Текст книги "В пятьдесят первая любовь вернулась врагом (СИ)"

Автор книги: Андрей Левинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 27. Край фотографии.

Глава 27. Край фотографии.

Глава 27. Край фотографии.

Алексей ответил сразу.

Я сидела в машине возле офиса Елены, обеими руками держала телефон и смотрела, как женщина на другой стороне улицы не может сложить детский самокат. Она нажимала ногой на защёлку, ребёнок дёргал руль. Наконец самокат сложился, и оба облегчённо засмеялись.

– Закончили? – спросил Алексей.

– Да.

– Как ты?

– Не очень. Можно к тебе?

– Конечно. Приезжай.

Он не стал расспрашивать, пока я не доехала. Я поднялась, вошла в квартиру и сразу сказала:

– Только не говори, что они не имеют права.

Алексей взял у меня сумку.

– На что?

– На всё, что сегодня говорили. Не надо сейчас.

– Хорошо.

Я сняла обувь и прошла в комнату. Он остался в дверях, будто не знал, садиться ли рядом. Это было так непохоже на моё ожидание, что я сама подвинулась на диване.

– Садись.

Он сел. Я уткнулась лбом ему в плечо и наконец смогла выдохнуть.

Ничего страшного не случилось. Меня не выгнали, не оскорбляли последними словами, не заставили подписать продажу дома. Просто несколько человек смотрели на меня так, что я до сих пор чувствовала эти взгляды. Я не знала, как объяснить это Алексею, не пересказывая весь вечер заново.

Он гладил меня по волосам. Во дворе кто-то парковал машину: двигатель то ревел, то затихал. Я слушала и постепенно перестала стискивать зубы.

– Про нас говорили? – спросил он.

– Говорили.

– Что?

– Что хорошо устроились. У одних ремонт, у других любовь.

Под моей щекой напряглось его плечо.

– Кто сказал?

– Не надо им звонить.

Он убрал руку с моих волос и сел прямо.

– А я должен это проглотить?

– Ты там не был. Я ответила. Игорь тоже. Мне теперь ещё объяснять, почему ты за меня ругаешься?

Алексей посмотрел в окно. Я отодвинулась и села рядом, подобрав под себя ногу.

– Я не за тебя. Про меня тоже сказали.

– Про тебя ты сам решишь. Но не сегодня, пожалуйста.

Он молчал. Телефон лежал на подлокотнике возле его руки, и я всё время смотрела на него.

Наконец Алексей взял телефон и положил на стол экраном вниз.

– Ладно. Сегодня не буду.

Я кивнула.

– Я предложила сделать оценку дома, – сказала я.

Он повернулся ко мне.

– Для чего?

– Чтобы знать, сколько он стоит. И что будет, если придётся продавать.

– Ты решила продавать?

– Нет. Елена тоже переспросила.

Мне вдруг стало смешно и обидно одновременно. Я говорила об оценке, а все уже слышали, как закрывают за мной калитку.

– Они весь вечер давили? – спросил Алексей.

– Лёш, я сама об этом думаю. Они не придумали за меня.

Он провёл рукой по лицу.

– Я не хочу, чтобы ты сейчас рубила с плеча.

– А я не хочу жить, не понимая, что мне вообще осталось.

Он кивнул не сразу.

– Оценщика я тебе выбирать не буду, – сказал он. – После той истории это было бы совсем…

– Не надо. Мы с Еленой выберем.

– Хорошо.

Я ждала, что он предложит деньги. Или свою квартиру. Что-нибудь большое и невыполнимое, от чего мне придётся отказаться, а потом ещё благодарить. Он ничего такого не предложил.

– Ты можешь у меня побыть, – сказал он. – Не обязательно разговаривать.

Я вытянулась на диване, положив голову ему на колени. Он осторожно убрал прядь с моего лица. За окном понемногу темнело. Алексей время от времени смотрел на часы, но никуда меня не торопил.

Когда я всё-таки поднялась, было уже начало десятого.

– Домой поеду. Там Оксана смену заканчивает.

Алексей проводил меня до машины. Обнял крепче, чем обычно, и я стиснула его рубашку на спине.

– Я не жалею, что остался, – сказал он возле моего уха.

– Я не об этом думала.

– А я думал, что ты можешь пожалеть.

Я отстранилась настолько, чтобы видеть его лицо.

– Не пожалела.

Он коснулся губами моего лба и открыл мне дверь машины.

