Текст книги "В пятьдесят первая любовь вернулась врагом (СИ)"

Автор книги: Андрей Левинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 21. Что забрать с собой.

Глава 21. Что забрать с собой.

Глава 21. Что забрать с собой.

– Повтори, – попросила Даша.

Антон потянулся к графину с водой.

– Ты прекрасно слышала.

– Я слышала. Хочу понять, ты правда это сказал или со злости.

Он налил воды, выпил. На столе остался мокрый круг.

– Даш, я один всё это разгребаю. Теперь ещё вы приехали меня допрашивать. Я говорю: давай вместе. Ты опять ищешь, к чему придраться.

Дочь посмотрела на меня.

Я уже собиралась вмешаться, но она покачала головой. Пришлось отодвинуть стул и выйти в коридор. Дверь на кухню осталась открытой; я не стала делать вид, что ничего не слышу.

На обувной полке лежал плоский камешек, раскрашенный в красный цвет. Полина делала таких божьих коровок прошлым летом. Краска на спинке облезла, одна точка почти стёрлась.

Я взяла камешек, повернула в ладони и положила обратно.

– Ты мне раньше тоже говорил «вместе», – произнесла Даша. – Когда просил подпись поставить. А потом оказалось, это я подписала.

– Я тебя не заставлял.

– Знаю. Мне мой адвокат уже объяснил, что я сама сделала. Я теперь пытаюсь понять, что сделал ты.

Антон ответил тише, я разобрала не всё. Услышала только: «Не для себя».

– Для меня? – переспросила дочь. – Тогда почему я последняя узнаю?

Что-то звякнуло. Наверное, он поставил стакан на тарелку.

– Мы сейчас при твоей маме будем всё это разбирать?

Я отошла к входной двери, хотя уйти дальше было некуда. Сумки стояли у стены. Я села рядом на обувную скамейку.

Даша вышла через несколько минут. Взяла сумочку, проверила, на месте ли детские документы.

Антон остановился за её спиной.

– Если ты решила жить отдельно, давай тогда разводиться. Я в этих выходных папах числиться не собираюсь.

Дочь замерла с открытой сумочкой.

Мне показалось, что сейчас она повернётся к нему. Скажет, что ничего такого не решала, что можно ещё поговорить. Я так хорошо знала эту паузу, что невольно опустила глаза.

– Давай, – сказала Даша.

Антон помолчал.

– Вот так?

Она кивнула. Закрыла сумочку, наклонилась за босоножками. Ремешок не попадал в пряжку. Я хотела присесть помочь, но удержалась и взяла одну из сумок.

– Машину тогда верни, – сказал Антон.

Даша выпрямилась.

– С какой стати?

– С такой. Кто за неё платил?

Даша сжала ремешок сумочки. Я вспомнила, как на моём юбилее он спрашивал, куда она столько ездила. Дочь тогда посмотрела на меня и попросила взглядом не вмешиваться.

– Про имущество я тоже спрошу у адвоката, – сказала она. – Ключи я тебе не оставлю.

– Ну конечно. Теперь у нас на каждый чих адвокат.

Я стояла с сумкой и с трудом молчала. Очень хотелось спросить, не заберёт ли он заодно босоножки, если покупал их сам. Но Даша уже справилась без меня.

– Ты всё взяла? – спросила я.

Она огляделась. Потом вернулась в комнату.

Мы с Антоном остались в коридоре вдвоём.

– Довольны? – спросил он тихо.

Я посмотрела на него.

– Нет.

– Вы всегда считали, что я ей не подхожу.

– Я считала тебя своим. Очень долго.

Он отвёл глаза. На секунду мне захотелось рассказать, как я перед его первым приездом перестилала скатерть, потому что на старой осталось пятно. Как радовалась, что он спокойно берёт Полину на руки и не пугается детского плача. Но всё это было не для сегодняшнего коридора.

Из комнаты послышалась вода. Даша вернулась с маленькой лейкой, убрала её в шкаф.

– Поля просила цветок полить.

Антон шагнул к сумке:

– Я донесу.

– Донеси, – ответила она.

Он взял тяжёлую, с одеждой, и пошёл к лифту. Я несла краски, альбомы и игрушки. Даша шла последней.

Внизу Антон поставил сумку в открытый багажник. Поправил ручку, чтобы не зажало крышкой.

