Текст книги "Личное дело (СИ)"
Автор книги: Андрей Никонов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)
Глава 8
Глава 08.
Чтобы открыть квартиру Ляписа, Травину пришлось воспользоваться отмычкой – ключ, найденный в кармане покойника-наркомана, к замочной скважине не подходил. Внутри почти ничего не поменялось, следов обыска не было, и это означало, что коллеги Ляписа из местного окротдела о его смерти пока что ничего не знали. В первой комнате стояли четыре венских стула и мягкое рабочее кресло с репсовой обивкой в полосочку, Сергей начал со стульев, он выставлял их по одному во двор через окно, одновременно обыскивая стол и шкафы. Бейлин говорил, что помещение предназначено для курьера, однако, похоже, переводчик какое-то время использовал его в своих целях – на полках лежали книги на китайском и словари, в столе нашлись стопка писчей бумаги, ручка и бутылочка чернил, в крохотной спальне стояла печатная машинка с вставленным листом, а в платяном шкафу висела мужская одежда, по размеру вроде как подходящая Ляпису. Третий стул Сергей повредил случайно, ножка отвалилась, зацепившись о подоконник, и никак не хотела привинчиваться обратно. Травин сходил в кладовую за молотком и гвоздями, это заняло ещё минут пятнадцать, Султан успел пробежаться по всем углам не меньше двух раз, но не нашёл ничего, молодой человек на всякий случай оставил сломанный стул внутри, чтобы было за чем вернуться, и отнёс остальную мебель на чердак, заодно проверил тайник. Записная книжка лежала там же, где он её оставил, никаких новых следов наблюдателей не появилось.
Затащив кресло, Травин уселся на него и задумался. Одна деталь не давала покоя, он достал ключ Ляписа, потом порылся в кармане, и вытащил свой, от камеры хранения на вокзале, с прицепленной к нему железной бляхой. Вместе с ключом Сергей получил на вокзале квитанцию, и терять её категорически не рекомендовалось, у Ляписа где-то наверняка был припрятана такая же. Можно было сделать фальшивую, вот только номера Сергей не знал. Пришлось возвращаться за сломанным стулом.
Квитанция нашлась в письменном столе, она была приклеена по углам к ящику с обратной стороны, клей оказался крепким, уголки пришлось оставить, но номер и оттиск остались целыми и невредимыми.
– Ай да Ляпис, ай да сукин сын, – Сергей вернул ящик на своё место.
Похоже, переводчик был не таким уж недалёким придурком-алкоголиком, каким казался, Травин догадывался, почему этот ключ никто не взял, а другого ключа, от квартиры, не оказалось в одежде. Ляпис мог перевесить бляху, чтобы сбить с толку возможных недоброжелателей, и когда те с фальшивой квитанцией заявятся на вокзал, их ждёт разочарование. Ключ не подойдёт, вскрывать камеру придётся или отмычкой, или в присутствии милиции, что в планы вероятных убийц наверняка не входит. Сергей завернул ключ в квитанцию, засунул в нагрудный карман, вернулся в квартиру и ещё раз просмотрел книги, перетрясывая страницы. На одной из книг был изображён мужчина с крохотными ступнями и веером, Травин забрал её себе, отнёс последний стул на чердак и ещё два часа пытался привести двор в порядок. В половине четвёртого появился Борщов со свежей газетой подмышкой, он смотрел на урны, скамейки и Сергея глазами человека, достигшего с миром полной гармонии.
– Это ж надо так нажраться на два рубля, – беззлобно заметил Травин.
– Я бы попросил без фамильярностей, – так же мирно ответил дворник, – ибо весна и благолепие в душе. А также закуска была как полагается, в свете решений Коминтерна.
Он уселся на лавочку, склонил голову на грудь и захрапел.
– Во даёт, – к Сергею подошёл Ваня Ряпушкин, – мне бы так, а то ворочаюсь, пока засну. Ты чего не пришёл? Хотя, похоже, секцию всё равно закроют, у нас, брат, такие дела творятся, один из японцев утопился.
– Как это его угораздило?
