Текст книги "Аллей-уп (СИ)"

Автор книги: Андрей Шопперт

Соавторы: Владислав Порошин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

– Привет, Миха! – вдруг выскочил на меня какой‑то мужик с перекошенным и опухшим от продолжительного пьянства лицом. – Ты где пропал? Сказывали, что в болоте утоп?

– Да нет, не было никакого болота, – смутился я, затем втянул голову в плечи и чуть‑чуть подприсел, чтобы казаться немного ниже. – Это брательник придумал, чтобы дружки от меня отцепились. В Ленинграде я осел. Теперь учусь, работаю и играю в баскетбол.

– Какой ещё баскетбол? – хрипло захохотал мужик. – Совсем головой треснулся? Кстати, ты мне три рубля должен. Гони трюльник!

– Не ори, не на базаре, – прошипел я. Потом порылся в плаще и выудил из него рубль с мелочью. – Вот тебе рубль. И чтоб я тебя рядом с собой больше не видел. Я с пьянкой завязал. Понял?

– Нехороший ты человек, Миха, – проскрежетал какой‑то знакомый моего дядьки. – Каким был жилой, таким и остался.

Однако деньги он взял и в хорошем темпе посеменил в привокзальный буфет. Мне же пришлось задрать воротник повыше и присесть на самую крайнюю скамейку, чтобы меня ещё кто‑то случайно не узнал.

«Вот и всё, дядя Миша, теперь ты снова живой, – мысленно усмехнулся я. – Завтра весь Выборг будет в курсе, что ты переехал в город на Неве. Извини если что не так. Но вот что я тебе точно пообещаю – имя твоё на баскетбольном паркете как минимум не опозорю. Хотя если разобраться, то дядя Миша мне совсем не дядя, а двоюродный дед. Хотя какое это теперь имеет значение?».

И словно в ответ от двоюродного деда Миши буквально тут же прозвучал длинный гудок поезда.

* * *

По приезде в Ленинград я первым делом позвонил на квартиру Владимиру Кондрашину и чуть ли не по‑военному доложил, что документы из Выборга, как и договаривались, я привёз с собой. Он в свою очередь потребовал, чтобы я подождал его в ресторане Финляндского вокзала, и чтоб никуда не ходил и ни во что не вмешивался. Причём он разговаривал со мной таким учительским тоном, словно я какой‑то великовозрастный обалдуй, а не взрослый 20‑лентий мужчина. Точнее уже 21‑летнй мужчина. Именно столько мне исполнилось, судя по документам покойного дяди Миши.

«Даже не знаю – как мы с Кондрашиным вместе уживёмся? Мы ещё толком не познакомились, а он уже начал выносить мне мозг», – пробубнил я про себя и пошёл в ресторан, вход в который облупился до такой безобразной степени, что мне стало немного стыдно за культурную столицу Советского союза. Внутри же заведения всё было боле‑менее прилично. Здесь был чистый пол из серой плитки, прямоугольные столы с бежевыми скатертями и деревянная барная стойка, за которой стояла миловидная барменша в белом халате.

– Мне пожалуйста кофе и два пирожка с мясом, – пророкотал я, сделав грудь колесом, дабы произвести на барышню благоприятное впечатление.

– С вас девяносто пять копеек, – усмехнулась девушка с чёрными волосами, повязанными в шёлковый платочек.

«Совсем цены с ума сошли, – мысленно буркнул я и протянул деньги. Затем занял место недалеко от бара и достал свежий выпуск 'Советского спорта». На первой же странице главное спортивное издание страны писало о хоккее и футболе. Кстати, в чемпионате по хоккею лидировало московского «Динамо», опережая на два очка ЦСКА и на четыре «Спартак». А футбольное сообщество обсуждало переход на систему «осень‑весна». Эту систему поддерживали тренеры Виктор Маслов и Владимир Сальков. И почему‑то никакой иной точки зрения в газете не напечатали. Писала газета и о баскетболе. Нашу женскую сборную поздравляли с золотыми медалями чемпионата мира в Колумбии. Редакторы даже где‑то раздобыли снимок нашей женской сборной. На первом ряду с недовольным лицом сидела центровая Ульяна Семёнова. Рядом с ней смотрела куда‑то в пол Татьяна Овечкина, мама будущего прославленного хоккеиста, Александра Овечкина. И ещё через одну спортсменку на снимке была отображена Александра Овчинникова подруга и будущая жена моего одноклубника Александра Белова.