– Я позвоню вечером, – сказал он дочери.

– Детям позвони.

Она села на пассажирское сиденье и пристегнулась. Я закрыла багажник, обошла машину.

Антон ещё стоял у подъезда, когда мы выехали со двора.

Через два квартала Даша попросила остановиться.

– Тошнит?

– Нет. Просто остановись, пожалуйста.

Я припарковалась у сквера. В тени лип стояла пустая скамейка. Рядом мужчина в рабочей куртке ел мороженое, глядя в телефон.

Даша открыла дверь, но выходить не стала. Сидела, опустив одну ногу на асфальт, и смотрела на свою босоножку.

– Мне ужасно хотелось сказать, что я передумала, – произнесла она.

Я выключила кондиционер и заглушила двигатель. В машине сразу стало слышно, как шуршат листья.

– Когда он сказал про развод?

Она кивнула.

– Хотелось вернуться на кухню. Сесть, поесть эту картошку. А вечером забрать детей, всем вместе поужинать. Как раньше…

Дочь прижала ладонь ко рту.

Я достала из бардачка платки. Упаковка оказалась почти пустой, последняя салфетка надорвалась. Я протянула её как есть.

Даша уткнулась в неё и заплакала. Всхлипнула, попыталась что-то сказать и не смогла. Я гладила её по спине и молчала, сама едва сдерживая слёзы.

– Он мне нравится, мам, – сказала она сквозь слёзы. – До сих пор. Даже сейчас. Я смотрю на него и всё помню. Как мы… Господи, какая же я дура.

– Не дура.

– Только не говори, что найдётся лучше.

– Не буду.

Она плакала ещё немного. Потом попросила воды. Бутылка нагрелась, но дочь сделала несколько глотков и закрыла дверь.

– Ты знала, что я не вернусь? – спросила она.

– Нет.

– А что думала?

Я посмотрела вперёд. По ветровому стеклу сполз маленький жёлтый лист.

– Что, если вернёшься, я не смогу тебя отговорить. И придётся учиться с этим жить.

Даша повернулась ко мне.

– Ты бы со мной разговаривала?

– Даш, я и сейчас не со всем, что ты делаешь, согласна. Но куда я денусь.

У неё снова задрожали губы.

– Только не надо теперь всё за меня решать.

– Буду стараться.

– Не «мы разведёмся», не «мы подадим». Я сама.

Мне стало неловко. Я ведь уже успела мысленно назначить ей встречу с адвокатом, решить, какие вопросы задать, что взять с собой.

– Сама, – согласилась я.

Она вытерла щёки. Опустила козырёк, посмотрела в зеркальце, попыталась стереть тушь под глазом и размазала ещё сильнее.

– Есть влажная салфетка?

Я поискала в сумке.

– Есть. Но пахнет каким-то зверским лимоном.

– Давай. Хуже уже не будет.

Мы просидели там ещё минут десять. Домой поехали с открытыми окнами.

Лариса с детьми ещё не вернулась. Даша сама написала ей, чтобы не торопились, если не устали. Я занесла сумки наверх. Дочь осталась во дворе звонить своему адвокату.

Когда я спустилась, она сидела на ступеньках.

– Завтра к десяти, – сказала она. – Записалась.

– Хорошо.

– И фотографии отправила. И то письмо, которое Кирилл переслал.

Я кивнула.

Елене я тоже позвонила. Передала слова Антона про долг по работе, сказала, что модели части вещей совпали. Она записала и попросила не превращать это в готовый вывод. Подтверждений действительной разгрузки по двум адресам от поставщика пока не было; документы о расчёте с Антоном он ещё не показал.

Мне хотелось, чтобы хоть один человек сказал: теперь ясно. Но Елена не сказала, и спорить с ней я не стала.

Даша поднялась с крыльца.

– Мам, а ты сегодня позавтракала?

– Да.

– Пообедала?

Я задумалась.

– Ясно, – сказала дочь. – Я тоже.

Мы пошли на кухню. Она отрезала хлеб, я достала сыр и огурец. Есть пришлось стоя: стол был занят чистой посудой для вечернего заезда.

Даша откусила бутерброд, пожевала.

– Я ведь ему сказала, что мы обедали.

– Я слышала.

– Просто не хотела садиться.

– Я знаю.