– Говорят, от несчастной любви в воду сиганул, но точно не знаю. Милиция приходила, спрашивали, что и как, не было ли конфликтов среди нас, не говорил ли чего, может слышали что. А чего слышать, он же японец, по-русски ни бе, ни ме, ни кукареку, кланялся, как болванчик, и руками махал. Но всё равно, жаль его.
– Так вы что, с японцами на секции не разговаривали? – уточнил Сергей.
– Нет, они сами по себе, мы сами, так, парой слов перекинемся. У них другой посольский, Такахаси, тот по-нашему лопочет будь здоров, если что надо, переводил. А этот, Никамура, что утопился – новенький. Хороший был парень, боролся здорово, тренер наш его хвалил.
– Японцев – целый остров, к осени ещё найдутся, – философски заметил Травин, – ты чего такой нарядный?
– Такое дело, – Ваня покраснел, – на свиданку с Любой иду, сначала в кинотеатр, потом по городу погуляем, а вечером на танцульки в клуб Воровского, смена только завтра утром начнётся.
– Ты же с ней в контрах?
– Ну да, – Ряпушкин покраснел ещё сильнее, – сцепились мы с ней вчера, на идеологической почве, она мало что сама фокстроты разные прыгает, так ещё и подружек тащит, а от этого производительность падает.
– Так и падает? – удивился Травин.
– Ну может и не падает, только напрыгаются они за вечер, а потом на смене как рыбы снулые, в общем, я ей высказал, глаза злые такие у неё сделались, думал, по мордасам получу, а она вдруг как разревелась, словно девчонка малая, я потом её успокаивал, а она взяла, и меня поцеловала. Как товарища. В общем, мы погуляем по городу, а вечером в театр, в «Золотой Рог», там дают «Клопа» Маяковского, а потом будет выступать джаз-банда Теплицкого из Ленинграда, у него ещё певица негритянка из североамериканских штатов, по фамилии Арлитиц. Как думаешь, Любе понравится?
– Я больше кино люблю, с Чарли Чаплиным, а насчёт этого ничего сказать не могу. Ты ей пирожное с кремом купи и крем-соды, девушки, они сладкое любят.
– Верно подмечено, – Ваня нервно рассмеялся, – да, чуть не забыл, Любкина подружка болтала, ты с жильцом из дома на Китайской подрался, а сегодня мебель у него выносил. Что там случилось? Может, нужно коповцев подключить? Это мы мигом.
Травин поглядел на Ряпушкина повнимательнее, но тот вроде не юлил и глаза не прятал, может, и вправду от кого-то услышал и спросил просто так.
– Ничего не подрались, человек душевно болел, попросил пива купить, а потом про жизнь свою рассказывал, бедолага. Вечером вчера уехал, просил стулья вынести на чердак, потому как ему на этой неделе новые привезут. Он, кстати, в кинематографе работает, кинокартины эти привозит, что у нас крутят, интеллигентный человек, иностранные языки знает, только пьёт много, оттого и болтает всякую чепуху. Представляешь, на голубом глазу уверял меня, что он разведчик и выслеживает шпионов.
– Так и сказал? – натурально удивился Ваня.
– Ага. Из него разведчик как из меня балерина Малого театра, пересмотрел иностранных фильмов, вот и городит невесть что. Так значит, занятий в секции не будет пока?
– Завтра узнаю, скажу. А вот и Любка идёт, ну всё, бывай, я побежал.
Через окно вылезла беленькая девушка – любитель танцев, теперь она была одета в короткое, чуть ниже колен, платье, меховой полушубок и сапожки, прямые ещё позавчера волосы были завиты мелкими кудряшками. Ряпушкин подхватил её под руку и чуть ли не поволок в сторону Ленинской улицы, Люба оглядывалась на Травина, и даже послала ему воздушный поцелуй. Сергей тряхнул головой, отгоняя посторонние мысли, дел на вторую половину дня скопилось предостаточно, а еще предстояло двор домести и уголь перетащить. На вокзал Травин не торопился, те, кто убил Ляписа, наверняка там уже появлялись, если им удалось забрать вещи из камеры хранения, этого уже не исправить, а если не удалось, вторую попытку они наверняка сразу не предпримут, выждут два или три дня. Он бы именно так и поступил. И вообще, убийцы Ляписа интересовали молодого человека гораздо больше, чем его секреты. Но и тянуть долго тоже не стоило, местный уголовный розыск работает наверняка так же, как московский, значит, сегодня вечером, а скорее всего – завтра они получат от судмедэксперта записку с причиной смерти, и послезавтра утром портрет Ляписа напечатают в газете, в разделе «Происшествия».
