Текст книги "Аллей-уп (СИ)"

Автор книги: Андрей Шопперт

Соавторы: Владислав Порошин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

Глава 4

– ЛЭ‑ТИ! – дружно выкрикнули симпатичные девушки, которые после смены сторон площадки, оказались рядом с нашим баскетбольным щитом. И выкрикнув наименование института, они трижды хлопнули в ладоши. – ЛЭ‑ТИ! – повторили они своё бодрое скандирование.

– Хорошенькие, особенно блондинка, – буркнул я центровому Фоме.

– Это Вика Бирюкова, первая красавица института, – хмыкнул мой новый товарищ.

С этим Фомой, то есть с Димой Фоминым, мы уже договорились, что во 2‑ом периоде он опять вернётся на позицию центрового. Ибо у меня остались силы только на игру в атаке, а в защите придётся действовать по принципу – как пойдёт. Но если мы сможем отвечать на каждую результативную атаку соперника, своим результативным выпадом, то непременно доведём игру до победного конца. Кстати, с этим простым планом согласился и главный тренер Олег Иванович. А разыгрывающий защитник Геныч, он же Олег Афиногенов, сказал, что постарается таскать мяч от щита к щиту более чётко и уверенно, чтобы освободить меня и о этой черновой работы.

«Вика Бирюкова, – буркнул я про себя, ещё раз посмотрев на симпатичную девушку, – брови дугой, волосы чуть ниже плеч, большие умные глаза и аккуратный хорошенький носик. Только это всё не про меня. С девушками мне никогда не везло. Я ведь юноша небогатый».

В этот самый момент судья матча подбросил баскетбольный мяч вверх, и я вновь переиграл центрового ленинградской команды, юного Александра Белостенного. Ибо Кондрашин и его помощник Кожевников снова бросили в бой свою талантливую молодёжь: Тараканова, Капустина, Ермолинского и Диева. «Сейчас молодые взвинтят темп, мы физически подсядем, затем выйдут на площадку игроки основы и нам каюк, – догадался я о примерных планах спартаковских наставников. – А может и нет! Ха‑ха. Посмотрим кто кого перехитрит».

В эту секунду Геныч перевёл мяч на сторону «Спартака». Я оттолкнул Тараканова, который схватился в меня мёртвой хваткой. Получил мяч в семи метрах от кольца и незамедлительно пошёл в проход. Навстречу тут же вылетел 215‑сантиметровы Белостенный. Я взмыл в воздух, он встал на цыпочки и длинными руками полностью «закрыл мне небо». Как вдруг вместо авантюрного броска я скинул мяч под щит, где забыли нашего центрового Фому. И Фомин аккуратно, как на тренировке, положил ещё два очка в корзину грозного соперника. «43:33 – вот вам и вторая серия, товарищ Кондрашин», – усмехнулся я про себя.

А зал, видя, как мы отчаянно бьёмся, все сильнее болел именно за нас, а не за дубль своей любимой ленинградской команды. Правда через 15 секунд Белостенный под нашим кольцом легко переиграл Фому и сделал счёт 43:35. И тут я подумал, что и на Белостенного можно найти управу – его нужно грамотно «разменять» с кем‑нибудь из наших запасных игроков. «Через минуту попрошу тайм‑аут», – подумалось мне пока мы бежали обратно в нападение, где наш разыгрывающий Геныч снова довёл мяч до меня.

Я же, стуча мячом в пол, не стал атаковать на первой секунде владения. Для нас с короткой скамейкой запасных играть в быстрый баскетбол и бегать на перегонки с сильным соперником было смерти подобно. И мой визави, Серей Тараканов, быстро догадался, что я таким образом тяну время. А какие у него были варианты? Либо нарушить правила, либо попросить помощи от партнёров по команде.

– Капуста! – рявкнул он, окликнув Гену Капустина.

И Капустин тут же поспешил к Тараканову на помощь. Однако и я не стал ждать, когда меня зажмут с двух сторону. Я резко перевёл мяч между ног, сделал шаг назад, чтоб разорвать дистанцию и тут же рванул вперёд. Затем резко остановился на две ноги и, выпрыгнув чуть‑чуть назад, бросил с пяти метров по кольцу. И сложный в исполнении бросок с отклонением, когда мяч опустился в сетку, вызвал ещё один взрыв аплодисментов. А разрыв в счёте снова вырос в нашу пользу – 45:35.