Мы доели молча. Потом дочь вымыла нож и ушла разбирать детские вещи.

Алексей написал в начале девятого: вернулся с объекта, спросил, как прошло собеседование.

Я ответила, что никак. Потом стёрла длинное сообщение про всё остальное и набрала его номер.

– Можешь прийти? – спросила, когда он ответил.

– Сейчас?

– Если не устал. Я не по делу. Мне хочется, чтобы ты немного побыл рядом.

Он не стал переспрашивать, точно ли мне это нужно.

– Могу. Минут через двадцать.

– Хлеб по дороге купи. Обычный.

– Хорошо.

Я положила телефон и посмотрела на кухонный стол. На нём опять стояли тарелки, которые нужно было убрать, лежал список завтрашних завтраков. Я убрала только тарелки.

Когда Алексей позвонил от калитки, я вышла сама. Он протянул пакет с хлебом. Волосы ещё были влажными после душа, на щеке – крошечный порез от бритвы.

Мне захотелось коснуться его лица. Я не стала искать для этого объяснение, просто подняла руку.

– Порезался?

– Торопился.

– Я бы подождала.

– Знаю.

Я провела пальцами рядом с порезом, не задевая его. Алексей положил ладонь мне на спину. Я сама шагнула ближе и поцеловала его.

На этот раз не было ни удивления, ни торопливой попытки успеть, пока никто не увидел. Я чувствовала его руку сквозь тонкую ткань, тёплую щёку под своей ладонью. Всё остальное на несколько секунд отступило.

За спиной хлопнула форточка.

Я отстранилась, Алексей убрал руку. Мы оба посмотрели на дом.

– Сквозняк, – сказала я.

– Надеюсь.

Я засмеялась и забрала пакет с хлебом.

На веранде мы сели рядом. Я рассказала о поездке – не все подробности, только то, что могла сказать за дочь, не рассказывая её жизнь вместо неё. Потом замолчала.

Алексей слушал, не трогая остывающий чай.

– Про доставку Елена сообщит Игорю Михайловичу, – сказала я. – Это не просьба к тебе.

– Понял.

Он повернул ко мне раскрытую ладонь. Я положила в неё свою руку.

– Я сегодня столько раз чуть не полезла за Дашу отвечать, – призналась я. – Прямо язык чесался.

– Я бы полез.

– А я почти полезла. Только ей от этого легче не стало бы.

Он помолчал.

– Мне мама так и сказала: «Хватит вместо меня разговаривать».

– И ты перестал?

– Не сразу.

Я улыбнулась и налила ему ещё чаю.

Мы допили чай. Он рассказал про крышу: вода всё-таки шла не от окна, но спорить с хозяином пришлось долго. Я пожаловалась на третий номер, где Кирилл так заправил простыню, что Оксана потом еле её вытащила. Разговор постепенно стал обыкновенным.

Из дома вышла Даша. Остановилась в дверях, увидев нас.

Я едва не убрала руку с колена Алексея, но оставила.

– Дети уснули? – спросила я.

– Да. С папой поговорили.

Она посмотрела на Алексея.

– Добрый вечер.

– Привет, Даш.

– Мам, я на кухне буду. Потом зайди, ладно?

– Зайду.

Она вернулась в дом. Алексей не вскочил сразу, но через несколько минут сам посмотрел на часы.

У калитки я поправила ему ворот рубашки. Совершенно ненужное движение: ворот и так лежал нормально.

– Спасибо, что пришёл.

– Ты позвала.

– Я раньше плохо умела.

– Я заметил.

Я легонько толкнула его в плечо. Он поймал мою руку, поцеловал пальцы и отпустил.

Даша сидела на кухне с раскрытым блокнотом. Телефон лежал рядом. Я посмотрела на него, потом на дочь.

– Антон звонил?

– После детей. Сказал, погорячился. Что про развод не надо было.

Я села напротив.

– А ты?

Даша подвинула мне блокнот. На первой строке было написано время завтрашнего приёма, ниже – вопросы про фирму, квартиру, детей. Возле некоторых стояли знаки вопроса, одно слово было густо зачёркнуто.

– Я приём не отменила.

Она посмотрела на меня и быстро добавила:

– Только не говори «правильно». Я сейчас опять расплачусь.

Я кивнула.

– Чаю?