– Эй, официантка, принеси нам бутылку коньяка и что‑нибудь пожрать! – вдруг проорал чей‑то противный голос. – Давай в темпе! Давай‑давай шевелись, а то нам некогда.

Я оторвался от газеты и увидел троих неприятных субъектов, которые с самого утра уже были навеселе. Они расположились от меня через столик. Но даже отсюда до меня долетел мерзкий запах перегара. Но больше всего меня раздражал не запах, а их глумливые хари, которые помимо своей воли растягивались в отвратительных и бессмысленных улыбках.

– Я – не официантка, я – бармен. Если вам что‑то надо, то подойдите сюда и закажите, – бойко ответила молоденькая барменша.

«Ой зря ты, подруга, так, – подумалось мне. – С такими бабуинами либо надо сразу договариваться, либо сразу звать милицию. Теперь без скандала не разобраться».

– Ты чё не поняла, мышь серая⁈ Быстро сюда! – заверещал ещё один мужичок 30‑и или 40‑ка лет от роду. В принципе им всем троим можно было дать примерно этот солидный возраст, который иногда добавляет ума, а иногда и нет.

– Товарищи, ведите себя культурно, – вдруг брякнул я и отложил газетку в сторону. К своему стыду, я бы, наверное, не стал скандалить, если бы не заметил, как привлекательная барменша пустила маленькую слезинку. – Что вы орёте, как в лесу? Не пристало серьёзным людям так грубо разговаривать с девушкой. Это должно быть стыдно и неприлично.

– Чё ты сказал? Ты чё‑то попутал, мальчик⁈ – вскочил со стула один из хулиганов.

– Не видишь какие люди здесь отдыхают, сынок? Или ты совсем тупой? – наехал на меня ещё один противный тип.

«Зря я полез, – проворчал я про себя. – Но теперь отступать некуда».

– Спокойно, – сказал я и встал из‑за стола. – У меня острое и хорошее зрение. И я отлично вижу, что вы – обыкновенное питерское подзаборное быдло. И вам место не в ресторане, а в зоопарке, в одной клетке с бабуинами.

– Да я тебя сейчас порву, сучонок, как тузик грелку! – взвизгнул и полетел на меня самый бойкий из этой троицы.

Остальные же, оценив мои габариты, заметно сникли. Но как говориться: «пьяному и море по колено». Поэтому не прошло и секунды, как мой хлёсткий боковой удар вырубил перового нападавшего. Он отлетел на три метра и своей спиной опрокинул два стула. Как тут же на меня бросились его дружки. Теперь я неплохо сработал левой рукой, посадив на попу второго «бабуина». И снова пробил правой, которая вдарила в челюсть как поровой молот. Поэтому последний нападавший моментально упал в обморок и беспомощно раскинул руки в разные стороны. И только тогда до пьяных хулиганов дошло, что это воскресное утро может закончиться для них в карете скрой помощи.

– Ну, всё! Мир! – прошипел тот, который познакомился лишь с моим более миролюбивым левым кулаком. – Уходим, мужики.

После этих слов двое хулиганов подхватили под руки своего третьего собрата и потопали на выход. Правда уже из проёма дверей один из них крикнул:

– Ещё встретимся, сучонок!

– Шевели копытами, пока я их коленями назад не вывернул! – пророкотал я.

– Спасибо вам, молодой человек, – сказала барменша, выйдя из‑за прилавка, чтобы поднять разбросанные стулья. – Все люди, как люди. Вежливые. Обходительные. Но обязательно хотя бы раз в неделю припрутся вот такие мерзавцы и всё настроение испортят. – Девушка остановилась напротив меня и, подняв глаза верх, взвизгнула. – Ой, у вас кровь на кулаке!