На следующее утро я попросила Кирилла приехать после обеда. Даше позвонила сама и рассказала про встречу, не пересказывая слов Веры Семёновны. Дочь спросила, нужна ли помощь, потом вдруг вспомнила про Семёнов носок.

– Он с динозавром. Второй нигде не можем найти.

– У меня на комоде.

– Слава богу. Сенька без него в сад идти не хотел.

Я улыбнулась. Носок оказался важнее всех моих приготовленных объяснений. Мы договорились, что я передам его, когда приеду, а про оценку ещё поговорим после консультации с Еленой.

Кирилл пришёл без пакетов. Позвонил от калитки, вошёл и сразу спросил, что случилось.

Я рассказала. Он дослушал до слова «оценка» и отодвинул стул.

– Ты же говорила, не продаёшь.

– И сейчас не продаю.

– Но уже готовишься.

– Я хочу узнать стоимость.

Он прошёлся по кухне, остановился у двери на веранду.

– А жить где будешь?

– Пока здесь. Кирилл, я ещё ничего не решила.

– А потом? У Воронова?

Я посмотрела на сына. Он стоял ко мне боком, и видно было только ухо – ярко-красное.

– Почему ты так спросил?

– Нормально спросил.

– Нет. Ненормально.

Он обернулся.

– Мне Оксана ничего не рассказывала, если ты об этом. Я утром за зарядкой заезжал, она к калитке вынесла. Я ещё в машине сидел, когда он вышел.

– Вчера?

– Позавчера.

Я вспомнила, как после ухода Алексея заговорила с Оксаной о гостях. Кирилл в это время был совсем рядом, а я не знала.

– Почему не подошёл?

– Не захотел.

Он сел напротив меня.

– Мам, я не знаю, как к этому относиться. Папы года ещё нет.

Я посмотрела на сына и почувствовала знакомый соблазн: начать оправдываться. Сказать, что мы с Алексеем встретились давно, что с Виктором было не всё так просто, что я тоже живая. Объяснить, пока Кирилл не даст мне разрешение.

– Я папу помню, – сказала я. – Каждый день.

– А Воронов?

– А Лёша мне нужен сейчас.

Кирилл опустил глаза.

– Он пришёл отнимать дом.

– Я помню, как он пришёл.

– И теперь ты его продаёшь.

– Остановись. Это не одно и то же. И дом я пока не продаю. Я в третий раз говорю.

Сын потёр ладонями колени. Я никогда не замечала раньше, как он похож на Виктора именно в этом движении.

– Просто всё сразу, – сказал он. – Я приезжаю, тут чужой мужик. Даша с детьми обратно уехала. Теперь дом…

– Он тебе чужой. Мне нет.

Кирилл резко выдохнул, но спорить не стал.

Я придвинула к нему стакан воды, который он так и не тронул.

– Ты можешь злиться. Только не спрашивай меня, где я буду жить, таким тоном, будто я уже сбежала к мужчине и всех бросила.

Он поднял глаза.

– Я не так хотел.

– А я так услышала.

Мы помолчали. Потом Кирилл спросил, сколько я должна Оксане. Я показала ему список, не прикрывая ладонью суммы.

– Я могу раньше вернуть остаток, – сказал он. – За съёмку доплатят, тогда…

– Когда доплатят, вернёшь. Пока не обещай раньше срока.

Он кивнул и опять посмотрел в сад.

– Мне тут нравилось, – сказал он тихо.

– Мне тоже нравится.

– Я не про дом. Ну, и про дом тоже.

Я ничего не ответила. Позволила ему посидеть и не искать слов получше.

После его ухода я позвонила Елене. Мы договорились запросить условия у независимых оценщиков, не связанных ни с покупателем, ни с Алексеем. Пока только стоимость работы и сроки. Елена ещё раз уточнила, что оценка не обязывает меня продавать дом и не заменяет расчёт по иску.

Потом сказала:

– Игорь прислал копии того, что принесла Миронова. Перешлю вам. Оригиналы остались у него.

Я открыла письмо на ноутбуке уже вечером, когда гости ушли гулять, а на кухне всё было убрано. Сначала шли переписка и сообщения, затем – сканы буклета. Обложка потёрлась на сгибе; на ней был нарисован дом, в котором никто из этих людей так и не поселился.

