Текст книги "В пятьдесят первая любовь вернулась врагом (СИ)"

Автор книги: Андрей Левинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 33. Твоя подпись.

Глава 33. Твоя подпись.

Глава 33. Твоя подпись.

Оценщик назвал двадцать три миллиона семьсот тысяч. Я записала сумму на обороте списка продуктов, между сметаной и батарейками, и попросила прислать заключение.

– Это ориентир для обычной продажи, – сказал он. – Не обещание, что завтра найдётся покупатель.

– Я поняла.

Я ничего не поняла. Дом, в котором поместилась почти вся моя взрослая жизнь, теперь помещался в одной строчке. Бумажка лежала возле хлебницы; я перевернула её чистой стороной вверх.

На следующий день Елена прислала предварительный расчёт истцов. Из общих требований отдельно выделили шесть миллионов две тысячи – расходы, которые, по их мнению, пошли именно на мой дом. В таблицу попали и спорная третья поставка, и южная пристройка. Мы собирались оспаривать часть строк. Остальная сумма уже не выглядела чьим-то жульническим вымыслом. Я помнила новые окна, отопление, мокрую стяжку. Деньги в доме были.

Алексей приехал вечером, за день до отъезда. Привёз распечатку пояснений для суда и сумку, которую поставил возле двери. Я приготовила ужин, даже достала скатерть без пятна. На секунду представила, что он останется, утром будет искать носки и сердиться на ранний будильник. Обыкновенная ночь перед командировкой. Мне отчаянно хотелось получить хотя бы её.

– Посмотри, – сказал он.

В пояснениях было три страницы. До середины первой я читала внимательно, потом увидела знакомую фразу: «Основные этапы работ выполнены».

Ниже Алексей писал, что в первом заключении дал слишком общую оценку, опираясь в том числе на сведения Виктора. Не все работы он тогда проверил лично. Позднее указал ограничения в приложении, но первая подпись от этого никуда не исчезла.

Я подняла глаза.

– Это зачем?

– Потому что так было.

– У нас есть три листа, Лёша. Три листа, из которых видно, что ты предупреждал.

– И первый документ тоже есть.

– Твоя мать его людям показывала. А приложение прятала. Ты собираешься за неё отвечать?

Он отодвинул тарелку.

– Я собираюсь ответить за свою подпись.

Я дёрнула рукав кардигана: манжета зацепилась за браслет. Освободила её, сняла кардиган и бросила на спинку соседнего стула.

– Прекрасно. А можно было выбрать для этого другой момент?

– Когда?

– Не сейчас! Когда мне предъявляют шесть миллионов за окна и трубы! Ты понимаешь, как это прочтут? Даже их собственный специалист признаёт…

– Я не их специалист. И не твой. Я тогда сделал работу плохо.

Он сказал это тихо, почти буднично. Я ждала оправданий, а получила признание, против которого нечем было защищаться.

– Значит, теперь ты будешь честным, а я продам дом.

– Дом не из-за этой бумаги придётся продавать.

– Спасибо. Очень вовремя напомнил.

Алексей встал. Не к двери – к окну. Поднял занавеску, за которой ничего не было видно, кроме нашего отражения.

– Ты просишь меня написать, что я с самого начала всё проверил и ни в чём не ошибся?

– Я прошу не помогать им меня добивать.

– Марина, там не только люди, которые хотят тебя добить.

– Знаю я! – крикнула я. – Зоя, Вера, твоя мать! Знаю! Я теперь каждую чашку беру и думаю, не их ли это чашка. Мне во сне эти квитанции снятся. Ты можешь хоть раз побыть на моей стороне?

Он опустил занавеску.

– Я могу быть рядом. Соврать не могу.

– Как удобно. Твоё покаяние оплачиваю я.

Он посмотрел на меня так, что мне захотелось немедленно вернуть слова обратно. Вместо этого я выпрямилась. Спина заболела между лопатками.