– ЛЭ‑ТИ! ЛЭ‑ТИ! – теперь это скандирование долетело и до чужой половины поля.

– Олег Иваныч, нужен тайм‑аут! – крикнул я, пробегая мимо своей скамейки запасных.

– Зачем⁈ – пророкотал наш наставник.

– В одно место хочу, сил нет, – соврал я, чтобы не раскрывать новый коварный план на весь Зимний стадион.

– Это всё твой чай виноват! – прорычал тренер на историка Сергея Владимировича.

И через 20 секунд, когда Белостенный забросил очередные лёгкие два очка и сделал счёт 45:37, главный тренер взял столь необходимый минутный тайм‑аут.

– Предлагаю пожалеть и поберечь нашего центрового Фому, – сказал я, когда вся команда встала в круг главного тренера. – Всё просто. Выпускаем против центрового «Спартака» кого‑нибудь с лавки, поумнее и похитрее, чтобы он фолил на их большом игроке.

– По статистике высокорослые игроки плохо бьют штрафные броски, – поддержал меня историк.

– Верно, Сергей Владимирович, – кивнул я. – И пока Белостенный или Севастьянов будут мазать с линии штрафных, мы сможем опять оторваться в счёте.

– А что, парни? Это мысль, – усмехнулся Олег Иванович, пригладив седоватые усы. – Я и сам об этом подумывал. Иванов, разминайся и давай на паркет. А ты, Фомин, отдохни от трудов праведных.

Тренер похлопал полностью морковного от пота Фому. И тут я заметил, что сидевшая в нескольких метрах от нашей скамейки запасных первая красавица ЛЭТИ, Вика Бирюкова, смотрит прямо на меня и мило улыбается. Поэтому я как бы случайно кивнул ей головой в ответ. Девушка смутилась, захихикала и стала перешёптываться о чём‑то со своими подружками.

«Меня обсуждают», – подумал я. Однако вторая мысль была боле трезвой и здравой. И она мне шептала в другое ухо, что не стоит тешить себя напрасными иллюзиями, тем более я тут ненадолго. Ведь если я приехал на электричке из 2018‑го в 1975‑ый, то смогу той же электричкой и вернуться домой. Нужно только понять принцип перемещения во времени. Возможно, придётся отыскать городского сумасшедшего и купить у него билет в будущее. Чёрт его знает, как это всё работает?

Кстати, я где‑то слышал такую точку зрения, что весь наш мир – это одна большая иллюзия. И свою жизнь можно постепенно поменять, меняя образ мышления. Я ведь с детства мечтал играть в баскетбол на самом высоком уровне: на чемпионатах мира, Европы и Олимпийских играх. Но в моём в 2018‑ом году, где в России всё решается за счёт связей и денег, у меня не было ни единого шанса, чтоб пробиться на самый верх. Там на верху всё занято блатными Максиками – тупыми, бездарными и бестолковыми. Но тут в 1975‑ом для таких простых ребят как я, есть шанс и в хорошую команду пробиться и в сборной СССР заиграть. А может быть, коррумпированный 2018‑ый год пока как‑нибудь обойдётся без меня?

– Ну что, парни? Вперёд! За ЛЭТИ! – гаркнул Олег Иванович и отправил нас обратно на баскетбольную площадку защищать спортивную честь своего института.

* * *

– Ты смотри, Саныч, что этот новенький студент вытворяет, – проворчал Владимир Кондрашин своему коллеге Евгению Александровичу Кожевникову.

Оба этих наставника ленинградского «Спартака» теперь сидели как на иголках, ибо на паркете назревала самая настоящая городская сенсация. Кондрашин даже не заметил, как снял с себя пиджак, свитер и остался в одной мятой рубашке, которую не глядя нацепил перед самым выходом из дома. Как это ни странно более чем скромная команда ЛЭТИ всё ещё вела в счёте 71:68. Уже давно против обычных студентов играли парни из главной команды «Спартака»: основной разыгрывающий – Александр Большаков, автор золотого броска – Сергей Кузнецов, высокий и мощный центровой, кандидат в сборную страны – Михаил Силантьев. Для полного комплекта в игре не хватало только лидеров: Александра Белова и Владимира Арзамаскова.