– Давай.

Я налила ей чай, взяла себе чашку и села рядом, чтобы видеть блокнот. Даша подвинула его на середину стола.

– Тут ещё надо дописать, – сказала она. – Что я сама подписывала. Даже если мне за это влетит.

И взяла ручку.

Глава 22. До последнего гостя.

Глава 22. До последнего гостя.

Глава 22. До последнего гостя.

Наутро я впервые захотела, чтобы никто не бронировал номера.

Рабочий телефон зазвонил, когда я вытаскивала из духовки противень с запеканкой. На второй трубке, возле холодильника, высветился незнакомый номер. Я поставила противень на плиту и дождалась, пока Оксана ответит за стойкой.

– На следующую неделю? Сейчас посмотрю.

Я вышла из кухни, не сняв прихватки.

Оксана уже открыла календарь. Два номера на четыре ночи. Раньше я бы ещё спросила, с детьми ли гости, нужна ли дополнительная кровать, и прикинула, сколько творога заказать.

– Пока не подтверждай, – сказала я тихо.

Она посмотрела на меня и прикрыла трубку ладонью.

– Совсем?

– Возьми номер. Я перезвоню через час.

Оксана договорила и положила телефон.

– Что-то случилось?

– Ничего нового. В этом и дело.

На кухне с глухим стуком захлопнулась дверца шкафа. Семён искал свою чашку. Я вернулась, достала её с верхней полки и отрезала ему край запеканки – тот, где больше корочки.

– Поле серединку оставь, – предупредил он. – Она край не ест.

– Помню.

Даша спустилась с папкой под мышкой. Волосы собрала слишком туго; над виском натянулась кожа. Увидев тарелку, покачала головой.

– Я потом.

Я уже открыла рот, чтобы велеть ей поесть, но вместо этого завернула кусок в фольгу.

– В сумку положи. Потом так потом.

Она сунула свёрток в боковой карман.

– К десяти успеешь? – спросила я.

– Успею. Я на своей машине. Как закончу, сразу вернусь к детям.

– Не торопись из-за нас.

У двери она остановилась, будто забыла ещё что-то, потом вернулась и обняла меня одной рукой. Папка упёрлась мне в бок.

– Я вечером расскажу, ладно? Не звони мне сразу после десяти.

– Ладно.

Когда машина выехала со двора, Семён спросил, куда мама повезла запеканку.

– На важную встречу, – ответила я.

Он подумал.

– Там кормят плохо?

Полина прыснула в чашку. Я тоже засмеялась, потом взяла тряпку вытирать со стола. Было приятно хотя бы минуту заниматься разлитым какао.

После завтраков мы с Оксаной сели у стойки. Я придвинула к себе её тетрадь с графиком и раскрыла ноутбук.

Вчерашние двенадцать тысяч она получила. Остальную зарплату я всё ещё должна была ей. Ещё два человека ждали возврата за отменённые брони. Деньги на расчётном счёте были, пользоваться ими по-прежнему не получалось. Я уже знала суммы наизусть, но зачем-то снова всё сложила.

Оксана смотрела, как я нажимаю на клавиши калькулятора.

– Я могу ещё пару смен взять, – сказала она. – Пока вы человека ищете.

– А оплачивать их я чем буду?

Она отвела глаза.

Я закрыла калькулятор.

– Прости. Это не к тебе вопрос.

– Я понимаю.

От этого стало только хуже. Она понимала, Нина Викторовна вчера понимала. В результате у Оксаны был платёж по кредиту, у Нины – за квартиру, а у меня оставалась возможность рассказать им, как мне трудно.

Я набрала бухгалтера, потом Елену. Обеим задавала одни и те же вопросы, пока наконец не перестала ждать другого ответа. Обращение о доступе к деньгам на обязательные выплаты Елена готовила вместе с подтверждающими документами. Когда будет решение, она не знала. Новая бронь этого не меняла: гости приедут, их надо будет кормить и обслуживать, а распоряжаться поступившей оплатой я могу и не успеть.

– Значит, новых пока не берём, – сказала я.

Произнеся это, я сразу захотела добавить: только сегодня. Или до понедельника. Хоть что-нибудь, чтобы Оксана не смотрела так внимательно.

– Сколько у нас остаётся? – спросила я вместо этого.