– Ты уже взял деньги у покупателя. Потом вернул и стал хорошим. Теперь подпишешь это. Потом уедешь. А я останусь объяснять детям, почему у нас больше ничего нет.

– Не говори, что у вас ничего нет.

– Тебе виднее?

Он долго молчал. Я слышала, как в прихожей гудит зарядка его телефона.

– Скажи, чего ты от меня сейчас хочешь. Чтобы остался? Я могу перенести выезд на сутки. Чтобы ты побыла одна?

– Чтобы этой бумаги не было.

– Она будет.

Я отвернулась к раковине. На чистой вилке прилип кусочек укропа. Почему-то именно его я видела совершенно отчётливо.

– Тогда уходи.

За спиной скрипнул стул. Я ждала, что Алексей положит руки мне на плечи. Он собрал страницы, оставив мне копию.

– Я не исчезну. Если понадобится…

– Не надо. И не звони мне из гостиницы, пожалуйста. Не спрашивай, поела ли я. Я не выдержу.

Дверь он закрыл осторожно. От этого стало хуже.

Елене я позвонила сама. Прочитала вслух абзац и спросила, можно ли обойтись без его пояснений.

– Документы уже представлены другой стороной. Сделать вид, что первого заключения не существовало, мы не сможем. А точное объяснение лучше, чем новая недоговорённость.

– То есть он прав?

– Марина, я сейчас не про ваши отношения.

Я попрощалась. Убрала вторую тарелку, сложила скатерть. Еды было на двоих, и это казалось неприличным – будто я застала за враньём саму себя.

Утром пришло одно сообщение: «Выехал. Пояснения отправил Елене. Больше сегодня писать не буду».

Я открыла его, когда чистила зубы. Пена потекла на руку. Я стояла над раковиной и плакала так сердито, будто могла этим что-нибудь отменить.

Телефон снова завибрировал. Антон.

«Даше лучше не лезть с объяснениями. Подпись её. Если вы сорвёте нормальную продажу, отвечать будет она».

Я перечитала сообщение. Потом переслала Елене целиком, вместе с номером отправителя.

Дочке позвонила через минуту.

– Приезжай. Не одна всё это будешь разбирать.

Кита Полина спасала сама. Сняла его со стены, завернула в полотенце и понесла вниз, прижимая к груди, как живого.

Ночью прошёл дождь. Утром из-под подоконника в детской тянулась тёмная полоса. Синий бумажный хвост размок первым; капля за каплей вода стекала по нему на пол. Я сунула под протечку таз и позвонила мастеру. Потом ещё одному. Алексей знал, кого надо вызывать. Я чуть не набрала его, но вовремя увидела на экране нашу последнюю переписку.

– Ба, он высохнет? – спросила Полина.

– Высохнет. Только может покоробиться.

– Давай под книжки.

Мы разложили кита на кухонном столе. Семён хотел помочь феном, но перепутал кнопки и включил такую жару, что Полина завизжала. Я выдернула вилку из розетки, Даша отняла фен. На минуту стало смешно всем, кроме кита.

Потом дочь увидела у меня на телефоне сообщение Антона.

– Он и тебе написал?

Я пододвинула ей телефон.

– Ты что-нибудь ответила?

– Что сама разберусь. – Она потёрла ладонью лоб. – Смелая была. А ночью думала: вдруг правда посадят? Ты же знаешь, как он умеет. Сначала «давай я помогу», потом оказывается, что без него мы все сдохнем.

Полина подняла голову.

Даша поманила её к себе.

– Папа злится на меня. Я на него тоже. Вы с Сеней в этом не виноваты. Мы с бабушкой сейчас поговорим, хорошо?

– Он нас заберёт в субботу?

– Да. Как договаривались.

Дети ушли смотреть мультфильм. Даша поправила полотенце под китом и села.

– Может, сказать, что ты знала? Про подпись. Что разрешила мне за тебя поставить.