К четырём пополудни придомовая территория стала чище и наряднее, Травин растянул между двух фонарных столбов транспарант с надписью «Все на тираж! Каждый трудящийся должен иметь в кармане облигацию госзайма!», причём надпись эта была обращена к окнам. Фонарные столбы стояли неподалёку от окон Ляписа, и длинный прямоугольник закрывал их от любопытных глаз. Появились недовольные, работники контор, расположенных в полуподвале в одном коридоре с квартирой «Совкино», они пытались было требовать, чтобы транспарант сняли, поскольку он загораживал весеннее солнце, но Травин с ними быстро разобрался – первым делом спросил, как они относятся к индустриальному займу, а вторым – сколько уже внесли. Служащие быстро разбежались по своим конторам и бросали на Сергея грозные взгляды из окон.
– Это ты здорово придумал, – похвалил Травина преддомкома, – вечно жалуются, что им посторонние во дворе мешают. А как я повлияю, если со стороны желдороги всё открыто? Ты скажи, какие у тебя планы на будущее?
– Я же сказал, в техникум буду поступать.
– Дело хорошее, – Горлик закивал, – а не хочешь к нам в домком? И порядок будешь обеспечивать, и твёрдый оклад прилагается, и комнату выделим, а то с такими, как вон Борщов, сладу нет. Ставка небольшая, но всегда есть возможность подзаработать из жилфонда, я вижу, ты человек ответственный и работящий. Собачку твою тоже не обидим, договоримся со столовой, чтобы объедки отпускали, поставим, так сказать, на довольствие, будет пришлых гонять. Подумай, и соглашайся.
Сергей обещал подумать и согласиться, а пока получил аванс за следующие две дворницкие смены, расписался в конторской книге, сказал, что документы должны прибыть почтой со дня на день, свистнул Султана. Пёс развалился на одной скамейке с проснувшимся Борщовым, который читал ему вслух передовицу газеты «Красное Знамя» за март. Травин сперва отправился на Комаровского, а оттуда, взяв вёдра – на Сайфунскую. Возле насосной станции висела табличка «Вода кончилась». Пришлось уйти без воды, по пути заглянув во двор соседнего дома, где в квартире 1 жил медэксперт. Окна были распахнуты, внутри, на кухне, хлопотала пожилая женщина, возможно, мать или прислуга. Или даже жена, кто знает, сколько этому Виноградскому лет. Доктор был единственным экспертом на весь Владивосток, все трупы, имеющие признаки неестественной смерти, везли ему. Если убийц быстро найти не удастся, то, что нашёл доктор при осмотре, может стать следующей ниточкой.
– Ты чего, сердешный, за водой-то днём пошёл, – Аграфена Степановна месила тесто, – на станцию небось? Там водица хорошая, только с утра пораньше надо бежать, а в десять они закрывают, только пожарным выдают. К вечеру пирогов напеку, оставлю, только ты ухами не хлопай, Федька если первый найдёт, не останется ничего.
– А он поздно приходит? – Сергей почувствовал в животе привычную пустоту.
– Да кто ж его знает. Обычно в шесть, а как у них там случится чего, то и под ночь. Он парнишка хороший, комнату у меня занимает через коммунхоз, расценки такие, что хоть плачь, так он всегда поможет, если что нужно, Нюрке только не нравится, молодой больно, нос она свой воротит, дура. А человек при власти, это завсегда пригодится. А ну, помоги.
Травин переставил кадку с тестом на печку, принёс уголь, печь дымила нещадно, пришлось идти, искать глину и замазывать, а потом отмывать руки и лицо. Кое-как разделавшись с добровольно взятыми обязанностями, к шести часам веера Сергей входил в гостиницу «Версаль». В холле висела афиша, которая напоминала гостям ресторана, что в семь тридцать вечера, то есть через полтора часа, начнётся выступление джазового ансамбля с певицей.