– Это я, наверное, обо что‑то зацепился? – потупился я и слизнул языком кровь, что выступила на правых костяшках.

– Стойте здесь, я вам сейчас обработаю рану антисептиком и сделаю перевязку, – по‑деловому заявила она и убежала за прилавок.

«Куда же я денусь с подводной лодки? Мне ведь всё равно без Кондрашина уходить нельзя», – пробубнил я про себя и уселся обратно за свой столик. Барменша же вернулась меньше, чем через минуту. Она принесла с собой аптечку, помазала костяшки моей правой руки зелёнкой и стала накладывать бинт.

– А чем вы занимаетесь? Работаете или ещё учитесь? – спросила она как бы между делом.

– Не то и не другое, – улыбнулся я. – Я играю в баскетбол за ленинградский «Спартак». Точнее говоря, только буду играть. Вот зашёл подождать тренера, а тут эти «бабуины». Меня, кстати, Майк зовут. Точнее говоря – Миша.

– Хи‑хи‑хи, им не повезло, что вы с тренером здесь договорились о встрече, – захихикала девушка и плотно зафиксировала бинтовую повязку. – Очень приятно, Ирина. А я никогда не была на баскетболе.

– Оставьте телефон. Я вас приглашу, – произнёс я и увидел главного тренера Владимира Кондрашина.

Судя по его суровому лицу, наставник «Спартака» был чем‑то буквально взбешён. Поэтому черноволосая хорошенькая чуть‑чуть полноватая Ирина смущённо прокашлялась и, забрав аптечку, очень шустро переместилась обратно за барную стойку.

– Юрьев, это что такое? – пророкотал он, кивнув на мою правую руку.

– Царапина, Владимир Петрович, – я попытался перевести всё в шутку. – Пил кофе и случайно зацепился за чайную ложечку.

– Я вижу, как ты тут кофе пил, – сверкнул глазами Кондрашин, покосившись на барышню за барной стойкой. – Я же тебе говорил, чтоб ты никуда не лез и ни во что не вмешивался?

– Что, уже и поцарапаться не имею права?

– Сказано нет, значит нет, – прошипел он. – Вот чует моё сердце, Юрьев, что не будет от тебя покоя ни ночь, ни днём. Пошли, баламут.

«Как же я дальше‑то буду играть под руководством такого невесёлого человека? – пробурчал я про себя, складывая газету в свою единственную сумку с формой. – Он же мне весь „мозг съест“. А ведь я ничего плохого не сделал. Наоборот, заступился за слабую девушку. Помог урезонить хулиганов. Так зачем же меня делать во всём виноватым?».

Далее я встал со стула и медленно поплёлся за Кондрашиным. И тут барменша украдкой сунула в мою ладонь салфетку с номером её телефона, а я подмигнул ей в ответ. А ещё мне подумалось, дабы найти городского сумасшедшего, который торгует билетами здесь, на Финляндском вокзале, такое знакомство пригодится.

Глава 6

Трёхлитровая банка пива, упрятанная в спортивную сумку, медленно раскачивалась на длинной бельевой верёвке вдоль кирпичной стены трёхэтажного здания похожего на самую обычную школу. Это в каком‑то роде и была школа, школа олимпийского резерва, которая именовалась спортивным интернатом №62. Дело в том, что Кондрашин не нашёл ничего лучше, чем поселить меня в комнату с юными спартаковцами, Таракановым, Белостенным, Капустиным и Ермолинским. Правда, он оговорился, что это всего на неделю другую. А дальше со мной либо распрощаются, либо возьмут в основную обойму лучшей баскетбольной дружины города Ленинграда.

И в первый же вечер я со своими новыми соседями решил отметить моё новоселье. Но тут оказалось, что пронести через вахту какие‑то жалкие три трёхлитровые банки разливного пива не представляется возможным. 50‑летний вахтёр дядя Коля строго‑настрого мне наказал соблюдать дисциплину и порядок на вверенной ему территории спортинтерната, где на первых двух этажах юные спортсмены учились, а на третьем жили. Это немного позже для данного заведения построят отдельное общежитие, где такой проблемы уже не будет, главное не напиваться и не буянить.