– Сердцем чую, Петрович, что дело тут нечисто, – пробурчал Евгений Кожевников. – Ну не может простой никому неизвестный парень из Выборга бросать с точностью выше, чем у Арзамаскова, Сергея Белова или прирождённого снайпера Саши Сальникова. И мяч он водит лучше нашего Большакова и лучше многих кого я знаю. У него на лбу отпечатано высшее баскетбольное образование. А может он из психушки сбежал? Я слышал, что психи, когда у них приступ, обладают невероятной силой и способностями.

– Бред. Просто прошляпили талантливого игрока, вот и весь сказ, – снова проворчал Кондрашин. – Хотя почему прошляпили? ЦСКА ведь про него ничего не знает. Следовательно, этого студента нужно сразу после игры увезти и оформить все документы, как игроку «Спартака». И пусть Гомельский потом локти кусает.

Тем временем на площадке, не хватающая звёзд с неба, команда ЛЭТИ кое‑как смогла отзащищаться и мяч мгновенно передали новенькому игроку. А тот невозмутимо, словно делал это тысячи раз, повёл этот мяч в атаку.

– Большаков, встречай студента! – рявкнул с лавки Кожевников. – Встречай его плотнее!

Однако разыгрывающий «Спартака» попался на очередной ловкий финт новенького баскетболиста и чуть не растянулся на паркете. А тот с лицом хладнокровного убийцы прибежал в нападение. И совершил ещё один эффектный баскетбольный приём. Он схватил мяч в руки и сначала сделал шаг в правом направлении, сбив с толку высокорослого, но малоподвижного Силантьева, а второй шаг сделал влево и легко забил броском от щита очередные два очка. Зал взорвался аплодисментами. А на табло зажглись совсем уж угрожающие цифры – 73:68.

– Это что он сейчас такое показал? – удивился Кондрашин, который всю жизнь отдал баскетболу.

– Чертовщина, – буркнул Кожевников и в ту же секунду попросил последний оставшийся в распоряжении тайм‑аут.

* * *

– Это что сейчас такое было, старик? – расплылся в широченной улыбке центровой Фома, когда судья остановил игру по требованию тренерского штаба «Спартака».

– Евростеп, дружище, – хохотнул я. – Евростеп – это те же два шага, только с резкой сменой направления. Вправо‑влево или наоборот влево‑вправо. И соперник тут же улетает в буфет. Ха‑ха.

– Ну ты, новенький, и даёшь! – похлопал меня по плечу Олег Иванович. – Я такое первый раз в жизни вижу. Ладно, мужики, собрались, – тренер дважды хлопнул в ладоши. – Осталось 30 секунд. Теперь от нас требуется после атаки «Спартака» максимально долго владеть мячом. Они кончено постараются сразу сфолить и ударить по рукам. Поэтому все передачи делаем на новенького или на Афиногенова. В общем на тех, у кого самый лучший процент попаданий с линии штрафных.

– Ясно, тренер, – ответил за всю команду Фома.

Затем он отвёл меня в сторону и напрямик спросил – как меня на самом деле зовут?

– Я же говорю, Майк, Михаил Юрьев, – улыбнулся я. – Приехал из Выборга, чтобы прийти на просмотр в одну баскетбольную команду. А тут прибегает ваш историк, хватает меня под руку и тащит в машину. Я только потом понял, что меня с кем‑то перепутали, – я выдал своему новому товарищу максимально правдивую версию, на которую был способен.

– Классный ты парень, Майк, – пожал мне руку весёлый и добродушный Дима Фомин. – Жаль, что Кондрашин тебя от нас теперь заберёт. – Центровой украдкой кивнул на сурового главного тренера лучшей ленинградской команды, который буквально сверлил меня взглядом. – А здорово мы Белостенного убрали? – рассмеялся Фома.

– Нормально, – хмыкнул я и вспомнил, как будущий олимпийский чемпион после четырёх подряд промахов с линии штрафной психанул, откровенно толкнул нашего игрока и, схлопотав технический фол, покинул площадку. Я же отметил про себя невероятные физические данные Александра – высокий, быстрый, прыгучий. Его бы в хорошие руки, чтобы поставить грамотную баскетбольную технику и гонор укоротить. А то с таким непростым характером – ты не опора команды, а её большая проблема.