На одном развороте Алексей стоял на стройке в каске. Именно про такой снимок говорила Надежда Андреевна: показывала соседям, вот, мой сын. Под фотографией шёл текст о проверке качества.

Я посмотрела на страницу дольше, чем нужно. Теперь я знала, чем эта уверенность обошлась всем нам, но на снимке он выглядел человеком, которому действительно хотелось верить.

Следующий разворот назывался «Наша история».

Мелкий текст, старые фотографии, неровные края, нарочно оставленные будто в семейном альбоме. Бригада возле грузовика. Виктор за столом с чертежом. Ещё один снимок был почти вдвое меньше остальных.

Я сначала узнала белую рубашку.

Потом наклон головы.

Увеличила страницу. Молодой Алексей стоял у воды, повернувшись к человеку за краем фотографии. Внизу, возле его локтя, виднелись чужие пальцы.

Я взяла телефон и нашла снимок из лодочного сарая – тот, который нашли в ящике при Елене. Нас двое на пристани. Мне семнадцать, ему двадцать один. Виктор снимал нас, стоя напротив; я его тогда почти не замечала.

На одном экране были мы. На другом – один Алексей и моя рука у его локтя.

В буклете рядом стояло: «Начинали вместе. Доверяем друг другу много лет».

Я перевела взгляд на фотографию из сарая. За ней в телефоне шёл второй кадр, оборот: двенадцатое августа и знакомый почерк Виктора.

«Вот с чего всё началось».

Я снова открыла буклет. Алексей смотрел на меня – туда, где на отпечатанной странице уже начинался рассказ о надёжности фирмы.

Глава 28. Мы там были вдвоём.

Глава 28. Мы там были вдвоём.

Глава 28. Мы там были вдвоём.

Я отправила Алексею две фотографии и положила телефон рядом с ноутбуком.

Он позвонил через несколько минут.

– Откуда это?

– Зоя Григорьевна принесла Игорю. Елена мне копии переслала. Ты такой буклет видел?

– Сейчас открою на большом экране. На телефоне мелко.

Я слышала, как он отодвинул стул. Что-то стукнуло, Алексей тихо выругался.

– Что там?

– Очки уронил. Подожди.

Я ждала. За стеной смеялись гости, кто-то спускался по лестнице. Вечер был совершенно обычный, и от этого обрезанный снимок казался ещё неприятнее.

– Снимок в каске помню, – сказал Алексей. – Его для отчёта делали. Потом Виктор спросил, можно ли поставить в материалы фирмы. Я разрешил.

– А этот?

– Нет. Этого не видел.

– Уверен?

Он помолчал.

– Такого разворота не помню. Копию того, что мне тогда показывали, я не сохранил. Больше сейчас ничего не скажу.

Я провела пальцем по краю телефона. Мне хотелось твёрдого «никогда». Он его не дал, и я не знала, огорчаться этому или радоваться.

– Они написали, что вы доверяли друг другу много лет.

– Мы работали вместе. Я тебе говорил.

– Я помню. Я про эту фразу.

– Марин, я не писал текст. Но фотографию со стройки использовать разрешил. Ещё до того, как увидел, что там происходит.

Я перевела взгляд на его молодое лицо. На снимке ему было легко. Мне тоже. Мы ничего не знали ни про буклет, ни про чужие деньги, ни про то, сколько лет потом будем разговаривать короткими, сердитыми фразами.

– Ты можешь приехать? – спросила я. – Я не допрашивать тебя хочу. Просто смотреть на это одной не хочется.

– Могу.

Я отправила Елене короткое сообщение: узнала общий снимок, приложила оба изображения. Ответа сразу не ждала, было уже поздно.

Потом закрыла ноутбук.

Алексей приехал без сумки. Я впустила его и провела на веранду, где оставила свет над столом.

– Не успела ничего приготовить, – сказала я по привычке.

– Я ел.

– Я тоже. Зачем сказала – не знаю.

Он сел рядом. Я снова открыла страницу.

Некоторое время мы смотрели молча. Алексей придвинул ноутбук, наклонился ближе. Без очков он щурился, и я машинально потянулась сделать изображение крупнее, но он уже увеличил его сам.

– Рука твоя осталась, – сказал он.

– Я заметила.

– И вода.

– А меня нет.

Он повернул ко мне голову. Я смотрела на экран и чувствовала, как нелепо звучит моя обида. У Зои Григорьевны нет своей квартиры, у меня арестован счёт, а я расстроилась, что муж вырезал меня из фотографии, где я стояла с другим мужчиной.