Мы сверили календарь с подтверждениями. Последние из уже записанных гостей должны были уехать через десять дней. До ухода Оксаны оставалось меньше двух недель. На завтраки и уборку для этих заездов нужно было отложить деньги сейчас, а не после следующего чудесного звонка.

Я взяла лист бумаги и посчитала ещё раз, уже без будущих гостей, которых сама же придумала себе в помощь.

– Эти заезды доведём до конца. Новые даты пока закрываем. Вещи из номеров никуда не выносим.

Оксана медленно кивнула.

– В объявлении написать, что временно не принимаем брони?

– Да. Без «по техническим причинам».

– А что написать?

– Так и напиши. Новых бронирований пока нет. Ранее подтверждённые остаются в силе.

Она повернула к себе ноутбук. Я смотрела на её руки: на указательном пальце пластырь, лак у края ногтя облупился. Всё утро она успела подать завтраки, ответить гостям и вынести бельё. И теперь должна была ещё утешать хозяйку, которая наконец заметила собственные цифры.

Я поднялась, чтобы перезвонить незнакомому мужчине.

– Извините, принять вас на следующей неделе не сможем.

– А на другую?

– Пока не могу обещать.

Он поблагодарил и отключился. Обычный разговор, меньше минуты. Я постояла у окна с телефоном в руке. Потом вернулась на кухню, где надо было замочить противень.

Кирилл приехал к обеду. Привёз детям пакет слив и спросил, не сломался ли у нас календарь на сайте.

– Не сломался, – сказала я.

Он выслушал меня стоя, со сливой в руке.

– Мам, сейчас же сезон.

– Я знаю.

– Я могу ролик сделать. Нормальный. Не эту рекламу, где просто занавески на ветру. С тобой, с домом…

– Кирюш, не надо.

– Почему? Люди увидят, поедут.

– И что я им скажу, если не смогу заплатить за уборку и продукты? Пусть занавесками любуются?

Он положил сливу обратно в пакет.

– Мы сами справимся. Я буду приезжать.

– У тебя работа.

– По вечерам.

– Вечером у тебя тоже работа. Ты мне собираешься долг возвращать из чего?

Кирилл отвернулся к окну. Мне захотелось смягчить вопрос, но я промолчала. Тринадцать тысяч, которые он ещё был должен, никуда не делись оттого, что мы оба сейчас стояли в кухне расстроенные.

– То есть всё? – спросил он. – Закрываемся?

– Пока не берём новых гостей. Потом решим.

– Ты одна решила.

– Да.

Он резко повернулся. Я увидела, как он набрал воздуха, и приготовилась к ссоре.

Вместо этого сын спросил:

– Я могу хоть со сливами что-нибудь сделать?

Я вытащила дуршлаг.

– Помой. Только не всё сразу, половина ещё твёрдые.

Он встал к раковине. Некоторое время мы молчали.

– Ролик без тебя выкладывать не буду, – сказал он потом.

– Спасибо.

– Я вообще-то не собирался без тебя.

– Вот и хорошо.

Я поставила перед ним чистую миску и ушла в кабинет. Там на стене висела фотография, сделанная в первый сезон: гости, дети, Виктор возле мангала. Я стояла сбоку, держа блюдо обеими руками. Смотреть на неё сегодня не хотелось. Снимать – тоже.

Я открыла телефонную книжку.

Даша вернулась после двух. Кирилл как раз собирался везти детей за мороженым и оглянулся на неё, ожидая разрешения. Она кивнула, только напомнила про Семёнову кепку.

Когда они ушли, дочь достала из сумки пустую фольгу.

– Съела в машине. Спасибо.

– Как прошло?

Даша села на подоконник, поджав одну ногу.

– Долго. И местами очень противно.

Я ждала.

– Про мою подпись адвокат ещё раз сказала. Про твою – отдельно. Что нельзя всё свалить на Антона, потому что мне так легче.

– Ты пыталась?

– Хотела. Не получилось.

Она разгладила фольгу пальцами и сложила её пополам.

– И про квартиру говорили. Про детей. Мам, я пока не хочу всё пересказывать.

– Хорошо.

– Правда хорошо?

– Мне любопытно до ужаса. Но я подожду.

Даша улыбнулась краем рта. Улыбка быстро пропала.

– Ты брони закрыла?

– Кирилл успел пожаловаться?