И тут судья потребовал, чтобы мы и «Спартак» вновь вышли на площадку и продолжили последние 30 секунд баскетбольного поединка. Народ на трибунах одобрительно загудел. Я и мои новые одноклубники встали в зонную защиту, а соперник очень быстро побежал отыгрываться. Уступая 5 очков, теперь вся надежда именитой команды была только на скорость. И с мячом естественно шёл в атаку Александр Большаков, которого его товарищи за скорость и скромные габариты прозвали «Заяц».

– Заяц, дай! – крикнул Сергей Кузнецов.

Его знаменитый бросок с семи метров в корзину столичного ЦСКА, произведённый в конце прошлого сезона, принёс ленинградскому «Спартаку» единственные золотые медали чемпионата СССР. Вот и сейчас Большаков сделал пас на Кузнецова. Я же данную комбинацию просчитал заранее. И как только Кузнецов завладел мячом, вырос перед ним словно китайская стена. Сергей сделал пару обманных движений, вынудив меня немного попотеть в защите, а потом из неудобного положения пульнул по кольцу. И мяч, к огорчению «Спартака», ударился в переднюю дужку и отлетел в поле.

На удачу спартаковцев его поймал Михаил Силантьев, который имея рост в двести пятнадцать сантиметров, легко забрал этот подбор. После чего спартаковский центровой сам атаковал наше кольцо. Но и этот бросок оказался неточным. И лишь тогда до мяча добрался самый высокий игрок нашей команды Дима Фомин. Поэтому я и рванул на чужую половину поля. А мой новый товарищ швырнул мяч в направлении моего рывка.

«Всё! Это победа!» – усмехнулся я про себя и, приняв мяч от Фомина, даже не посмотрел на кольцо «Спартака». И оставшиеся секунды я просто водил этот мяч по чужой половине поля и ждал финального свистка. Наконец он раздался, и болельщики несколько раз выкрикнули: «Мо‑ло‑дцы! Мо‑ло‑дцы!». А затем они искупали нас в громких аплодисментах. И только тогда я почувствовал, как бесконечно устал и как мне сильно хочется есть. Я ещё раз зафиксировал в памяти окончательный результат – 73:68. Потом пообнимался с партнёрами по команде, которые впервые одолели столь грозного соперника. И хотел было пойти в раздевалку, как ко мне и центровому Диме Фомину подошли симпатичные студентки ЛЭТИ.

– Спасибо вам, мальчики, за классную игру! – словно пионервожатая протараторила одна из девушек, невысокая, маленькая и симпатичненькая.

– Всегда готов, – буркнул я, искоса посмотрев на красавицу Вику Бирюкову.

– У меня дома в ближайшую пятницу состоится вечеринка и я вас приглашаю, – мелодичным голосом произнесла она. – Приходите к шести часам. С вас – пластинки и вино, с нас всё остальное.

«Интересно, что попадает под разряд – всё остальное? Уж явно не то, о чём я сразу же подумал, – мысленно улыбнулся я. – Дед мне рассказывал, что в прошлом девушки были скромнее. И таких разнузданных нравов, как у нас в 2018‑ом, тогда не было».

– Кхе, – кашлянул мой новый товарищ, – почему бы и нет? – покосился он в мою сторону.

– Я бы пришёл, – пожал я плечами. – Только я не знаю адреса и своего расписания на следующие несколько дней.

– Адрес я вам напишу, молодой человек, – улыбнулась Вика.

– Майк, меня зовут – Майк, – сказал я, протянув руку.

– Виктория, – представилась она и пожала мою здоровую и крепкую ладонь.

– Мы придём, – приобнял меня Дима Фомин. – А «пласты» новые я у старшего брата возьму.

– «Пласты» – это что‑то из археологии? – спросил я.

– Это пластики! – захохотала маленькая симпатичненькая девушка и тоже представилась, что её зовут Люся.

– Скажите, Майк, а как называется тот бросок, что вы показали перед началом игры? – спросила Вика, ещё раз продемонстрировав свою милую улыбку.

– Это когда ты поймал мяч в воздухе и воткнул его в корзину, – пояснил мне Фомин.