– Пожалте сдачу, – портье, всё тот же мужчина с бакенбардами, аккуратно пододвинул три рубля с мелочью, – всё в порядок привели в лучшем виде.
– Оставь себе. Как там гражданка Маневич?
Седовласый только головой покачал и вздохнул. На то, что гость опять заявился с собакой, он ничего не сказал. Гражданка Маневич сидела в гостиной на диване в одном чулке, панталонах и бюстгальтеле, уставившись в одну точку, рядом на полу валялись две пустые бутылки из-под вина.
– Поминаю Толю, – грустно и с вызовом сказала она, – жил как сволочь, и помер, как подлец. Нет, наоборот, хотя неважно.
Султан принюхался, чихнул. Атмосфера в комнате и вправду была тяжёлой, Травин приоткрыл окошко, впуская внутрь немного свежего морского воздуха, смешанного с запахом горящего угля, рыбы, городским шумом и протяжными гудками кораблей.
– Тебе сегодня выступать, – напомнил он.
– Ты тоже сволочь и подлец, – Вера наклонилась вперёд, ткнула в Сергея пальцем, – думаешь, выйду я на сцену, а тут и прискачут деловые, увидят, что живая, опять со мной разделаться захотят, как живца используешь. А, плевать, все вы одинаковые, да и жизнь моя как копейка, на сдачу уплочена. Хочешь, только для тебя спою? Я для Толи так пела, вот без ничего, он такое любил. А ты любишь? По глазам вижу, раз пялишься. Что, нравлюсь? Фиг тебе, а не Вера Маневич.
Она скрутила кукиш, резко выбросила руку вперёд, упала на ковёр, поёрзала, потом положила ладони под щёку и закрыла глаза. Сергей налил ванну, посидел в ней с четверть часа, смывая рабочий пот, примерил одежду Петрова, но она на него не налезла. До семи тридцати оставалось ещё минут сорок, ванна снова наполнилась, Травин аккуратно поднял Веру, и опустил её в ледяную воду, предусмотрительно отступив за дверь.
Визг слышали, наверное, на Первой речке. Маневич вскочила, поскользнулась, грохнулась обратно в ванну, заорала теперь уже от боли, перевалилась через борт и плюхнулась на пол, Сергей тут же закутал её в простыню и отнёс в спальню.
– Двадцать минут, – жестко сказал он, – чтобы была готова, а иначе повторю.
Маневич была готова через пятнадцать, с подведёнными губами и веками, кое-как уложенной причёской и злым взглядом. Ещё пять минут заняли поиски чулка, который обнаружился за картиной, платье, перепачканное вином, отстирывать было некогда. Женщина, как была, почти голая, накинула себя плащ.
– Переоденусь внизу, – сухо сказала она, – пойдёшь со мной?
Сергей кивнул.
– Ты ресторан-то потянешь? Вид босяцкий. Хотя, для нашей столовки сойдёт, публика здесь пёстрая, заведение не первый класс, в «Золотом Роге» побогаче будет. Однако Петров хоть и был подлецом, но одевался хорошо, а ты подлец, да ещё…
Она пыталась найти слово пообиднее.
– Давай договоримся сразу, – Травин взял её за руку, и держал, как бы она не пыталась вырваться, – у нас с тобой отношения деловые и взаимовыгодные. Ты помогаешь мне найти убийц, я помогаю тебе остаться живой и по возможности здоровой. Будешь пакостить, себе же хуже сделаешь. Ты вроде женщина неглупая, в людях разбираешься, если думаешь, что нам с тобой не по пути, лучше решим это сейчас. Ну как, расстаёмся, или вместе дальше?
Маневич нерешительно кивнула.
– Вместе, – сказала она.
– Надо вести себя так, словно ничего не произошло. Тебе пригрозили, ты испугалась, но человек ты лёгкий и зла не помнишь. Толя сбежал, жалеть о нём не стала, перекинулась к его приятелю, то есть ко мне. Портье мой лапотник видел, я туда газет набил для форсу, слушок пойдёт, что жирного фраера нашла, синяки твои на меня спишут. Спросят, так и говори, рукам волю даёт и жлоб, но не из деловых, а фраер. Я в ресторане посижу, на тебя поглазею, закажу немного и подешевле, а часа через полтора исчезну, постараюсь Хромого отыскать. По вечерам деловые там не ошиваются, они днём шары катают, но я поспрашиваю, а ему мигнут. Времени у нас мало, может неделя. Выше нос, товарищ Маневич, мы с тобой ещё покажем буржуям и деловым, что рабочего человека обижать нельзя.