– Оксана сказала. Я могу с ней поменяться, если нужно. Пока дети…

– Не нужно, Даш.

– Я бы справилась.

– Я знаю. Но ты сейчас работу ищешь или от своей жизни прячешься?

Она посмотрела на меня сердито. Я уже пожалела, что сказала так резко.

– Не знаю, – ответила дочь. – Может, и прячусь.

Я села рядом на стул.

– Мне тоже хотелось всех на смены расписать. Чтобы некогда было думать. Только жить нам потом всё равно на что-то надо.

Даша слезла с подоконника и выбросила фольгу.

– А ты что будешь делать?

– Уже позвонила Татьяне. Помнишь, мы вместе сметы составляли? Я ещё тебе её мальчика в пример ставила.

– Того, который поступил сам?

– Угу.

– А потом вылетел со второго курса?

– Именно поэтому больше не ставила.

Мы обе засмеялись. Дочь спросила, что сказала Татьяна.

– Пока ничего. Не взяла трубку.

Мне было стыдно за собственное облегчение: я ведь позвонила, попыталась, можно некоторое время больше ничего не делать.

Телефон зазвонил почти сразу.

Даша молча показала на него и вышла.

– Марина? – Татьяна говорила громко, будто связь была плохая. – Я на встрече сидела. Ты как?

– Нормально. Тань, я по работе хотела спросить.

– Гостиница твоя? Что-то посчитать?

– Нет. Мне самой работа нужна. По сметам. Можно сначала небольшую.

Она помолчала.

– Слушай, а я ведь звала тебя.

– Когда?

– Ещё при Вите. Он тебе не передал?

Я посмотрела на фотографию возле двери. На Виктора с щипцами для мяса, на собственные руки под тяжёлым блюдом.

– Нет, – сказала я. – Не передал.

Глава 23. Я ещё умею.

Глава 23. Я ещё умею.

Глава 23. Я ещё умею.

Татьяна посмотрела на мои туфли и отодвинула ногой коробку из-под стола.

– Садись. Только предупреждаю, мы тут не настолько приличные.

Я опустила глаза. Туфли были чёрные, на невысоком каблуке. Я надела их утром вместе со светлой блузкой, потом десять минут искала подходящую сумку, пока Семён не спросил, у кого свадьба.

У Татьяны на ногах были кроссовки. На подоконнике сохла кружка с отбитой ручкой, возле принтера лежал пакет сушек. Из соседней комнаты мужчина в шортах крикнул, что опять кончилась бумага.

– В нижнем ящике! – крикнула она в ответ. – Он у нас три года там стоит. Я всё жду, когда привыкнет.

Я села и незаметно высвободила пятку из туфли. Зря надела: так и знала, что натрут.

Накануне мы с Татьяной договорились на одиннадцать. Оксана была на обычной смене, Даша осталась с детьми; я не отменила поездку, хотя с утра дважды проверила, точно ли дома без меня обойдутся.

– Кофе? – спросила Татьяна.

– Давай.

Она налила из турки, пододвинула сахарницу и только потом положила передо мной папку.

– Тут небольшой офис переделывают. Две бригады посчитали одно и то же, а итог разный. Нужно свести предложения: что у кого включено, что пропущено. Объёмы по плану проверить. Без твоих любимых подвигов, пожалуйста.

– Каких подвигов?

– Чтобы ты ночью обнаружила, что им ещё крышу надо перекрыть, и бесплатно посчитала крышу.

Я усмехнулась. Когда мы работали вместе, так однажды и было. Татьяна помнила не только моего мужа.

Она назвала срок – три дня – и оплату за эту работу: восемнадцать тысяч после проверки.

У меня под столом сами собой разжались пальцы.

– Я сначала посмотрю, – сказала я. – Если пойму, что не вытяну, сегодня же скажу.

– Конечно.

Ни удивления, ни «да ты что, ты всё можешь». Она включила мне свободный компьютер, показала, где лежат файлы, и вернулась к своему столу.

Некоторое время я читала одни и те же три строки. Смысл понимала, а с чего начать – не знала. Я слышала, как за стенкой открывают принтер, как Татьяна вполголоса ругается в телефон, и ждала, что сейчас кто-нибудь спросит, давно ли я вообще занималась делом.

Потом достала очки.