– Это аллей‑уп, – улыбнулся я. – Если его как следует отработать на тренировке, то это серьёзное оружие для добывания важнейших побед.

«Какой шикарный получился день в этом 1975‑ом году, – думал я, шагая в раздевалку. – Классный баскетбол против достойной и сильной команды. Знакомство с красивой девушкой Викой, которой я, кажется, понравился. Осталось только решить вопрос с документами, с деньгами и с местом проживания. Ведь я пока что самый настоящий БОМЖ. У меня ничего нет, кроме одежды и талона на трамвай».

«Когда переехал не помню / Наверное, был я бухой / Мой адрес ни дом и ни улица / Мой адрес сегодня такой, – запел я про себя, свернув в коридор ведущий к раздевалкам. – Вэ‑вэ‑вэ Ленинград, СПБ точка ру. / Вэ‑вэ‑вэ Ленинград, СПБ точка ру».

И тут из‑за приоткрытой двери судейской комнаты я услышал голос главного тренера Олега Ивановича:

– Да пойми ты, Петрович, нет у нас документов этого паренька.

– Он их в Выборге забыл! – поддакнул ему историк Сергей Владимирович. – В понедельник сказал, что привезёт.

– А я вам ещё раз повторяю, что хватит мне вешать лапшу на уши! – пророкотал Владимир Кондрашин. – Если мы его сейчас не оформим по всем правилам, то завтра он окажется в Москве, в ЦСКА или в «Динамо»! Или вообще в киевском «Строителе»! Или вы думаете, что у них здесь нет своих разведчиков? Как бы не так. Белостенному уже шу‑шу‑шу, мозги промывают! Ему, 16‑летнему разгильдяю, пообещали в Киеве свою квартиру!

– Обо мне спор? – спросил я, войдя в судейскую комнату. – Документы я на самом деле забыл в Выборге. И я их в понедельник на тренировку привезу. Только у меня денег нет. И жить здесь в Ленинграде негде.

«Как впрочем и в Выборге», – добавил я про себя.

Глава 5

Частный сектор города Выборга, где я проживал с самого детства располагался в живописном месте на берегу Баннова залива. От моего дома до филиала РГПУ было ровно две минуты ходьбы, а до парка Монрепо, где можно было всласть покупаться и позагорать ровно три. Только до школы приходилось пробегать около трёх километров мимо готического Выборгского замка, что всегда мной воспринималось, как бодрящая утренняя зарядка. Поэтому до определённого возраста я себя считал самым счастливым человеком на свете. Правда, случалось, что кое‑кто шептался, дескать я – бедная сиротка, живу без родительской заботы. Вот только это было совсем не так.

Маму, которая умерла через год после моего рождения я никогда не помнил. Отца же я не только ни помнил, но и не знал. И для меня домашнего тепла и уюта, а также воспитания, что давали бабушка, Полина Никаноровна, и дедушка, Григорий Фадеевич, хватало с головой. Бабуля требовала, чтобы я побольше читал и подсовывала мне книжки про приключения и путешествия. А дед вбил себе в голову, что из меня может получиться хороший музыкант. Из‑за чего лет с шести заставлял меня тренькать на гитаре и раздувать меха тяжеленного аккордеона. И только через год до него дошло, что из меня музыкант, как из коровьего навоза пуля. Гитару я худо‑бедно освоил, а аккордеон мне так и не покорился. А ещё деда сильно расстроил тот факт, что музыкальный слух у меня несколько своеобразный, то есть практически никакой.

В отличие от меня он аккордеоном владел виртуозно. Любую мелодию за пару минут подбирал на слух. И голос у него был отменный. Он часто повторял, что если бы не тяжёлое послевоенное время, то непременно пошёл бы в артисты, а не на железную дорогу. Зато дед удачно женился и прожил с бабушкой душа в душу до самой своей смерти.