Поэтому первая трёхлитровочка болталась между первым и вторым этажом, рискуя разбиться и залить липким пенным напитком хорошую спортивную сумку.

– Опускай! – рявкнул я Саше Белостенному, который эту банку поднимал в комнату нашего третьего этажа. – Опускай, говорю, иначе разобьём.

– Просто сегодня ветер сильный, – пробурчал 17‑летний Сергей Тараканов.

Как играл Тараканов в 80‑е годы я видел, когда просматривал легендарные матчи между «Жальгирисом» и ЦСКА. Классная тогда у них вышла заруба. И заматеревший 27‑летний Сергей тогда производил впечатление серьёзного и уверенного в себе мастера с отличным средним броском. Сейчас же Тарик, как его звали одноклубники, являлся обычным молодым разгильдяем. Справедливости ради надо заметить, что его интеллигентное воспитание нет‑нет да и давало о себе знать. А ещё навесная полка над его кроватью была набита неплохими книгами за авторством: Хемингуэя, Булгакова, Ремарка, Драйзера, Ильфа и Петрова.

– Ветер с моря дул, ветер с моря дул, – пропел я, почесав затылок. – Нагонял беду, нагонял беду.

– И что теперь будем делать? – обиженным голосом произнёс ещё один 16‑летний оболтус Гена Капустин.

– Нужна вторая верёвка, – ответил я. – Белый будет банку с пивом поднимать в верх, а мы её снизу страховать за счёт натяжения этой второй верёвки.

Под Белым я имел в виду не бандита Сашу Белого из печально известного сериала «Бригада», а Сашу Белостенного, которому в его 16 лет в Киеве уже предлагали свою однокомнатную квартиру. Но Белый пока ещё думал и уже дважды отказал шустрым «покупателям» из стана киевского «Строителя».

– Ермо, бросай ещё одну верёвку! – гаркнул Гена Капустин своему товарищу Саше Ермолинскому.

Из всей этой компании я ничего не знал только об этом игроке. Где‑то в баскетбольных кругах похожая фамилия звучала, но где – я вспомнить никак не мог. Между тем данные у него были превосходные: 205‑сантиметровый рост, к которому прилагалось неплохое спортивное телосложение. Однако высокий рост в баскетболе далеко не самое главное. Без хорошей координации движений, которой многие высокие люди не славятся, в этой лучшей игре с мячом делать нечего.

– Сейчас, мужики! – крикнул нам Саша Ермолинский.

– Чую, засыплемся мы с этим пивом, – простонал Сергей Тараканов.

– Тогда уже обольёмся, – захихикал Гена Капустин. – Кстати, ты, Майк, в курсе, что завтра Кондрашин пригласил на тренировку основной команды всю нашу пятёрку?

– А обычно как вы тренируетесь? – удивился я, предполагая, что талантливую молодёжь главный тренер просто обязан допускать на тренировки с основным составом.

– Здесь в спортзале под руководством Анатолия Иосифовича Штейнбока, – хмыкнул Тараканов.

– Слушайте, мужики, а ведь это просто замечательно, – от удовольствия я потер своими огромными ладонями. – Значит Кондрашин хочет, чтобы мы его основную пятёрку взяли и расчихвостили. Ибо конкуренция – это двигатель спортивного прогресса.

– Аха, их кажется расчихвостишь, – пробурчал Капустин. – Если они начнут проигрывать, то они нас поломают.

– Не поломают, если будем играть с умом, – криво усмехнулся я и вспомнил как на первенство Выборга играл против таких «кабанов», которым самое место не на баскетбольной площадке, а на поле для регби или американского футбола. – Возможно, кого‑то из вас Кондрашин всерьёз присматривает для основной команды.

– Тебя он присматривает, – ревниво проворчал Тараканов.