Вера фыркнула, подхватила Травина под руку, вытащила в коридор. В ресторан с собаками не пускали, пришлось оставить Султана в номере, но пёс был этому только рад, он разлёгся на диване и зевал. Маневич, почти протрезвевшая, шагала широко, полы плаща развевались, открывая стройные ноги, делегаты съезда промысловиков, поднимавшиеся в номера после ужина, глазели и спотыкались.
Глава 9
Глава 09.
Главный зал образцовой столовой №4, неофициально называвшейся рестораном «Не рыдай», был заполнен посетителями едва ли наполовину. Участники съезда промысловиков к этому времени уже съели оплаченные профсоюзом шнель-клопсы, антрекоты и битки по-казацки, и переместились в буфет к крепким напиткам и бутербродам с кетовой икрой. Их место заняли поровые бракёры, страховые агенты и нищающие нэпманы, по залу неторопливо ходили официанты с подносами, разнося заказы. На возвышении стояло пианино Ямаха, за которым перебирал клавиши пожилой мужчина, за шумом разговаривающих едоков его игру почти не было слышно. Травин уселся поближе к сцене, прислушался – пианист играл «Варшавянку».
Вера появилась через полчаса в сопровождении тромбониста и скрипача, под слоем грима синяков не было видно, но лицо производило впечатление неживого. Раздались сдержанные хлопки, разговоры стихли, видимо, к певичке тут привыкли и ждали от неё зрелищ. Он уселась на высокий табурет, разрез длинного платья разошёлся, обнажая ногу до середины бедра, и запела на мотив «Кирпичиков».
– В трущобах портового города
Я в рабочей семье родилась,
Гимназисткою, лет с пятнадцати
В содержанки жить подалась.
Из множества вариаций популярной песни эта была местной, она последовательно рассказывала о тяжёлой жизни содержанки во Владивостоке сначала до революции, потом при японцах, которые издевались над бедной девушкой. Богатый нэпман держал её хуже прислуги, правда, при этом дарил драгоценности и меха, зато в конце она влюблялась в простого музыканта-рабфаковца и шла работать на завод. Текст был так себе, пела Вера не очень выразительно, и публика реагировала вяло.
Пианист, который в этой компании был старшим, быстро сориентировался и заиграл фокстрот «Сильнее смерти» Матвея Блантера, Вера поднялась с табурета, грациозно потянулась, натягивая платье на груди и оголяя ногу, эта песня давалась ей лучше. Клиенты столовой оживились, начали подпевать и хлопать. Травину принесли большой сочный кусок мяса и крокеты из картошки, он вместе со всеми махал в такт вилкой, под печальное танго умял две порции красной рыбы в сметане «огрантан», и завершил ужин половиной пирога с квашеной капустой. Цены в «Версале» были коммерческие, ужин обошёлся в шесть рублей тридцать копеек. К этому времени Вера успела сделать небольшой перерыв и снова вернулась, теперь с частушками, которые зашли на ура. Травин расплатился, вышел на улицу, и зашагал вдоль трамвайных путей.
Биллиардная «Одесса» расположилась неподалёку, в подвале дома 25 по этой же улице Ленинской, под магазином Центрального рабочего кооператива. Замызганное крыльцо с фонарём и вывеской с торца здания вело по лестнице вниз, к обшарпанным дверям, внутри под низким потолком клубился папиросный дым, на входе сидел кассир, выдавший Травину квитанцию на час игры за полтора рубля, у дальней стены продавали пиво, вино, нехитрую закуску и сельтерскую в бутылках, шесть столов, обтянутых зелёным сукном, стояли в ряд. Заняты были только два.
– Не желаете сыграть на интерес? – к нему подскочил конопатый мужичок в косоворотке, подпоясанной кожаным солдатским ремнём, и стоптанных лаковых ботинках. – В американку.