Я уже открыла рот. В голове мелькнуло: одна фраза, всего одна; дочь перестанет смотреть на меня так, будто стоит у края.

– Я не разрешала, Даш.

– Помню.

– Скажем, как было. С адвокатом. Не на лестнице и не Антону по телефону.

Она заплакала без звука. Я придвинула стул и обняла её. На этот раз не говорила, что ничего страшного не случится. Я этого не знала.

Мастер приехал после обеда. Он снял часть откоса и показал мне щель у оконного примыкания. Работал молча; я стояла рядом, пока он не спросил, не хочу ли я хотя бы отойти от пыли.

– Сколько?

Он назвал цену. Я попросила записать объём работы и показать, что именно он будет делать. Мужчина посмотрел на меня без прежнего терпения, потом достал бланк.

Раньше я бы извинилась. Теперь принесла ручку.

Вечером пришлось переносить рабочую встречу с Татьяной. Я отправила ей фото мокрого угла и написала, что завтра задержусь.

«Смету успела посмотреть?»

«Да. Там утеплитель посчитан дважды».

Татьяна позвонила сразу.

– Ну так рассказывай. Угол без тебя за десять минут не рухнет?

Я села в прихожей на табурет, открыла записи. По мере разговора голос становился обычным. Татьяна задавала вопросы, иногда перебивала, один раз сказала: «А вот здесь не согласна». Наконец я занималась чем-то, в чём могла быть права или ошибаться сама, без участия покойного мужа.

Через два дня мы с Дашей снова встретились с Еленой у меня дома. Она привезла ту самую папку, которую дочь забрала у Антона, и достала из неё черновик апрельского акта.

На белом листе слово «работы» было перечёркнуто. Сверху вписано: «реконструкция гостевого дома».

– Я тогда решила, что он просто уточнил, – сказала дочь. – Чтобы банк не придирался.

Елена положила рядом копию страницы долговой тетради. Я видела её много раз. На полях возле суммы возврата стояло короткое «пров.», а у буквы «р» вниз уходил длинный крючок. Точно такой же крючок свисал из слова «реконструкция».

– Чей почерк? – спросила Елена.

Даша ответила не сразу.

– Антона.

Я придвинула тетрадь ближе. Эта запись была сделана уже после похорон. Мне казалось, что я смотрю на знакомую комнату, в которой только сейчас заметила вторую дверь.

– Он мне сказал, что папины старые записи дополнили для бухгалтерии, – произнесла Даша.

– Это мы у него и уточним. Сначала я отправлю вопросы его представителю. На встречу одна не ходите, Даша.

Дочь подняла черновик к свету, словно с другой стороны могло быть написано что-нибудь ещё.

– Когда он принёс чистовик, я спросила, почему опять нужна мамина подпись. Он сказал: «Она знает». Я ему поверила.

– Ты меня не спросила.

– Не спросила.

Глава 34. После похорон.

Глава 34. После похорон.

Глава 34. После похорон.

Даша положила лист. Больше оправданий не было.

На кухне под книгами сох кит. Я поднялась проветрить детскую – там ещё пахло новой штукатуркой, – а дочь осталась за столом писать всё, что помнила про тот апрельский день.

Антон приехал в офис Елены без галстука, с мокрым воротником: попал под дождь между машиной и подъездом. Увидел нас с Дашей и привычно протянул руку к её плечу.

Она подвинулась ближе ко мне. Он убрал руку, будто собирался всего лишь поправить стул.

Рядом с ним сел его юрист, седой мужчина с мягким портфелем. Первым делом спросил, ведётся ли запись. Елена ответила, что нет; по итогам они обменяются письменными позициями. Антон открыл бутылку воды и отодвинул её к Даше. Дочь достала свою.

– Давайте без семейного совета, – сказал он. – Что конкретно нужно?

Елена положила перед ним копию страницы тетради.

– Это ваша запись?

Антон взглянул на дату.