И тут же Белостенный с Ермолинским нам скинули вторую верёвку вниз. После чего подъём трёхлитровых банок пива на третий этаж пошёл гораздо веселее. Теперь сумка практически не раскачивалась. А если вдруг дул сильный порывистый ветер с Невы, то мы спокойно контролировали амплитуду раскачивания драгоценного пенного напитка. Ну а Белостенный буквально играючи поднимал эти банки наверх. К слову сказать, я слышал такую теорию, что если человек трёхлитровую банку берёт двумя руками, то он точно не баскетболист.

А вот на вахте ко мне, Капустину и Тараканову вновь прицепился угрюмый ворчун дядя Коля:

– Чего шастаете? Поздно уже! Здесь вам не Невский проспект. По шее хотите получить от местной шпаны?

– Николай Васильевич, а вам не приходило в голову, что мы специально вышли, чтобы местную шпану призвать к порядку? – хмыкнул я.

– Если не мы, то кто? – поддакнул длинный, но худосочный Серёжа Тараканов.

– Молодые ещё, глупые, по башке как следует пока не получали, – закряхтел вахтёр. – Учтите, если вдруг сунетесь в женское крыло, то я живо сообщу куда надо.

– За кого вы нас принимаете? – я скорчил серьёзную физиономию. – Вы лучше сообщите куда следует, что баскетболистам в обед не докладывают мяса.

– Да, – пискнул Гена Капустин. – Вот нам и приходиться тушёнку готовить перед сном.

Он показал вахтёру авоську с продуктами, где кроме трёх банок свиной тушёнки имелся хлеб и две пачки макарон.

– А ну‑ка выворачивайте карманы, – увидев продукты, заволновался 50‑летний битый жизнью мужик. – Я же предупреждал, что со спиртным в интернат нельзя!

– Обыск, дядя Коля, унижает человеческое достоинство, – пробормотал интеллигент Тараканов.

– Разговорчики в строю!!! – зарычал вахтёр.

После чего мы спокойно и добровольно вывернули все карманы. Тем более трехлитровые банки с пенным напитком уже стояли в нашей комнате и здесь на вахте нам прятать было просто нечего.

* * *

Комната юных баскетболистов «Спартака», где мне предстояло прожить минимум неделю, представляла собой жалкое зрелище: шесть кроватей в два ряда, столько же персональных тумбочек и стульев, один большой стол и один тесный бельевой шкаф. Поэтому вещи парней валялись где только можно – и под кроватями, а на шкафу и на единственном не занятом ложе «для почётных гостей». Персидских ковров на полу, увы, не наблюдалось, зато на стенах вместо обоев кто‑то наклеил несколько журнальных вырезок, с коих взирали красивые девушки и баскетбольные звёзды. И это хоть как‑то скрашивало унылые больничные серые стены.

– Дааа, хоромы‑то тесные, – усмехнулся я, помешивая отварные макароны с тушёнкой в большой сковороде, что стояла на электроплитке.

– Да уж, не царские палаты, – угрюмо буркнул Саша Белостенный, которому я до приготовления закуски не разрешал открыть вожделенный пенный напиток.

– Ну можно уже? – пискнул Гена Капустин.

Ему, как разыгрывающему защитнику, была простительна некая торопливость в действиях. Ибо на таких парнях, как Гена, шустрых и невысоких, лежала важная задача – разгонять атаки своей баскетбольной команды. А также именно он должен был первым бежать в быструю контратаку.

– Ещё пару сек и будет готово, – важно произнёс я, так как являлся здесь самым старшим. – Вот теперь можно и разлить по кружечке. И давайте без фанатизма, у нас завтра, между прочим, важная игра.

– Давно бы так, – пробубнил Белый и, достав первую банку из‑под кровати, быстро отодрал капроновую крышку, затем плеснул в свою кружку и сам же сделал несколько жадных глотков. – Кислища, – с довольным лицом пропел Белостенный, вызвав гогот Капустина, Тараканова и Ермолинского.

– Ермолинский, а тебе сколько лет, я что‑то в прошлый раз не расслышал? – спросил я пока мои новые товарищи разливали это пенное пиво по нашим железным кружкам, по очереди сжимая трехлитровую банку одной рукой.