«Кстати, если сегодня 4‑е октября, то через три дня родится моя мама, – подумал я, уже в сумерках подходя к родному дому. – Значит бабушка, Полина Никаноровна, сейчас в больнице. И это очень хорошо. Так как деда я ещё как‑то смогу убедить, что я – его родственник. А вот бабушку вряд ли. Бабуля у меня из дворянского рода и её родителям после революции пришлось, прямо скажем, несладко. Они чуть ли не каждый день боялись, что их происхождение раскроют и упрячут во глубину сибирских руд. И эта врождённая подозрительность передалась и моей родной бабушке. Дед же у меня человек простой. Если что не так, то обязательно схватиться за топор. Ну а если он почувствует, что я не вру, то отдаст и последнюю рубашку».

– Была не была, – тяжело вздохнул я перед калиткой своего «родового гнезда» и нажал на кнопку звонка.

Во дворе тут же заблажил цепной пёс Тузик, которого я видел на старых дедовских фотографиях. Потом хлопнула дверь придомовой пристройки. И наконец на завалинку вышел заспанный дед. Он скорее всего отсыпался после ночной сменой на железной дороге. Точнее говоря, не дед, а 30‑летний широкоплечий мужчина, который только‑только готовился стать отцом.

– Кто? – спросил он.

– Можно войти в дом? – ответил я, не вдаваясь в конкретику. – Я из администрации. По поручению.

– Какое ещё поручение?

«Какое? – хмыкнул я про себя. – Да никакое! Это я так ляпнул, чтобы завести непринуждённый разговор».

– В администрации озаботились жилищными условиями жителей города, – нагло соврал я. – У вас есть какие‑то пожелания? Может вам надо газ провести?

– Газ? – обрадовался дед и расплылся в доброжелательной улыбке. – Проходи, дорогой, проходи, – сказал он и запер пса Тузика в будку, чтобы тот перестал гавкать и случайно меня не покусал. – Что‑то у тебя лицо какое‑то знакомое, мы где‑то встречались? – спросил он, пропуская меня в дом.

– Обязательно встречались, Григорий Фадеевич, – весело ответил я. – На железной дороге. Кстати, меня зовут Михаил Григорьевич, – я пожал руку деду в полутёмном помещении придомовой пристройки.

А когда вошёл в дом, то чуть не прослезился, настолько здесь всё было похожим на обстановку моего беззаботного детства. Капитальный ремонт дед сделает только незадолго до своей смерти в 2013‑ом году.

– Чай или что‑то посерьёзней? – спросил он и, не дожидаясь ответа, поставил чайник на электроплиту.

– Чай, – кивнул я, снимая обувь. – А то я сегодня после игры четыре порции пельменей уработал, а попить купил лишь один стакан компота. Теперь жажда одолевает.

– Что за игра? Кто с кем?

– Да так, чемпионат Ленинграда по баскетболу, – отмахнулся я и, положив свою сумку с формой около дверей, проследовал в большую комнату.

А там на стене в аккуратных рамочках висели десятки фотографий наших родственников: прадедушки и прабабушки в потешных сарафанах, а также мой дядя Михаил в форме пограничника на фоне каких‑то гор, не то Кавказ, не то Средняя Азия.

– Григорий Фадеевич, а где служил ваш младший брат? – спросил я, разглядывая снимки и не поворачиваясь к деду лицом.

– Это Тянь‑Шань, застава «Нарынкол», – ответил дед и тут я посмотрел прямо на него. – Свят‑свят, – начал креститься он, увидев, что я и дядя Миша похожи как братья‑близнецы. – А из какой вы пришли администрации? – пролепетал он, покосившись на топор, что, как назло, лежал в углу большой комнаты.

«Что за привычка держать топор в доме? Есть сарай, есть сени в конце‑то концов!» – с грустью подумал я, затем выдавил из себя добродушную улыбку и спокойным голосом произнёс:

– Прошу, давайте обойдёмся без топора.

Однако в ту же секунду дед, точнее говоря 30‑летний здоровый и широкоплечий мужик, прыгнул в угол и схватил инструмент для колки дров в свою крепкую мозолистую руку.

– Не подходи, зашибу, – прошипел он, тряся инструментом в руках, словно Чингачгук – Большой Змей индейским томагавков.

– Тогда уже не зашибу, а зарублю, – поправил я деда. – Умоляю, давайте поговорим спокойно. Это конечно звучит дико и невероятно, но я – твой внук, Михаил Григорьевич Юрьев, из будущего.