Только расстроилась я не из-за картинки.

– Я столько лет думала, что он не хотел тебя видеть даже на снимках, – сказала я. – Что выбросил бы всё, если бы нашёл.

Алексей не ответил.

Я открыла на телефоне полную фотографию и положила между нами.

– А он сохранил.

– Сохранил, – повторил Алексей.

– И сюда поставил.

С веранды было видно окно моего кабинета. Там висел другой снимок: я с блюдом, Виктор у мангала. Я хорошо помнила, как он тогда велел всем собраться, сам отступил на полшага, чтобы влезли гости. Любил, чтобы люди были на фотографии. Чтобы потом показывать: вот сколько нас.

Я опустила глаза.

– Я уже не понимаю, где у нас было настоящее.

Я закрыла ноутбук. В тёмном экране отражались две чашки и полоска света над нашими головами.

– Ты тогда сказал, что уезжаешь в понедельник. В семь утра, – произнесла я. – Я до сих пор помню время.

Алексей повернулся ко мне всем корпусом.

– Помню.

– Мне было семнадцать. У мамы нога в гипсе, документы в техникум поданы. А ты говорил: чего ты боишься, поедем, там разберёмся. Мне казалось, ты зовёшь, потому что ещё не знаешь, сколько со мной будет возни.

Тридцать три года назад мы стояли у этой же реки, только веранда была другой: у лодочной станции, под выцветшим полосатым тентом. Алексей рисовал пальцем на мокром столе дорогу до общежития. Объяснял, что место найдётся. Я спрашивала, где буду учиться, а он сердился: разве это самое главное? Мне нравились его руки, голос, то, как он говорил «мы». И всё сильнее хотелось домой, где было понятно, куда поставить мокрые босоножки.

– Я думал, если любишь, поедешь, – сказал он. – Очень удобная мысль. Тебе всё бросить, мне – ничего.

– Я могла попросить остаться. Или сказать: давай через год. Но ждала, что ты сам догадаешься. Потом сказала: «Значит, езжай».

– А я услышал, что тебе без меня лучше.

Он поправил чашку, стоявшую слишком близко к краю. Я помнила, что было после той ссоры. Виктор приехал с лекарствами для мамы, отнёс продукты на третий этаж. Не звал никуда. Сел чинить ножку табурета и спросил, купила ли я тетради к сентябрю. В его присутствии можно было устать, испугаться, попросить подождать.

Я влюбилась не сразу. Сперва испытала огромное облегчение. Его я и приняла за доказательство, что выбрала правильно.

– С Виктором мы сблизились уже после твоего отъезда, – сказала я. – Даша родилась почти через три года. Мы расписались уже с ребёнком на руках. Я любила его. И всё равно иногда думала о тебе. Стыдилась этого больше, чем наших ссор с мужем.

– Тебе не надо передо мной оправдываться.

– Это я себе говорю. Чтобы не выдумать теперь, будто тридцать с лишним лет меня только обманывали и я ни разу ничего не выбирала.

Он опустил взгляд на полную фотографию. Виктор удержал тот августовский миг, надписал его много лет спустя, показал сопернику как доказательство победы. Потом из того же снимка сделал доказательство делового доверия. В обоих случаях удобнее было решить за нас, что именно на фотографии происходит.

– Вот с чего всё началось, – сказала я. – Он тогда решил, что должен меня получить. А я решила, что с ним мне никогда не придётся бояться. Каждый придумал своё. Тебя мы даже не спросили.

– Я тоже никого не спросил. Сел в поезд.

– А через двадцать один год опять пришёл и сказал: выбирай, кому верить. Тебе или мужу.

– Да.

Я провела ладонью по крышке ноутбука.

– Двенадцать лет назад я выбрала привычную жизнь. Ты кричал про бумаги, а я слышала, что придётся признать: я не знаю, на что живёт моя семья. Проще было выставить тебя.

Он сидел рядом. Сейчас мне было пятьдесят, ему пятьдесят четыре. У меня имелись свой дом, профессия и взрослая дочь, которая боялась мужа. Ни одного из этих обстоятельств не было у семнадцатилетней девочки на пристани. Я больше не могла оправдывать все свои решения её испугом.

Алексей сжал мою руку.

– Хорошее у вас тоже было, – сказал он.

– Ты не знаешь.

– Не знаю. Прости.