– В ноябре шестнадцать, – хмыкнул он.

– Непорядок, – пророкотал я. – Давай с тобой договоримся следующим образом, выпиваешь за компанию четверть литра, и дальше переходишь на чай с булочками. Ду ю андэстэнд? Всё понял?

– Правильно, – поддержал меня Серёжа Тараканов. – Тебе, Ермо, пить ещё рано. Вот получишь паспорт, тогда пей сколько влезет.

– Хоть пьяным на улице валяйся, никто тебе и плохого слова не скажет, – захохотал Белый и тут же предложил дрябнуть за завтрашнюю победу.

Но прежде я расставил кружки на развёрнутом «Советском спорте». И в данную секунду предложил парням представить, что газета – это баскетбольный паркет, а кружки – это мы, баскетболисты.

– Смотрите сюда, – произнёс я. – Белый и Ермо, как самые высокие из нас, занимают место на «усах» около нашего щита и во время обороны никуда в поле не бегают. Ваша работа: вовремя поставить блок‑шот и вовремя смахнуть мяч на периметр. И если одного из вас соперник за счёт массы тела будет продавливать спиной, то второй обязательно приходит ему на помощь. А я, Тарик и Капуста на периметре действуем по игроку и при случае убегаем в быстрые отрывы. Правда, против здоровых мужиков играть физически тяжело. Я это по себе знаю. Поэтому если кто‑то «помрёт», то не стесняйтесь в этом признаться. Мы тогда в позиционном нападении, начнём держать мяч все 30 секунд и постепенно восстановим силы. И ничего нам основная пятёрка «Спартака» не сделает.

– Если ты издалека будешь попадать так же, как в субботу, то они и так ничего не сделают, – хмыкнул Тараканов.

– Ну не скажи, Тарик, – помотал головой Белостенный. – В субботу на паркете не было самых лучших: Белова, Макеева и Арзамаскова.

– Кстати, у Зямы первоклассный бросок, – поддакнул Капустин, имея в виду Владимира Арзамаскова.

«Зяма‑Зяма? – задумался я, вспоминая, что о нём слышал или читал. – В 80‑х годах об этом баскетболисте никто ничего не писал. В 90‑е тем более. А в 70‑е он, кажется, погорел на таможне, пытаясь вывезти за границу иконы. Хотя нет! Это же Александр Белов с иконами вляпался! Кстати, иконы‑то были самыми простенькими, обычный малоценный ширпотреб. Белова тупо подставили. А подставил его именно Арзамасков. Следовательно нехороший он человек и с ним надо быть на чеку».

– Ну что выпили уже⁈ – загудел Белый.

– Давай, мужики, за баскетбол, – кивнул я.

И только мы смочили губы в горьковатом местном разливном пиве, как в дверь кто‑то постучал.

– Дядя Коля, – прошептал Тараканов, и мы быстро принялись прятать пиво, а вместо него на стол полетели школьные учебники и тетради.

К дверям же очень медленным степенным шагом направился Саша Ермолинский. Однако к нашему облегчению на пороге появился не местный страж порядка, дядя Коля, а три миловидные грации, стройные и высокие девчонки. «Либо баскетболистки, либо из волейбольного класса», – отметил я про себя, так как все милые барышни были выше 170‑и сантиметров, но ниже 180‑и.

– Здравствуйте, мальчики, – поздоровалась самая симпатичная из подружек, круглолицая и рыжеволосая девушка. Она своим лицом мне напомнила красавицу из русских народных сказок.

– Здравствуйте, девочки, – поздоровался я, когда они вошли в нашу комнату, словно к себе домой.

– Слух прошёл, что вы пиво пьёте? А ещё у вас появился новенький, – сказала вторая девушка, у которой на лице я заметил явные следы косметики.

В отличии от неё две другие барышни ограничились только помадой. Эта вторая девушка имела длинные черные волосы, которые в данный момент лежали волнами, после завивки. Третья барышня, блондинка с короткой причёской под мальчика, откровенно меня стеснялась и не произнесла ни слова.