– Можно и сыграть.
Сергей долго выбирал кий, взял кусочек мела из вазочки. Мужичок споро расставил шары пирамидой, долго искал, куда лучше поставить биток, и наконец протянул Травину два кулака.
– Левый или правый?
Травин выбрал левый, в котором ожидаемо оказалась монетка, и загнал первый шар в лузу. Можно сказать, чудом – в бильярд он играл редко и не очень хорошо. Однако в этот раз Сергею везло, шары хоть с трудом, но попадали, куда надо, а вот соперник, поначалу вырвавшийся вперёд, смазал, его биток прокатился мимо прицельного шара, ударился об угол лузы и остановился. От огорчения противник Травина крякнул, однако снял шар и протянул его Сергею. А вот когда Травин, не рассчитав силы, отправил свой биток к стенке, благородно отдал следующий удар. В принципе, молодой человек понимал, куда его ведут, так что к предложению сыграть на деньги, по рублю за шар, отнёсся спокойно. Как и к проигрышу тридцати рублей за следующие полчаса.
– Покурить надо, – сказал он конопатому, – давай что ли затянемся по одной, и продолжим, чую, повезёт мне.
Мужичок согласно закивал, с трудом давя улыбку, и расщедрился на папиросу. Они уселись за столик, заказали по пиву и снетков, причём конопатый платить Сергею не дал, сказал официанту, что потом рассчитается.
– Я приехал недавно, – понюхав пиво, сказал Травин, – вызнал, где шары катают, у конторщика в гостинице. Люблю, понимаешь, бильярд. Душой тут отдыхаю.
– Ага, – мужичок своё пиво выхлебал враз, – понимаю, ещё как.
– Будешь? – Сергей пододвинул ему свою кружку, – я в ресторане перебрал, хватит на сегодня, от этого и удар слабый, ну ты видел. Вот что спросить тебя хотел. Между нами.
Конопатый отодвинул пустую кружку, ухватил полную, сделал глоток, кивнул. Травин наклонился к нему поближе.
– Хромого ищу. Где он?
– Не знаю такого, – собеседник пожал плечами, но вздрогнул.
– Мне сказали, что Хромой может помочь, – повторил Травин, – и что он сюда захаживает. Я, понимаешь, попал в ситуацию, помощь товарища опытного нужна, вот мне его и рекомендовали, сказали, он здесь играет, если попросить, возьмёт чуток, но сделает как есть. Думал, найду его, переговорю. Точно не знаешь? Я в долгу не останусь, отблагодарю чем смогу.
– Не знаю такого, но могу поспрашивать, – пообещал мужичок, – ты посиди здесь, браток, а я метнусь мигом.
– Дела у меня, – Сергей встал, покачнулся, глупо улыбнулся, – чёрт, в ресторане взял беленькой графин, а приятель, сволочь такая, пить отказался, жалко было оставлять. Ну ты понимаешь. Мне бы освежиться.
– Уборная во дворе, рукомойник там же висит, ты только посиди пока, никуда не уходи, – конопатый от нетерпения аж пританцовывал на месте, – а я сбегаю.
– Поссышь за меня?
Мужичок выдавил смех, взял с Травина слово, что тот его дождётся, и убежал. Сергей взял бутылку сельтерской, выпил одним махом, пожаловался громко на раздувшийся мочевой пузырь, вышел во двор. За деревьями скрывался домик с мухами и загаженной дыркой в полу, ярко горящий керосиновый фонарь служил для посетителей путеводной звездой. Травин его приглушил, чтобы света хватало разве что не упасть в нечистоты, вернулся к входу в биллиардную и укрылся в тени деревьев. Пистолет, найденный в конторе «Совкино», лежал в камере хранения, но что-то молодому человеку подсказывало, что сегодня он без оружия не останется.
Конопатый прибежал через пятнадцать минут, значит, нашёл нужных людей где-то неподалёку. Вместе с ним пришли двое, в кожанках и сапогах, один крупный, ростом чуть ниже Травина, с придурковатым лицом и длинными руками, второй пониже и худой, и рожа посмышлёнее. Ни один из них не было похож на Хромого, так, как его описала Вера. Мужичок нырнул в дверь бильярдной, и почти сразу вернулся.
