния, а потом подняться на второй этаж и там, в компании проститутки, продолжить свой пролетарский досуг. Он потоптался на месте, прикидывая, стоит ли заставить пропустить себя, потом махнул рукой и вышел обратно на улицу. Можно было перехватить одного из гостей, и вытрясти у него приглашение, но азиат, похоже, на это уже не купится.

Ляписа так никто и не хватился, Травин успел продрогнуть и выкурить с десяток папирос, простояв напротив дома не меньше часа. Труп сидел на том же месте, Сергею ничего не оставалось, как отправиться домой. Ниточка к убийце Петрова надорвалась, хоть и не до конца.

Тело Ляписа в половине седьмого утра обнаружил кладбищенский сторож, переводчик сидел на могиле Льва Пушкина, внучатого племянника поэта, прислонив голову к каменной плите. До управления уголовного розыска сторож добежал за несколько минут, громко топая подкованными сапогами по мостовой, доложился дежурному милиционеру, а тот позвонил агенту Леониду Гришечкину, который жил неподалёку, в доме 21, где провёл своё детство знаменитый советский писатель Александр Фадеев. У старшего брата Гришечкина, секретаря городского исполкома, стоял телефон.

– Убийство, – коротко сказал он, передавая Леониду трубку.

Агент угро выслушал дежурного, сказал, чтобы тот послал вестового к Туляку, на Комаровского 9, и подготовил машину, что сам будет через пять минут, быстро облился водой, натянул рубаху и пиджак, сунул ноги в сапоги и прихватил со стола свёрток со вчерашними пирожками. День обещал быть напряжённым.

Для Травина день начался с головной боли, её вызвал сон с обрывками воспоминаний, которые промелькнули в голове и почти сразу пропали. Семь лет назад на Карельском фронте, горящая балка, упавшая на голову, начисто отшибла у Сергея память о предыдущих событиях, и теперь любое возвращение в прошлое заканчивалось сильнейшим приступом, который не снимался никакими лекарствами. В это утро, что самое обидное, боль была, а вот само воспоминание исчезло без следа, и получалось, что страдал он понапрасну. В этот раз он изменил своей привычке вставать сразу же, и лежал ещё минут пять, из полудрёмы молодого человека вырвал топот ног за стеной и звук хлопнувшей двери. Травин зажмурился, любуясь вспышками в глазах, выполз в коридор, и наткнулся на Фёдора, который торопливо собирался.

– У тебя такой вид, словно ты вчера перебрал, – Туляк пригладил рукой волосы, надел фуражку, и принялся натягивать сапоги, – бледный как смерть.

– Ага, последствия контузии, – Сергей вяло улыбнулся, посмотрел на часы, – у вас рабочий день в семь начинается?

– Происшествие, – Фёдор напустил в голос важности, – тело нашли на кладбище, сейчас машина заедет.

– На каком кладбище?

– Да тут рядом, у церкви обновленцев, которая Покрова, за ней кладбище идёт городское, вот там и обнаружили.

Кого именно найдут сотрудники уголовного розыска на кладбище, Травин догадывался, подумал, что ему тоже надо проведать мертвеца, только не сейчас, а позже, когда его осмотрит судебный медик-эксперт. Во Владивостоке это был некто С. В. Виноградский, и судя по телефонному справочнику, проживал он неподалёку, на Суйфунской улице, в доме 24, аккурат возле насосной станции.

Федя смотрел на Травина, видимо, ожидая вопросов – обычно обыватели трупами очень даже интересуются. Сергей открыл рот, чтобы спросить что-нибудь банальное, но за окном раздался звук клаксона, Туляк подпрыгнул, и бросился бежать, было слышно, как топают подошвы по лестнице.

Молодой человек покачал головой, и собрался идти к колодцу, чтобы утопиться, или по меньшей мере остудить голову. Предстояло помахать метлой, а потом улучить момент и порыться в квартире Ляписа, и тут он заметил, что дверь в комнату Фёдора приоткрыта. Агент уголовного розыска так торопился, что даже оставил ключ в замке.

– Непорядок, – произнёс Сергей, заглядывая к соседу.

Комната Туляка была побольше той, которую снимал Травин. Здесь стояли шифоньер с небольшим зеркалом и четырьмя ящиками, узкий платяной шкаф, письменный стол с креслом, и кровать с никелированными шишками. Ящик шифоньера был открыт, оттуда вылез носок, но сил, чтобы сбежать совсем, у него не хватило, он так и висел на краю. На письменном столе разложили фотокарточки, Сергей подумал, что, наверное, это не его дело, интересоваться чужой жизнью, но тем не менее сделал два шага вглубь комнаты. О соседе из уголовного розыска следовало знать побольше, на всякий случай.