Увы, но мой родной дедуля эту невероятную правду воспринял, как самую правдивую ложь. И тут же метнул свой «томагавк», целя в мою драгоценную голову. И только спортивная закалка мне позволила вовремя увернуться от смертоносного броска. За моей спиной что‑то разбилось и грохнулось на пол, поэтому я закричал как можно громче:

– Дед! Да давай же спокойно поговорим! Я всё могу объяснить и доказать!

– Зашибу, сука! – прорычал он и схватил в руку здоровенное березовое полено.

– Через три дня родится моя мама, Анастасия Григорьевна, а я появлюсь на свет в 1998‑ом году! И не моя вина, что я случайно провалился в ваш 1975‑ый год! Давай же поговорим без поленьев и топора.

– Какая мама родится? Какой 1998‑ой год? Этого не может быть, – пролепетал мой дедуля и грохнулся в обморок.

– Ху, – выдохнул я. – Можно сказать, что первое знакомство с роднёй прошло в тёплой и дружеской атмосфере. Пусть лучше дед полежит в обмороке, чем я с проломленным черепом в морге.

Затем я поднял деда с пола и перенёс его на старенький деревянный диван. И только тогда подумал, что на кухне выкипает чайник.

* * *

– Этого не может быть, потому что не может быть никогда, – проворчал мой родной дедуля, когда спустя полчаса мы всё же присели за стол переговоров. К этому моменту я заварил чай, пожарил яичницу и нарезал бутерброды с настоящим сливочным маслом.

– Сам знаю, что не может быть, – кивнул я, уплетая поджаренные на топлёном сале яйца. – Я ехал на электричке из Выборга в Питер. Уснул. Очнулся, а на дворе 1975‑ый год. И сейчас пока я буду искать дорогу обратно, мне нужны документы покойного дяди Миши. Мне без них одна дорога – в дурдом.

Услышав про дурдом, дед опять потянулся одной рукой к топору, что в данную секунду лежал на столе.

– Да отстань ты от этого топора, – пробурчал я, спрятав его под стол. – Топор – не игрушка, им можно и насмерть зарубить. Я ведь не прошу документы навсегда. Разберусь, как обратно сигануть, и оправлю документы почтой. Ну посмотри ещё раз, как мы с дядей Мишей похожи. Это же не просто так? Генетика.

– Допустим, что я тебе поверил, – проворчал он. – А чем ты будешь здесь заниматься, пока ищешь дорогу назад? Кто тебя будет в нашем 75‑ом году кормить и поить?

– Вкусно, – пробурчал я, дожевав яичницу. – Чем буду заниматься? Буду играть за «Спартак».

– За московский?

– Почему за московский? – усмехнулся я. – За наш, ленинградский. Меня сегодня сам Кондрашин пригласил в свою баскетбольную команду. Мне пообещали общежитие, талоны на питание и зарплату.

– Бред, – заворчал мой дед и снова встал из‑за стола. – Теперь послушай меня внимательно, аферюга. Не знаю на кого ты там похож? Поэтому проваливай к чёртовой матери, пока я в милицию не позвонил! У Кондрашина лучшая баскетбольная команда в стране! Они – чемпионы! Ты‑то к ней какое имеешь отношение?

– Имею и самое прямое, – я тоже встал из‑за стола. – Потому что ты мне повесишь в нашем дворе баскетбольное кольцо и научишь бросать в него мяч. У меня можно сказать – золотая рука. Видел бы ты, как я сегодня против ленинградского «Спартака» сыграл. Я там целое представление устроил.

– А ещё чему я тебя в детстве буду учить? – проревел мой родной дедуля и опять схватился за полено.

«Ёкэлэмэнэ, – мысленно выругался я. – Опять двадцать пять! Бабушка и та бы мне уже поверила. Что же мне ещё такое сказать или показать?». Я покосился на старую потёртую гитару, что висела на стене и мысленно захохотал.

– Ты решишь, что я смогу стать великим музыкантом, – усмехнулся я, затем сделал пару шагов к инструменту, снял с толстого гвоздя эту видавшую виды «бандуру» и провёл по струнам. – Это первая песня, которую я выучил под твоим строгим контролем. Кхе‑кхе, – прокашлялся я и заорал во всё горло:

В желтой жаркой Африке, в центральной ее части,

Как‑то вдруг, вне графика, случилося несчастье.