– Ушёл он. Васька говорит, в уборную.
– Так он точно Хромого искал? – спросил крупный, – может, знакомый? Слышь, Петля, он арапа гонит.
– Не, вот те крест, – конопатый перекрестился, – он сказал, посоветовали.
– Смотри, мы его застопорим, а потом нам Хромой нальёт.
– Откуда Хромому до него дело? Это ж фраер жирный, у него лопатник вот такой, – конопатый показал двумя руками, сколько денег у Травина, – щипанём чуток, и всё, даже не заметит. Он мне три рыжика пролакшил, не поморщился, я ж говорил.
– Только по сухому, – спокойно сказал Петля, – пока. А может он из мясной?
– На мусора не похож, – нерешительно сказал мужичок, – фраер залётный, надрался, добыча лёгкая.
– Ладно, – худой бандит решился, – перед Хромым я отвечу, коли что не так, а тебе дадим десятину. Но если мусоров на нас навёл, пеняй на себя.
– Фраер он, зуб даю. Пятую долю дайте, – обиделся конопатый.
– Десятину, – жёстко сказал Петля, – и хватит с тебя за подсказ. Дуб, сходи, погляди, чего он там застрял, может, заснул в курсальнике.
Дуб вытащил из кармана короткую дубинку, и направился к уборной, ориентируясь на тусклый огонёк. Шёл он расслабленно, не скрываясь, даже что-то насвистывал себе под нос, Сергей следовал рядом, в нескольких шагах. Когда крупный бандит остановился, Травин сделал ещё два коротких шага, и заехал Дубу кулаком левой руки в висок. Тот от неожиданности покачнулся, начал поворачивать голову, и тогда Сергей ребром ладони правой руки ударил бандита в горло, а коленом, ухватив левой рукой за шею – в живот. И отпустил. Дуб рухнул на влажную землю, пытаясь ухватить ртом воздух, но тот не проходил через трахею к скрученной в спазме диафрагме. Крупный оказался жидковат, от природы крупный, солидным мышечным каркасом он не обладал, и Травину даже добивать его не пришлось. Оставив шевелящееся тело на земле, он забрал дубинку, стащил с Дуба кепку, и направился обратно.
– Ну чего, где наш лох?
– Здесь, – сказал Сергей.
Петля заподозрил неладное, потянулся к карману, Травин швырнул дубинку ему в лицо и попал по зубам. Конопатый быстро сориентировался, бросился бежать, но он Сергею нужен не был. Молодой человек ударил худого по руке, револьвер блеснул в свете фонаря, отлетая вбок. Бандит не сдавался, в другой руке появился нож, худой провёл ладонью по лицу, размазывая кровь, сплюнул раскрошенные зубы и ощерился.
– Хана тебе, фраер.
Сергей всегда удивлялся тому, что воры полагаются исключительно на руки, и почти никогда не используют ноги, разве чтобы попинать валяющееся тело. Он ударил носком тяжёлого ботинка бандиту в пах, словно пробивая штрафной, глаза Петли вылезли из орбит, нож выпал из разжавшихся пальцев, а сам владелец ножа упал на колени.
– Падла, – прошипел он.
На шум выглянул официант, и тут же скрылся. Травин подобрал оружие, сунул в карман.
– Передай Хромому, что я буду завтра здесь его ждать в полдень, – сказал он. – Дело есть.
Петля был целиком сосредоточен на центре своего тела, Сергею пришлось повторить сказанное ещё раз, худой наконец кивнул.
– К доктору сходи, – посоветовал молодой человек, – организм беречь надо. Запомнил? Завтра здесь ровно в полдень. Дуб, я бы не стал это делать.
Дуб, оклемавшийся и продышавшийся, не послушался, и попытался схватить Травина со спины. Получив локтем под рёбра, он снова скрючился и улёгся рядом с Петлёй. Сергей полюбовался лежащей парочкой, вернул кепку владельцу, вышел на центральную улицу.