Я посмотрела на него. Он убрал руку, но я поймала её и положила себе на колено.

– Не уходи в другую крайность. Я не прошу молчать.

– А я не знаю, что тебе сказать про мужа.

Он произнёс это без злости, почти устало. И я наконец поняла, в какое невозможное положение опять его поставила.

– Ничего не надо, – сказала я. – Побудь со мной.

Мы посидели молча. Потом я рассказала, как Виктор учил Кирилла завязывать галстук. Сын собирался на школьный праздник, злился, хотел просто надеть свитер. Виктор сел рядом с ним на пол, перед зеркалом шкафа, и завязал галстук у себя на шее, чтобы Кирилл повторял.

Алексей слушал. Я боялась, что он отстранится, но он только спросил:

– Научился?

– Тогда – нет. Они в итоге готовый узел через голову надели.

Я засмеялась и сразу заплакала. Совсем тихо, так что сначала сама не поняла, почему стало мокро на щеках.

Алексей подал мне бумажную салфетку. Я промокнула лицо и прижала её к глазам.

– Я не хочу его ненавидеть целиком.

– Не надо целиком.

Больше он ничего не добавил. Я посидела, прислонившись к нему, пока не смогла нормально вдохнуть. Он ушёл ближе к десяти; я проводила его до калитки и перед сном больше не открывала ноутбук.

Утром Елена позвонила сама. Сказала, что передала сопоставление Игорю. Нужно выяснить, когда и кому раздавали именно эту версию буклета. Сама фотография ничего не говорит о том, кто был партнёром и за что отвечал.

– Я не собираюсь по картинке назначать виноватого, – сказала я.

– Я знаю. Но сегодня вам может захотеться найти одно объяснение всему. Его пока нет.

После разговора я не стала снова открывать буклет. Позвонила Кириллу.

Он ответил не сразу, на заднем плане гудело что-то электрическое.

– Мам, у меня съёмка. Что-то срочное?

– Нет. Мне фотографию напечатать нужно. Старую, с телефона. Ты потом посмотришь, получится нормально?

– Скинь. Вечером посмотрю.

Я отправила полный снимок. Почти сразу появились две галочки, но ответа не было.

Минут через десять сын написал: «Это тот самый?»

Я ответила: «Да. Ничего обрезать не надо».

Он больше ничего не спросил.

После обеда я завезла Даше Семёнов носок. Она открыла дверь с мокрыми руками и рассмеялась, увидев, как я держу его за резинку.

– Ты из-за одного носка ехала?

– Ещё зашла в магазин. Но носок – главное.

Дочь заметила на носке небольшое пятно, сполоснула его и повесила сушить над ванной. Я расстроилась, что привезла ребёнку грязный носок, потом увидела, как Даша вытирает стол краем старой футболки, и успокоилась.

Мы посидели на кухне. Она рассказала, что Семён утром долго держал её за руку возле группы, но потом увидел друга и убежал. Полина попросилась на рисование. Антон перевёл деньги на согласованные детские расходы; Даша проверила сумму и не стала звонить благодарить так, будто он сделал подарок.

– Хорошо, что перевёл, – сказала я.

– Да. Только я всё равно каждый раз жду, что он сейчас напишет: теперь вернись.

Телефон лежал между нами. Мы обе на него посмотрели и засмеялись – коротко, без особого веселья.

– Про фотографию Кирилл тебе сказал? – спросила дочь.

– Нет. А что он сказал тебе?

– Ничего. Просто спросил, есть ли у меня дома фотобумага.

Я почувствовала, что улыбаюсь.

Даша долила мне чай, потом помолчала и достала из ящика папку.

– Антон документы прислал. Про зарплату, которую папа не платил.

Улыбка сошла сама.

– Тебе?

– Адвокату. И мне копию. Я пока всё не понимаю. Там не только его слова, мам.

Я не потянулась за папкой.

– Елена видела?

– Мы ей отправим. Я разрешила.

Даша прижала ладонью угол обложки.

– Я бы хотела, чтобы он это выдумал, – сказала она. – Так было бы проще.

Глава 29. Ему тоже были должны.

Глава 29. Ему тоже были должны.

Глава 29. Ему тоже были должны.

На следующее утро в кабинете Елены я первым делом спросила:

– Это настоящие документы?

Она сняла очки.