В первом предложении стоимость подготовки стен была вынесена отдельно. Во втором сидела внутри общей расценки. Я чуть не отметила её как пропущенную работу, но перечитала примечание внизу страницы и зачеркнула свою пометку.

Татьяна поставила возле меня стакан воды.

– Нашла что-нибудь?

– Пока свою ошибку.

– Уже польза.

Она ушла отвечать на очередной звонок. Я приблизила план на экране и взяла карандаш. В расчёте перегородки у одной бригады оказалась площадь всей стены, у другой – за вычетом широкого проёма. Причём отделка проёма не была посчитана ни у кого.

Я написала вопрос на полях. Потом следующий. Через двадцать минут пришлось попросить чистый лист.

К половине первого Татьяна принесла два контейнера с гречкой.

– Будешь?

– Я не заказывала.

– Знаю. Это мой обед и обед человека, который уехал на объект. Ешь, пока он не передумал.

Мы освободили край стола. Я переложила бумаги так далеко от еды, что Татьяна хмыкнула.

– Всё-таки Витя тебе не сказал тогда?

Я покачала головой.

Вчера она объяснила: звонила два лета назад, когда у неё ушла сотрудница. Мой телефон оказался недоступен, и она набрала Виктора – его номер тоже сохранился со старой работы. Он ответил, что я со сметами закончила, мне хватает хлопот с домом.

– Я ещё подумала, хорошо устроилась, – сказала Татьяна. – Свой бизнес, река под окнами. Не то что мы.

Я подцепила вилкой кусок морковки.

– Могла бы мне потом набрать.

– Могла. Не набрала.

Татьяна не стала объяснять, сколько у неё было дел. Я была ей за это благодарна, хотя обида никуда не исчезла.

В то лето я сама говорила Виктору, что устала. Он предлагал съездить вдвоём на море после сезона. Мы не съездили: потёк котёл, заболела горничная, потом он занялся очередной стройкой. Я помнила, как благодарила его за заботу, когда он отодвигал от меня рабочие бумаги: «Хватит тебе на сегодня».

Иногда мне действительно хотелось, чтобы их отодвинули. Но про работу у Татьяны я бы хотя бы подумала.

– Я теперь тебе напрямую звонить буду, – сказала она.

– Теперь больше некому.

Она перестала жевать.

– Марин, прости. Я не так…

– Да нормально ты сказала.

Я отпила воды и спросила, можно ли забрать файлы домой. Татьяна переслала их, мы записали, что именно я должна сдать. Договорились, что по незнакомым позициям я сначала задам вопросы, а не начну изображать специалиста, который помнит всё на свете.

Восемнадцать тысяч всё ещё не были заработаны. Но у меня уже лежала в сумке работа, за которую собирались платить, а не благодарить семейным ужином.

На лестнице я остановилась и написала Алексею: «Взяли на пробу».

Он ответил: «Поздравляю. Как сама?»

«Туфли жмут».

Телефон сразу зазвонил.

– Ты где? – спросил он.

Я назвала улицу.

– Так это рядом со мной. Зайдёшь? У меня час до выезда.

– На час и зайду.

Алексей встретил меня в футболке, с полотенцем через плечо.

– Сразу говорю: обеда нет.

– Я уже поела.

– А то ты так нарядилась, что я испугался.

Я сняла туфли прямо на коврике и выдохнула. Алексей посмотрел на красную полосу на пятке, молча ушёл в комнату и принёс коробку с пластырями.

– Мне маленький.

– Сама выбери, я в них путаюсь.

Он поставил коробку рядом. Я заклеила пятку, убрала обёртку в сумку и пошла за ним босиком.

Мне почему-то было неловко смотреть по сторонам. В гостинице я замечала всё сразу: сколотую чашку, пятно, чужой халат на перилах. Здесь старалась не глазеть, будто могла увидеть что-нибудь, чего он ещё не собирался мне показывать.

Квартира оказалась обычной. У окна сушилась рубашка, на стуле лежали рабочие брюки. На холодильнике магнитом была прижата записка с временем замены счётчика. У чайника стояла одна чашка.

Алексей достал вторую из шкафа и сполоснул.

– Редко гости? – спросила я.

– Чаще я куда-нибудь езжу.

– К маме?

– И к ней.

Он налил чай. Я села за стол, вытянула ноги, потом спохватилась и убрала их под стул.