– Если быть точнее, то я – не новенький, я – старенький, – хохотнул я. – Меня зовут – Майк. И мне уже страшно сказать – двадцать эээиии один год.

– А ещё мы пьём не пиво, а специальную настойку на травах, дабы расслабить забитые на тренировках мышцы, – сказал Тараканов и показал свою невыдающуюся бицуху.

Девчонки дружно захохотали и потребовали, чтобы им тоже налили несколько капель нашей волшебной настойки. Ибо у них тоже после тренировки мышцы забились. Ну и между делом они представились: рыженькая русская красавица назвалась Машей, черноволосая – Оксаной, а блондинка‑скромница сказала, что её зовут Лена.

– Белый, разливай, – скомандовал Гена Капустин.

Однако потом парни покосились в мою сторону и я, кивнув головой, дал добро на разлив этого слабоалкогольного пенного напитка, от которого максимум что может быть – только шум в голове. Если, конечно, не мешать его с чем‑то более серьёзным и крепким.

– Тарик, а сыграй нам что‑нибудь на гитаре, – попросили девчонки, сделав по несколько глотков и закусив нашими макаронами с тушёнкой.

И я только сейчас заметил, что на шкафу с грудой разных других вещей лежит и акустическая гитара.

– Палец болит, – смущённо пробубнил Тараканов.

«При мне петь не хочет, – догадался я. – Приревновал, бедняга, к кому‑то из девчонок. Хотя нет. Просто Тараканову уже 17 лет и ему пора пробиваться в основу. А если Кондрашин возьмёт в „Спартак“ меня, то я этому талантливому парню „перекрою кислород“. Мы ведь, по сути, игроки одной позиции: мы оба атакующие защитники. Для лёгкого форварда Тараканову массы и физической мощи не хватает. Он её наберёт не раньше, чем через год‑другой. Можно, конечно, переделать меня в разыгрывающего защитника. Но Кондрашин вряд ли на это пойдёт, так как гонять с мячом своего снайпера – это глупо и расточительно. Либо был ещё один вариант, когда я и Тараканов в основную пятёрку вписываемся, а на лавку садится Владимир Арзамасков. Тогда первая пятёрка „Спартака“ выглядела бы так: центровой Александр Белов, форварды – я и Андрей Макеев, защитники – Сергей Тараканов и Александр Большаков».

– А давайте я что‑нибудь сбацаю, – предложил я, когда от пива чуть‑чуть зашумело в моих головных извилинах. – Сразу предупреждаю, что голос у меня как труба, а слух своеобразный, то есть практически никакой, – протараторил я, доставая гитару и сдувая с неё пыль.

Сразу было видно, что на культурную жизнь в интернате у парней явно не хватало сил. Зато у меня в данную секунду их было предостаточно. Оставалось только решить, что исполнить, чтобы не запалиться? Я пару раз провёл по струнам и решил спеть очень древнюю песню, которую один парень любил исполнять в нашей университетской компании. Не сказать, что мы в универе были друзья не разлей вода. Так собирались несколько раз пиво попить, да обсудить разные учебные дела, которые ограничивались тем, чтобы решить – кому из «преподов» дать взятку, дабы всей группе поставили зачёты автоматом?

– Песня из вашего времени и она называется – «Мой друг художник и поэт», – сказал я и, мысленно обзывав себя идиотом, быстро исправился. – В том смысле, что наша песня, современная. Кхе‑кхе.

Мой друг – художник и поэт,

В дождливый вечер на стекле,

Мою любовь нарисовал,

Открыв мне чудо на земле…

«Странно, почему никто не подпевает? – пронеслось в моей голове, когда парни и девчонки уставились на меня как на инопланетянина. – Неужели я год перепутал? Вроде песня из середины 70‑х? Ладно, как всегда, что‑нибудь совру. В последние дни мне к этому не привыкать».