– Марина, вот так, с порога, я этого не устанавливаю. Но это уже не рассказ Антона о том, как его обидели. Здесь есть начисления, переписка с бухгалтером и записка с резолюцией Виктора. Будем сверять.

Я села. На соседнем стуле лежала Дашина сумочка. Сама дочь стояла у окна и никак не могла застегнуть браслет на руке.

Её адвокат передала Елене копии с Дашиного согласия. Сегодня мы собрались посмотреть, как они связаны с материалами, которые уже нашли. Антона не приглашали.

Елена придвинула ко мне несколько листов.

За четыре месяца ему начислили четыреста тысяч. В переписке бухгалтер отвечала на его вопросы о сроках выплаты. Сначала писала «на следующей неделе», потом «сегодня денег нет», а в последнем сообщении предлагала говорить с Виктором напрямую: она больше ничего не может обещать.

– Это ещё до его болезни, – сказала Даша от окна.

– Вижу.

Я узнала манеру той женщины: она всегда писала без заглавных букв и ставила точку даже после «да». Когда-то мне нравилось, что бухгалтер у мужа немногословная.

На другом листе Антон просил погасить часть задолженности материалами для ремонта квартиры. Сумма – триста пятьдесят тысяч. Ниже, наискось, Виктор написал: «Согласен. Остаток позже».

Я долго смотрела на букву «С». Виктор всегда заводил её снизу и вытягивал нижний хвостик в острый крючок.

– Он действительно мог не получать зарплату, – сказала я.

Елена кивнула.

– По этим бумагам долг был. Как и чем рассчитывались дальше, надо проверить. И отдельно – почему в подтверждении Надежды Андреевны осталась вся партия.

– То есть папа одним и тем же заказом со всеми рассчитывался? – спросила Даша.

– Пока у нас два разных обещания и документы о том, куда поехали товары. Не объединяйте это в окончательный вывод раньше времени.

Дочь всё-таки застегнула браслет и села рядом со мной.

– Он мне говорил тогда, что на работе тяжело. А я думала, обычное нытьё. У них с папой постоянно то сроки, то рабочие не вышли. Я уже не слушала.

Я вспомнила Антона за нашим столом. Как он сидел, уткнувшись в телефон, пока Виктор рассказывал всем, какой у него надёжный зять. Думала: мог бы хотя бы за ужином телефон убрать.

– Он мог тебе сказать прямо, – ответила я.

– Мог. А я могла спросить.

Елена дала нам немного помолчать. Потом положила рядом копию апрельского акта.

Я увидела своё имя и чужой росчерк.

– Это другая история, – сказала она. – Долг по оплате труда не объясняет, почему здесь подпись Марины Львовны и ссылка на реконструкцию её дома.

Даша наклонилась к листу. На этот раз она не отодвинула его, не сказала, что Антон торопил.

– Я знаю.

Я смотрела на дочь и одновременно хотела двух противоположных вещей: чтобы она больше не пряталась за мужа и чтобы Елена убрала этот чёртов лист со стола.

– Даше ведь адвокат помогает, – сказала я. – Она всё рассказала.

– Да. И дальнейшие объяснения будет готовить с ней. Я не подменяю её защиту, Марина. У вас могут быть разные интересы, даже если вы мать и дочь.

Даша положила руку мне на локоть.

– Мам, я сама спросила, что теперь делать. Ты не сердись на Елену.

Я убрала ладони со стола.

Мне не понравилось, что дочь поняла меня раньше, чем я успела что-нибудь придумать.

Из офиса мы вышли вместе. На улице Даша достала телефон, прочитала сообщение и спрятала его.

– Антон?

Она кивнула.

– Спрашивает, посмотрели ли документы.

– Ответишь?

– Отвечу. Только не сейчас.

Мы дошли до её машины. Дочь открыла багажник, положила папку и какое-то время стояла, держась за край крышки.

– Я могу его пожалеть и всё равно не хотеть обратно? – спросила она.

– Можешь.

– Потому что сейчас мне его жалко. Очень. Получается, папа им помыкал, а он домой приходил и…

Даша не закончила. Закрыла багажник сильнее, чем хотела, вздрогнула от хлопка.

– А я всё ждала, что он с твоим отцом сам разберётся, – сказала я. – Они же взрослые мужчины.

Дочь посмотрела на меня.

– Я тоже так думала. Только про вас с папой.

Мне нечего было ответить.

Она обняла меня, коротко, неловко из-за сумочки между нами.