– Да сиди ты, – сказал он. – Здесь не Татьяна.

Я рассказала про компьютер, про гречку и про ошибку, которую чуть не отправила в замечания. Алексей слушал, иногда переспрашивал. Ни разу не предложил сам проверить расчёт.

– Посмотришь потом? – спросила я наконец.

Он поднял глаза.

– Если понадобится. Только это Татьянин заказ. Спроси сначала, можно ли мне показывать.

– Ладно.

Мне стало спокойно от его ответа. Не нужно было ни отказываться от помощи заранее, ни немедленно выкладывать перед ним всю папку.

Он сел рядом, и я заметила у него на переносице след от очков.

– Ты теперь в очках читаешь?

– Уже несколько лет.

– А при мне не надевал.

– При тебе я в основном делал умное лицо. Оно и без очков получается.

Я рассмеялась. Алексей взял меня за руку и потянул к себе. Я пересела ближе; он коснулся губами моего виска.

– Рад за тебя, – сказал он тихо.

Я хотела отшутиться про восемнадцать тысяч и двадцать восемь миллионов, но не стала. Положила голову ему на плечо. Сквозь футболку пахло тёплой кожей и стиральным порошком. Я услышала, как он глубоко вдохнул, и сама обняла его крепче.

Мы поцеловались. Его ладонь медленно прошла по моей спине и остановилась у талии. Я прижалась ближе, чувствуя, как он удерживает меня, не торопит, хотя дыхание у обоих уже сбилось.

На столе завибрировал его телефон.

Алексей тихо выругался.

– Работа? – спросила я.

– Да.

– Возьми.

Он ответил, не отпуская моей руки. Сказал, что выедет через пятнадцать минут. Я посмотрела на часы и не поверила: мой час уже почти закончился.

– Мне тоже пора, – сказала я, когда он отключился.

Он провёл большим пальцем по моей ладони.

– Марин, останься как-нибудь. Когда не надо будет через полчаса бежать.

Я посмотрела на его вторую чашку. На рубашку у окна. Потом на него самого.

– Я подумаю, – ответила я.

– Подумай.

У двери он присел и перестегнул ремешок моей туфли посвободнее. Мне сделалось жарко от этого простого движения. Он поднял голову, мы встретились глазами, и я едва не сказала, что могу остаться прямо сейчас.

Но на кухне лежали его рабочие бумаги, а дома ждали мои.

Во второй половине дня Елена переслала ответ поставщика. Нашлись подтверждения обеих доставок: на склад – товары на сто тридцать две тысячи, на Лесную – на триста пятьдесят. В листе доставки на Лесную стояла подпись Даши. Дочь посмотрела копию и узнала свою подпись без спора.

Потом сама открыла старую переписку с Антоном. Нашла сообщение с адресом и кодом подъезда, ниже – фотографию коробок и своё: «Всё привезли. Папе спасибо скажи».

Мы сидели рядом. Я узнала край коврика на фотографии, сумку с Полининой сменкой у двери. Помнила, как приезжала к ним тогда с кастрюлей котлет и ругалась, что рабочие запачкали лестницу.

Даша переслала переписку своему адвокату.

– Теперь хоть понятно, куда делось, – сказала она.

– Да.

Елена по телефону подтвердила только это: маршрут партии удалось восстановить. Полную расписку Надежды Андреевны и слова Антона о расчёте за работу предстояло сопоставить с остальными бумагами. Никакие триста пятьдесят тысяч от одного найденного сообщения к людям не вернулись.

Даша ушла звонить. Я села за Татьянины файлы, но несколько раз ловила себя на том, что вместо таблицы смотрю в сад.

Дочь ходила там вдоль забора. Сначала быстро, потом остановилась и долго слушала. В какой-то момент коротко засмеялась. Знакомо, по-домашнему, как смеялась с Антоном раньше.

Я отвернулась к экрану.

Минут через двадцать Даша вошла в кабинет.

– Мам, мы завтра домой поедем.

Я сняла очки.

– Ты с ним помирилась?

– Нет.

– Тогда…

– Он согласился пока пожить отдельно. Я хочу домой с детьми. К себе.

Даша стояла у двери, ожидая, что я скажу. Я смотрела на неё и пыталась понять, почему мне не стало легче.