И время как вода текло,

И было мне всегда тепло,

Когда в дождливый вечер я

Смотрел в оконное стекло…

«Ой как девочки расчувствовались, – улыбнулся я про себя. – Прямо глаза на мокром месте. Кстати, нашим девчонкам из моего 2018‑го песня тоже неплохо заходила. И вообще мы мало чем отличаемся. Хотя Хемингуэя в моём времени особенно никто не читал». Я скользнул глазами по книжной полке Сергея Тараканова и мысленно отметил, что я вполне сносно пою, когда не ору во всё горло, как пьяный грузчик.

А может быть разбить окно

И окунуться в мир иной,

Где, солнечный рисуя свет,

Живет художник и поэт?

Я медленно провёл по струнам, взяв последний аккорд и сказал, что дальше идёт длинный инструментальный проигрыш, который мне не под силу.

– Хорошая песня, – захлюпала носиком рыжеволосая красавица Маша. – Только очень грустная.

– Классные слова, – пробурчал Сергей Тараканов: «Рисунок тает на стекле, / Его спасти надежды нет, / Но как же мне раскрасить вновь / В цвет радости мою любовь?».

Саша Белостенный тоже пригорюнился и, молча разлив по кружкам остатки пива, пророкотал:

– Давай, Майк, лучше что‑нибудь весёлое. И так на душе тяжело.

И почти все, кроме интеллигента Тараканова, его поддержали. Оказывается, здесь у всех на сердце было неспокойно: возьмут в основной состав или нет. Пробьёшься в молодёжную сборную или вместо тебя туда попадёт твой товарищ. Или ещё хуже – вдруг случайная травма и вообще прощай спортивная карьера и жизнь надо начинать заново. Как‑то поступать в институт или идти работать на фабрику или завод. А ведь ты полжизни только и делал, что тренировался и выступал на соревнованиях разного уровня. Для юной психики крах спортивных надежд и мечтаний – это серьёзное испытание.

– Тогда песенка про баскетболиста, – усмехался я и, ударив по струнам, заорал во всё горло:

В желтой жаркой Африке, в центральной ее части,

Как‑то вдруг, вне графика, случилося несчастье…

– Подожди‑подожди, – вмешался Белостенный. – Это же песня Высоцкого про Африку? Причём здесь баскетбол?

– Ты, Белый, просто не шаришь! – загоготал Гена Капустин. – Потому что жираф большой, ему видней!

И тут в двери опять кто‑то постучал. Все разом умолкли и конечно же перепугались.

– Девчонки в шкаф, банки из‑под пива под кровать, давай обратно учебники, – полушепотом скомандовал я.

И всё в комнате пришло в единой движение, как на спортивной площадке, когда всё решают секунды и мгновения. Поэтому, как только на пороге появился вахтёр дядя Коля мы напоминали примерных комсомольцев на очередной политинформации. Белый и Ермо с газетой. Тарик и Капуста с книжками. Ну а я так и остался с гитарой, на которой наигрывал мелодию – «Врагу не сдаётся наш гордый „Варяг“».

– Чем вы тут занимаетесь? – проскрежетал дядя Коля.

– Уроки учим, – соврал Тараканов и показал учебник по алгебре за седьмой класс.

– И песни поём про баскетбол, – поддакнул я и, снова ударив по срунам, заголосил:

Тут поднялся галдеж и лай,

И только старый попугай

Громко крикнул из ветвей:

Жираф большооой, ему видней!

– Ча‑ча‑ча! – выдохнул я, отставив гитару в сторону.

Услышав песню Высоцкого, дядя Коля невольно улыбнулся. Но потом всё равно скорчил строгое лицо и пророкотал:

– Учтите застукаю вас с девочками. Вылетите из училища пулей. Кхе‑кхе. Правильно. Лучше учите уроки.

«Вот что значит творчество Владимира Семёновича, – подумал я, когда вахтёр закрыл дверь и пошёл дальше по коридору. – И с дедом мне его песни помогли свети дружбу, и с вахтёром дядей Колей нормальные отношения наладить. Искусство – это страшная сила».

– Всё, девчонки, можно выходить, – сказал я. – И давайте пить чай. От этого пива всё равно никакого толка.