– Моя. Я сводил остатки после смерти Виктора. Бухгалтерию же кто-то должен был вести.

– И номер для банковских подтверждений меняли вы?

– Даша дала доступ.

– На третий день после папиной смерти, – сказала дочь. – Мы ещё к похоронам готовились. Ты сказал, надо платить людям. Я тебе телефон отдала.

– А надо было не платить?

– Надо было потом вернуть мне управление моим счётом.

Он покрутил крышку между пальцами.

– Ты когда-нибудь хотела в это вникать?

Даша дёрнулась. Я знала этот удар: в нём было достаточно правды, чтобы человек начал оправдываться за всё сразу.

– Не хотела, – ответила она. – Но я сейчас спрашиваю, почему ты не вернул.

Антон посмотрел на своего юриста. Тот записал что-то в блокноте.

Разговор продвигался мучительно. Часть возвратов оказалась настоящей – те самые четыреста восемьдесят тысяч Зое, шестьсот двадцать Малаховой. Они уже уменьшали остатки долга; вычитать их снова было нельзя. Антон не выдумал эти платежи. Он выбирал, кому заплатить первым, сам писал пояснения, сам решал, какие документы показать остальным.

Я слушала и чувствовала злость, которой было некуда деться. Мне хотелось одной ясной лжи, на которой можно было бы его поймать. Вместо этого он разложил перед нами полуправду, аккуратную и пригодную для работы.

Елена достала апрельский черновик.

– Формулировку про реконструкцию добавили вы?

– Там были расходы по объекту.

– Не все, – сказала Даша. – Ты знал, что не все.

– Даш, мы с тобой это обсуждали.

– Нет. Ты сказал, мама согласовала.

Он потеребил мокрый воротник.

– Я не мог знать, что вы между собой не поговорите.

Я наклонилась вперёд.

– Ты со мной говорил?

Антон посмотрел прямо на меня.

– Виктор всегда сам решал эти вопросы. Вы участвовали, когда нужно было что-то получить. Когда надо было разбираться – нет.

– Со мной ты говорил?

Он отвёл глаза.

– Лично – нет.

– Зачем ты вписал туда дом? – спросила Даша. – В черновике его не было.

Антон посмотрел на лист.

– Банку нужно было объяснить, что за платежи. Как они связаны. И откуда будут следующие.

– А у фирмы уже ничего не оставалось, – сказала я.

Он поднял глаза, но не ответил. Я вспомнила фотографии моего дома в его планшете: вид на Волгу, терраса, даже Полинина комната. Ещё до того, как я вообще узнала о долгах, у него уже был готов ответ на вопрос, откуда взять деньги.

Даша прижала пальцы ко рту. Я не стала её трогать.

– Ты видел, как я подписывала, – сказала она. – Там, на кухне. Сенька тогда разлил компот.

Антон помолчал.

– Я сказал, что нужна подпись Марины Львовны.

– А я ответила: «Мама опять начнёт спрашивать». И расписалась. Вот так и было. Это я сделала, Антон. Но не надо сейчас делать вид, что ты уже в дверях стоял.

Он выдохнул и перестал вертеть крышку.

О материалах говорили ещё почти час. Юрист Антона не отрицал поставку в квартиру на Лесной. Он пытался доказать, что это было согласованное возмещение задолженности по зарплате.

Елена показала документы, которые у них были, и спросила, где основание передавать в счёт зарплаты имущество, оплаченное из других средств.

– Мне четыреста тысяч должны были, – сказал Антон уже не юристу. Даше. – Ты на что жила, пока твой отец рассказывал, что надо подождать?

– На мою работу тоже, – ответила она. – И на кредитку. Я помню. Я не говорю, что тебе ничего не должны.

– А выглядит именно так.

– У нас в квартире плитка на чужие деньги. Ты предлагаешь мне каждый день через неё переступать и радоваться, как удачно ты всё устроил?

Он коротко усмехнулся.

– Раньше устраивало.