– Езжай. У тебя человек сегодня.

Я совсем забыла про оценщика и рассердилась на себя. До встречи оставалось больше часа, я успевала, но ощущение было такое, будто уже опоздала и заставила кого-то ждать.

Даша села в машину. Я помахала ей и пошла к своей.

Оценщика звали Павел Николаевич. Мы с Еленой выбрали его накануне из нескольких вариантов: он не работал ни с «Речным берегом», ни с Алексеем. Задание и стоимость я прочитала до подписи, отдельно спросила о сроке оплаты. За эту работу тоже предстояло платить, даже если результат мне не понравится.

Он приехал без опоздания, поставил у калитки сумку с прибором и спросил, где можно вытереть обувь.

– У входа коврик.

– Лучше ещё бахилы надену. У вас люди отдыхают.

Оксана показала, какие номера свободны. Осмотр занятых мы заранее согласовали с гостями. Я шла рядом и на каждом шагу хотела объяснить больше, чем меня спрашивали.

– Вот здесь мы окно потом расширяли. Солнце утром…

Павел Николаевич записал что-то в планшете.

– Документы на изменения есть в переданном комплекте?

– Елена должна была приложить. Я проверю.

– Хорошо. А отопление в этом крыле общее?

Я ответила. Он поблагодарил и пошёл дальше.

Ему не было дела до того, сколько раз я представляла здесь утреннее солнце, пока мы строились. Он не грубил и не торопился. Именно это и пугало: человек мог внимательно осмотреть мой дом, записать всё необходимое и не полюбить его.

В детской я подняла с пола забытый кубик. Оценщик попросил показать окно, я отодвинула штору. На подоконнике осталось светлое пятно от коробки с карандашами.

– Эту комнату тоже сдавали? – спросил он.

– Нет. Здесь внуки жили.

Он кивнул и сделал пометку.

Я сжала кубик. На одной грани был нарисован слон; возле его уха дерево было погрызено. Почему-то захотелось сказать, что это Семён постарался, ещё маленький. Но Павлу Николаевичу это было ни к чему.

На веранде он попросил показать выход в сад и уточнил границы участка. Я принесла папку, которую подготовила заранее. Он разложил листы на столе, придержал угол телефоном, чтобы не поднимало ветром.

– Вы можете хотя бы примерно сказать цену? – спросила я.

– Сейчас – нет. Мне нужно сопоставить документы, характеристики и предложения по рынку. И ограничения учесть в отчёте. Я не хочу назвать вам цифру, от которой потом придётся отказываться.

– А если я захочу продать быстро?

Он поднял глаза.

– Это отдельное условие. В задании у нас его нет. Вы хотите изменить?

– Нет, – сказала я слишком быстро. – Нет. Не хочу.

Павел Николаевич вернулся к листам. Через несколько минут я смогла разжать ладонь и положила кубик на подоконник.

Когда оценщик уехал, Оксана вышла ко мне с двумя кружками.

– Я вам тоже налила. Сахар сами.

Мы сели на ступеньки. Было жарко; чай пить не хотелось, но держать кружку оказалось приятно.

– Вы насовсем закрываетесь? – спросила она.

– Не знаю. Пока доработаем то, что есть.

– Я гостям ничего не говорила про продажу.

– И не надо. Продажи нет.

Она кивнула. Мы помолчали.

– Я сегодня у себя на новом месте была, – сказала Оксана. – Форму примеряла.

– Какую?

– Жилет и юбку. Жилет нормальный, юбка как на бабу для чайника. Сказали, перешьют.

Я засмеялась.

– Следи, чтобы не за твой счёт.

– Уже спросила.

Я посмотрела на неё. Загорелые колени, пластырь на пальце, чашка с нарисованным лимоном. Мне вдруг очень захотелось сказать, чтобы она осталась, что я сейчас всё придумаю, найду деньги, а эту дурацкую юбку пусть носят сами.

– Хорошо, что спросила, – сказала я.

Оксана допила чай и встала. До её ухода оставалось четыре дня.

Я отнесла кружки на кухню. В сумке завибрировал телефон.

Даша написала: «Я ответила Антону. Сказала, что документы видела. И что объяснение про подпись всё равно дам».

Я перечитала сообщение и положила телефон рядом с раковиной. Потом снова взяла.

Набрала: «С адвокатом?»

Ответ пришёл почти сразу: «Да. Мам, я не одна».