Бывшая Светланская улица была почти пустынной, трамвай только-только отошёл от остановки. Травин на ходу запрыгнул на подножку, купил билет у пожилой женщины-кондуктора, и вылез на остановке «Вокзальная». Камеры хранения работали с шести утра до полуночи. Сергей предъявил сонно зевающему работнику квитанцию, показал ключ, сказал, что бирку куда-то дел, но обязательно найдёт, когда заявится сюда в следующий раз, и открыл дверцу с номером «108». Ниши для хранения были разных размеров, клетчатый чемодан Травина вместе с добычей из конторы «Совкино» поместился в средней, а эта, Ляписа, оказалась совсем небольшой, разве что для портфеля. Сергей ожидал, что внутри ничего не окажется, однако ошибся – там лежала картонная папка с завязками, тощая и потрёпанная. Молодой человек убрал её за пазуху, на место папки положил книгу из квартиры Ляписа. В ней он заранее обвёл на каждой странице иероглифы вразбежку, словно это что-то значило, проставил цифры в произвольном порядке, у нескольких страниц загнул уголки, засунул вырезанную ножницами страницу 92 адресно-справочной книги «Весь Владивосток» от 1926 года, с обведённой рекламой столовой «Ангара» и написанной от руки датой – 13 марта 1929 года. Те, кто вытащил ключ у Ляписа, обязательно попробуют эту шараду разгадать, и Травин надеялся, что у них получится. Хотя, возможно, они здесь уже были, и тоже что-то подобное подбросили для других любопытных личностей, но проверить записи переводчика Сергей не мог, внутри, в папке, лежали листы бумаги, исписанные азиатскими каракулями.
Под строгим взглядом служащего молодой человек вышел из помещения, и отправился в «Версаль». Владивосток напоминал ему Псков или Рогожск – здесь все нужные места были рядом, рукой подать, не то, что в столице или в Ленинграде. Там бы он набегался.
Маневич в номере ещё не появилась, к Травину в гостинице уже привыкли и на входе не задерживали. Сергей разбудил пса, ничуть не тосковавшего в одиночестве, дошёл до места временной работы, на чердаке убрал папку в тайник, к записной книжке, заодно проверил, не появился ли кто в квартире Ляписа. Света в окнах не было, транспарант перевесили на стену, теперь он ничего не загораживал, кроме выбоин и грязи. Во дворе горел костёр, коммунары пели песни под гитару, Травин посидел с ними, рассказал пару историй из своей шофёрской жизни, выпил предложенный чай с сухарями, собаке достались два пряника. Люди вокруг работали, строили себе дом-коммуну на улице Всеволода Сибирцева и планы на будущее, влюблялись, учились и рожали детей. Они не гонялись за шпионами и бандитами, не следили, нет ли за ними хвоста, и не таскали в кармане револьверы и видели в первом встречном не врагов, а друзей. Сергей пообещал себе, что закончит свои дела здесь, во Владивостоке, а потом устроится на завод, или пойдёт в институт, или придумает ещё какое-то занятие, мирное, созидательное. Как его старый знакомый Василий Васильевич Емельянов, бывший начальник Московского управления уголовного розыска, который теперь работал на Мосглавпочтамте заведующим АХО.
– А скажите, Сергей, вы завтра с утра придёте? – спросила его чернявая девушка, гладя Султана по голове.
– Нет, завтра у меня выходной, Борщов будет чистоту наводить.
Борщов, видимо, был здесь личностью очень популярной, тут же посыпались истории навроде «А помните, как Витя в баке с углём заснул» или «Как Борщов от преддомкома Горлика на чердаке прятался и свалился вместе с окном».
Сергей посидел ещё немного, посмеялся вместе со всеми над незадачливым дворником, и отправился домой. Время было ещё не совсем позднее, в коридоре горела электрическая лампочка, на кухоньке стоял противень с одиноким пирожком, за столом сидел Фёдор Туляк и пил чай.
– Привет, – сказал он, – ты какой нарядный. Никак на другую работу устроился?
– Культурно провожу досуг, – Сергей сел рядом, – хозяйка напекла?
– Да, бери, нам оставила. Только ты уж прости, я не удержался, все съел, во рту маковой росинки с утра не было.
– Так и не было?
– Ну может пожевал чего, – Федя смутился, – ты прости, небось, тоже есть хочешь?