– Раньше я не знала.

– Не хотела знать.

Даша убрала руки под стол.

– Да. Не хотела. Теперь хочу.

Елена вернула разговор к суммам. Из третьей поставки на четыреста восемьдесят две тысячи в квартиру попали материалы на триста пятьдесят. Остальное нашли на складе. Расписка Надежды Андреевны была на всё – она подписала её раньше фактической выдачи.

– Речь о возмещении этих трёхсот пятидесяти, – сказала Елена. – Отдельно от ваших требований о заработной плате. Одно другим самовольно не закрывается.

– Я сейчас столько не достану.

Впервые за встречу Антон произнёс это просто, без раздражения. Он смотрел на бутылку, которую никто не взял.

Его юрист попросил время на письменное предложение. Елена согласилась. Даша уточнила, какие доступы Антон ещё должен передать и где остаются оригиналы документов. Она читала вопросы по списку; на втором сбилась, нашла строку и продолжила.

У лифта Антон придержал её за локоть.

– Ты понимаешь, что наговорила при них? Ты себе хуже делаешь.

– Пусти.

Он отпустил.

– Я пытаюсь тебя защитить.

– Тогда не пиши мне ночью, что я сяду.

Подошёл лифт. Даша вошла первой, я за ней. Антон остался в коридоре.

– В субботу в десять? – спросил он вслед.

Даша повернулась.

– Да. Полине в час на кружок. В рюкзаке будет форма.

Двери закрылись. Дочь смотрела на своё отражение в тёмном металле. Потом согнулась, уперев руки в колени.

– Дыши, – сказала я и погладила её по спине.

– Я дышу. Чёрт… Мам, а ведь я его любила.

На первом этаже мы вышли и сели на подоконник между лифтом и цветочным магазином. Мимо шли люди. Я держала дочь за руку и не торопила.

Мне нечем было утешить её так, чтобы перестало болеть. Я тоже любила своего мужа. Теперь нам обеим предстояло как-то с этим жить.

Глава 35. Мамин сын.

Глава 35. Мамин сын.

Глава 35. Мамин сын.

В начале сентября Алексей приехал на выходные. Я узнала об этом от Елены: в субботу она предложила встретиться у неё и окончательно сверить документы, которые он собирался представить в суд. Надежда Андреевна тоже должна была прийти – со своей распиской и пояснениями по поставке.

Я нарочно опоздала на пять минут. Потом ещё три стояла у подъезда, поправляя рукав. Совершенно взрослая женщина, пятьдесят лет.

Он сидел на диване в приёмной, постукивая пальцем по краю телефона. Увидев меня, поднялся.

– Привет.

– Здравствуй.

Он похудел. Или я просто отвыкла от его лица. Мне захотелось потрогать складку у рта, спросить, хорошо ли он спит. Вместо этого я выбрала кресло подальше и расстегнула сумку.

Надежда Андреевна достала из пакета банку варенья.

– Это тебе. Абрикосовое. Баночка маленькая, в багаж влезет.

– Спасибо, мам. Я завтра на машине, можно и большую.

Она улыбнулась, но банку так и держала на коленях.

Елена попросила несколько минут: предыдущий посетитель задерживался. Из кабинета доносился мужской голос, потом зашумел принтер.

– Лёш, ты всё-таки подумай, – сказала Надежда Андреевна. – Я своё объяснение написала. Что не приложила. Зачем тебе ещё…

– Мы говорили.

– Там же твоё имя. Ты работу новую нашёл. Кто тебя потом позовёт, если сам напишешь, что ошибался?

Он посмотрел на банку. Крышка была обёрнута салфеткой и перевязана резинкой, чтобы не протекала.

– Мам, когда ты людям показывала мою фотографию, ты думала, кто меня потом позовёт?

Она выпрямилась.

– Ты был хороший специалист.

– И сейчас не самый плохой. Но тот отчёт я сделал плохо. Ты это прочитала. Там было написано, чего я не проверял и что нужно проверить. Почему ты убрала страницы?