Слон сказал, не разобрав: – видно быть потопу.

В общем так: один жираф влюбился в антилопу.

– Ну как? – выдохнул я, оттарабанив куплет из песни «Что случилось в Африке». Почему‑то именно она нравилась деду больше всего. И редкое застолье с коллегами по работе обходилось без исполнения этой композиции Высоцкого про жёлтую жаркую Африку.

– Это самое худшее исполнение Владимира Семёновича, которое я когда‑либо слышал, – улыбнулся дед и положил полено на место. – Но ты знаешь, теперь я тебе верю. У моего брата, Михаила, тоже слухе не было, зато голос звучал, как труба. А Миша точно в болоте утонул?

– Через год должны найти его корзину и армейскую зажигалку, – кивнул я и вернул гитару на место. – Приехал бы я сюда на месяц раньше, то спасли бы дядю Мишу. Но человек предполагает, а судьба располагает.

– До сих пор себя корю, что брату не помог, – дедуля присел обратно за стол. – В тот день я наговорил ему много лишнего. Пьяницей обозвал, бездельником. Стало быть, теперь помочь тебе – это моя святая обязанность. Только я всё равно не пойму, как это можно в электричке переехать из одного времени в другое?

– Я и сам не пойму, – тяжело вздохнул я.

* * *

На следующий день, в воскресное туманное утро, я и мой 30‑летний дед уже прощались, как хорошие друзья. Полночи мы проговорили. Я ему рассказал о будущем, он мне поведал о том, как жить здесь в прошлом. Известие о развале СССР мой дед воспринял как‑то покойно. Он заявил, что Римская империя тоже распалась, так как населявшие её народы были слишком разными по культуре и менталитету. И то, что коммунизм не наступит – это тоже правильно. Для такого общества человек должен морально созреть и дорасти. И на этот рост может уйти не одна сотня лет. Потом мы выпили по 50 грамм за встречу и ещё какое‑то время горланили его любимые песни Высоцкого.

Уже прощаясь, я пообещал, что приеду в гости где‑нибудь после нового года, чтобы хоть как‑то объяснить соседям мой сильно изменившийся рост. Кстати, такое иногда случается, что люди даже после 20‑и лет резко вытягиваются в росте. Это конечно патология, которая возникает из‑за проблем с гипофизом. Зато для соседей такая версия прозвучит вполне правдоподобно. Что касается заявления в милиции о пропаже моего дяди, то дедушка его сегодня же заберёт и расскажет всем, что Михаил взялся за голову, бросил пить и уехал в Ленинград.

Пока же я шагал на электричку мимо Выборгского замка и нёс в сумке полный комплект документов, начиная от свидетельства о рождении и заканчивая военным билетом. И теперь я являлся Михаилом Фадеевичем Юрьевым 1954‑го года рождения, не женатым, не судимым и не имеющим родственников за рубежом. Кроме документов дед мне дал 50 рублей на первое время, потом где‑то раздобыл тёплый свитер и вполне приличный плащ примерно моего размера. Ибо в джинсовой куртке в начале октября ходить было откровенно холодно.

А на перроне Выборгского вокзала к этому моменту уже столпилась целая армия горожан, которая везла на ленинградский Сытный рынок всевозможный товар. Рыночная экономика, отрицаемая советским правительством, никуда не делась, да и не могла деться. С незапамятных времён люди что‑то собирали, мастерили и выращивали, а потом всё это продавали на рынках и ярмарках. Но в чью‑то больную голову вдруг втемяшилось, что данное занятие является спекуляцией, которое способствует накоплению капитала и моральному разложению общества.

По этой странной логике получалось, что если ты работаешь на государство, то молодец, а если вдруг вкалываешь на себя, то ты – враг рода человеческого. А когда тебе потом от государства назначали грошовую пенсию, так как для него пенсионер – это всё равно, что нахлебник, тогда ты кто – враг, молодец или просто доверчивый и наивный гражданин? Да и потом – что такое государство? Это множество богатых и счастливых людей, объединённых территорией и едиными законами или группа чиновников высшего уровня, для которых граждане – это расходный человеческий материал, который должны лечь костьми ради хотелок управляющей элиты? Не знаю кто как, но лично я расходным человеческим материалом быть не желал.