С карточек на Травина смотрело знакомое лицос тонкими губами, высокими скулами и раскосыми глазами. Туляк был хорошим фотографом, он смог передать и испуг, и смущение, и вызов в глазах, такую карточку хоть на стену вешай. На щеке у Веры Маневич появился синяк, рядом лежал сделанный крупно снимок руки, с пятном на запястье, и шею певичке кто-то попортил, но даже избитой она выглядела привлекательно. Однако, ещё позавчера кожа Веры была чистой, без следов насилия. Она сказала, что поёт в понедельник и четверг днём, а в среду и субботу по вечерам, и наверняка на сцену с такими фингалами сегодня не выйдет. Сергей закрыл дверь Туляка на ключ, ключ положил на пол возле входа, словно тот вывалился из кармана агента, вернулся к себе в комнату, развернул купленный на вокзале свежий, 1929-го года, план Владивостока, выпущенный горкомхозом, с координатной сеткой и списком улиц, и отыскал Телеграфный переулок, где, по словам Маневич, она жила. Переулок обнаружился между улицами Володарского и Всеволода Сибирцева.

На фотографиях Вера явно была живой, скорее всего, женщина напугана и думает, куда бы скрыться, если уже это не сделала. Если продолжать мыслить логически, от Маневич что-то хотели получить, и она либо это отдала, либо не знала, где эта вещь или предмет находится, и преступника это устроило. А поскольку напали на Веру после того, как она заходила в номер Петрова, этой вещью вполне могла быть записная книжка в чёрном кожаном переплёте, которая вместе с деньгами сейчас лежала на чердаке дома по Пекинской улице, аккурат напротив японского консульства. Что самое неприятное, со смертью Ляписа других источников информации, кроме избитой Маневич, у Травина пока что не было.

Наверное, ранним утром делать визит малознакомой женщине считалось неприличным, но Сергея вопрос этикета занимал меньше всего, он оделся, свистнул Султана, который дрых под кроватью, и вышел на улицу. Головная боль почти прошла, напоминая о себе тяжестью в висках и онемением возле глаз.

Агент уголовного розыска Гришечкин не пытался связать мертвеца на кладбище с избиением Веры Маневич, к тому же характер смерти, на первый взгляд, был ненасильственным. Свежие следы укола на предплечье, синюшная кожа, запах рвотных масс – неизвестный гражданин, похоже, шёл из какого-то притона, и по дороге скончался. Если его и били, то в грудь, уж очень странно она выглядела, словно вдавили чем-то, но Гришечкин гадать не любил, для этого существовали судебный эксперт и следователь.

– Очередной любитель развлечений, – сказал Писаренко, сидя возле трупа на корточках, – смотри, Федька, до чего непотребства доводят. Вот сюда фотокамеру наведи, поближе. Похоже, Лёнька, зря нас сюда выдернули.

Гришечкин кивнул, ёжась от утреннего холода. В городе хватало серьёзных преступлений, каждый день кого-то грабили, избивали, а то и убивали, насчитывались десятки банд, в том числе китайские хухнузы, которых извести было практически невозможно. И если в русские шайки кое-как можно было внедрить своего человека, то с китайцами это не получалось, даже если хватали одного бандита, остальные растворялись в узких улочках Миллионки. Вот такие несознательные отбросы общества вредили сами себе, и жалеть их агент не собирался. Однако он дождался инспектора питомника служебных собак, который появился в компании поджарого добермана-пинчера. Собака взяла след, и сперва потянула в сторону церкви, но потом, словно передумав, потащила вглубь кладбища.

– Не один он был, с товарищем, – поделился своими соображениями инспектор, – тот его нёс, а потом бросил. А пальто, наверное, потерял.

Криминалист Писаренко с инспектором был согласен. Он указал на следы, Фёдор сделал снимки на том месте, где, по мнению Писаренко, двое сидели под деревом, а потом служебная собака вывела всю компанию к дому на Московской улице. Правый подъезд был заперт на висячий замок, Гришечкин забарабанил в левую дверь, на стук выглянула пожилая женщина, плохо говорившая по-русски, она сперва пыталась понять, что от неё хотят, потом сказала, что внутри никого нет, Гришечкин ей не поверил.

– Китайский знаешь, или корейский? – спросил он Туляка, закуривая папиросу.

Фёдор замотал головой.

– Паршиво, я тоже. Сон уволился, а то бы его попросил. Давай, бери машину, и дуй на Некрасовскую, дом 84, квартира 10, найдёшь там Пашу Ни, он нас всегда выручает, если с корейцами надо общий язык найти. Работает он с девяти, так что спать ещё должен, тащи товарища сюда, а мы проследим, чтобы из этого гадюшника никто не сбежал.

Гришечкин рассчитывал, что сбежать попытаются пять, максимум семь человек, и поставил по милиционеру у каждого из двух подъездов, а сам обошёл дом. Против его ожиданий, никаких беглецов он не увидел. Окна флигеля неярко подсвечивались, внутри сидели за швейными машинками женщины, через открытые форточки доносился стрёкот. На заглядывающего через стекло агента никто не обратил внимания, все были заняты работой, Гришечкин насчитал двадцать склонившихся над швейными машинками голов.