Надежда Андреевна посмотрела на меня. Я потянулась к сумке.

– Я выйду.

– Не надо, – сказал Алексей. – Ты тоже должна это слышать. Если мама не против.

Она покачала головой. Не против или не может – я не поняла.

– Потому что после твоих трёх страниц никто бы не принёс деньги, – произнесла она наконец. – А первые уже принесли. Мы уже всем рассказали, что строимся, что будет доход. Я Зое говорила, соседке говорила. Они мне верили. Я думала, достроим, и всё окажется правильно.

Из кабинета вышел мужчина. Мы все трое замолчали, будто нас застали за чем-то неприличным. Елена выглянула, оценила наши лица и сказала, что будет ждать.

Надежда Андреевна пригладила волосы над ухом.

– Виктор умел так сказать… Выйдешь от него и думаешь: ну чего я паникую. А ты приходил сердитый. Сразу: нельзя, опасно, вы что творите. Я сердилась на тебя. Будто ты нарочно мне всё портишь.

– Я помню.

– А потом было поздно признаваться.

Алексей потёр переносицу. На миг я увидела мальчика, который устал уговаривать маму не делать того, что она всё равно сделает.

– Ты не хотела, чтобы я оказался прав.

Она закрыла глаза.

– Да.

Он не ответил. Я слышала, как у Елены в кабинете щёлкает клавиатура.

– Ты мне теперь не веришь, – сказала Надежда Андреевна.

– Если речь о деньгах или документах – я буду проверять.

– А если я заболею?

Голос у неё вдруг стал совсем старым. Алексей пересел к ней.

– Если заболеешь, приеду. Или врача вызову, смотря что случится. Мам, я тебя не вычёркиваю. Но исправлять это за тебя не стану.

Она отдала ему банку. Он поставил её рядом, взял мать за руку. Несколько секунд они сидели молча. Надежда Андреевна первой освободила ладонь, достала из сумки очки и сказала:

– Пойдём. А то Елена ждёт.

После встречи мы вышли втроём. Алексей вызвал матери такси. Она пыталась отказаться, потом села на заднее сиденье и ещё раз проверила, взял ли он варенье.

Когда машина уехала, он спросил:

– Тебя отвезти?

– Я на своей.

Мы стояли возле пыльного куста. Совсем рядом, в двух шагах. Я могла протянуть руку.

– Я прочитала твои пояснения, – сказала я. – Все. Не только первую страницу.

Он ждал.

– Я знаю, что ты не ради того, чтобы мне навредить.

– Спасибо.

Слово получилось сухим. Алексей сам поморщился.

– Прости. Я не знаю, как с тобой сейчас разговаривать.

– Я тоже.

Он хотел что-то добавить, но в кармане зазвонил телефон. Рабочий вызов. Алексей сбросил.

– Отвечай, – сказала я. – Тебе же работать надо.

Я услышала, как это прозвучало, и удержала его за рукав.

– Я без подвоха. Правда.

Он накрыл мою руку своей.

Тепло было знакомым до боли. Я сама отпустила первой. Мне ещё нужно было научиться видеть в нём человека, который имеет право не соглашаться со мной, а не обещание, что теперь меня никто никогда не обидит.

Первую большую смету я сдала на день позже, чем обещала. Татьяна приняла работу, вычеркнула из оплаты срочность и отправила деньги. Я несколько минут смотрела на перевод, прежде чем поняла: никто не сделал мне одолжения. Я получила ровно то, о чём мы договорились, с учётом моей же задержки.

На эти деньги купила себе лампу для стола. Остальное оставила на жизнь. Чек за лампу положила в карман, вытащила у машины и хотела спрятать к документам по дому. Потом засмеялась. Не всякая бумажка в моей жизни была доказательством.

Кирилл помог переставить стол к окну. Заодно принёс новые батарейки в весы и банку кофе.

– Ты чего меня снабжаешь? – спросила я.

– Я кофе тоже пью.

– Ты ко мне два раза в неделю заходишь.

– Вот, значит, за два раза.

Он ушёл возиться с проводами, пряча лицо. Я поставила кофе на полку и не стала считать, сколько денег он мне уже вернул. Сорок две тысячи были возвращены. Стыд сын таскал дольше.

В тот же день Елена позвонила и сказала, что расчёт готов.

– Только не слушайте за рулём.

Я ещё не завела машину, но ключи убрала в сумку.

На столе у неё лежали два листа. Один – со спорными расходами на шесть миллионов две тысячи, другой – с нашими возражениями.

Четыреста восемьдесят две тысячи из третьей поставки в мой дом не попали. Сорок две тысячи внутри другого платежа оказались моими собственными деньгами, прошедшими через Кирилла. Ещё миллион двести семьдесят восемь тысяч – старые расходы на южную часть: личный кредит, деньги от продажи маминого сада. Мы нашли банковские выписки, договор и квитанции. По некоторым покупкам было трудно разобрать даже название, но цепочка сошлась.

Я проверила вычитание на калькуляторе.

Четыре миллиона двести.

– Вот эту часть мы сейчас документами не опровергаем, – сказала Елена. – Но суд ещё оценит и основание требования, и все представленные доказательства. Я не обещаю, что просто возьмут нашу таблицу.

– А если возьмут?

– Тогда надо готовиться платить четыре двести. Плюс учтём расходы, когда будет решение.

Я коснулась ногтем последнего нуля. Он был плохо пропечатан, с разрывом внизу.

– Сдать дом в аренду?

– Посчитаем. Но вместе с ремонтом, простоями, налогами. И сроком, за который вы реально соберёте деньги.

Я уже считала. Получалось, что нужно снова открыть номера, нанять людей, жить на лестнице между гостями и каждую зиму ждать нового лета. В пятьдесят я могла ещё долго работать. Только больше не хотела работать именно так.

– Я спрошу у риелтора про обычную продажу, – сказала я.

Сказать оказалось тяжелее, чем думать.

Зоя ждала меня возле выхода. Мы договорились увидеться после консультации: она хотела забрать копию подтверждения своего частичного возврата. Я принесла конверт.

– Там четыреста восемьдесят уже учтены, – сказала я. – В остатке их второй раз нет.

– Я помню, сколько мне вернули, Марина.

– Да. Конечно.

Мы обе замолчали. У Зои на пакете оторвалась ручка; она держала его за дно. Я предложила отвезти её, и она неожиданно согласилась.

По дороге спросила, закрылась ли я до следующего лета.

– Совсем. Скорее всего.

Она повернулась к окну.

– Жалко. Красиво у вас было.

Я хотела спросить, не издевается ли она. Но Зоя смотрела на проезжающие дома, и лицо у неё было усталым, без всякой злости.

– Я дочь туда привозила, – сказала она. – Помните? На день рождения. Веранда у реки, пирог. Всё ей показывала. Говорила: вот, мы тоже к этому отношение имеем.

Я помнила женщину с рыжей косой. Виктор тогда вынес им вина и назвал Зою своим главным помощником.

– Помню.

– Дочь меня потом спрашивала, зачем я столько отдала. Я сказала: хотела не только у неё занимать, когда пенсии не хватает.

Мы остановились на светофоре. Зоя разгладила оторванную ручку пакета.

– Мне не легче от того, что вам плохо, – произнесла она. – Деньги от этого не возвращаются.

Я держалась за руль. «Я тоже пострадала». Слова были готовы, знакомые, и на этот раз я их не произнесла.

У её подъезда пришлось подождать, пока вынесут старый диван. Зоя показала, где удобнее остановиться, поблагодарила и вышла.

Я сидела, пока она не скрылась в дверях. Потом открыла телефон и нашла номер риелтора, которого рекомендовала Елена.