Текст книги "Наследник $$$ уровня VII (СИ)"
Автор книги: Андрей Еслер
Соавторы: Сириус Дрейк
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)
Глава 8
Дорадо я набрал утром, по дороге на фабрику. Он снял трубку после второго гудка, и где-то рядом с ним женский голос диктовал цифры по округам.
– Сеньор дэ Фуэго. Надеюсь, на этот раз обойдемся без уголовных дел.
– Обойдемся. Совет утвердил фонд, устав подписан, счёт открыт. Пора выводить его на публику, и я помню, что обещал место на открытии.
Женский голос пропал, видимо, Андре прикрыл дверь.
– Когда?
– Чем раньше, тем лучше.
– Тогда завтра, в полдень.
Я отнял трубку от уха.
– Вы шутите, Андре?
– Не шучу, мне некогда. – В трубке зашуршали страницы блокнота. – Завтра у Себастьяна свободны два часа в середине дня, дальше у него расписан каждый час до конца кампании, и второго окна я вам не найду. Зал в университете стоит пустой, я узнавал ещё на той неделе. Прессу мои люди соберут за вечер, они за эту осень научились и не такому. От вас требуется речь минуты на четыре и цифры фонда, сегодня до шести. Себастьян, к слову, тоже придёт не с пустыми руками.
– Уже интересно.
– Ничего особенного. Поправка к программе поддержки высшей школы, он провёл её через парламент, как только понял, что фонд состоится. Государство добавит к вашим стипендиям свою часть. Сумма скромная, предупреждаю сразу, хвастаться там нечем.
– Хвастаться будет он. Ректор о завтрашнем дне ещё не знает.
– Узнает через десять минут, я позвоню ей сам. До завтра, сеньор дэ Фуэго.
Он отключился.
Хавьер свернул с набережной к промзоне, а я ещё с минуту вертел Вифон в руке. Совсем недавно штаб открещивался от университета обеими руками, и этот же осторожный человек перечислял мне, чем опасны студенты перед голосованием. Но восемь процентов в опросах переубеждают любого человека. Теперь он сам назначал день и час.
Хода с парламентом я ждал с того дня, как задумал привязать фонд к дэ Гарро. Частные деньги делают из меня мецената, и на этом их польза для политики заканчивается. Государственные, даже мелкие, делают из сенатора человека, при котором чужая затея превращается в программу страны. По деньгам там выходит на карманные расходы, зато по заголовкам ситуация совсем другая, и Себастьян знал об этом.
Речь и лист с цифрами ушли в штаб к пяти, а в девятом часу вечера курьер оттуда привёз на фабрику конверт. Внутри лежало расписание: кто во сколько приезжает, кто за кем выходит к микрофону, где стоит ректор и с какой стороны от неё встаю я. Отдельным листом шёл список приглашённых изданий, длинный, в два столбца. Читать его я тогда не стал.
* * *
Наутро в университет мы поехали на его машине. Хавьер держался сзади на нашем седане.
Текст он прочитал с карандашом, и вычеркнул один абзац.
– Про корпорации, которые разбирают выпускников ещё до диплома, уберите. Это правда, и Себастьян озвучит это, только мягче. От вас она прозвучит как жалоба конкурента.
– Убирайте.
– И не называйте сумму фонда. Лучше стипендию. Полтора миллиона студент не представит, а две тысячи в месяц представит.
Спорить с ним было не о чем, я сам учил этому маркетологов в прошлой жизни и сам же об этом забыл. Остаток пути Андре молчал и смотрел в окно. Дождь лил еще с ночи.
Вестибюль готовили к приёму гостей. Двое техников тянули кабель вдоль стены и приклеивали его к полу широкой лентой, у гардероба расставляли стойки для мокрых зонтов, а девушка из штаба с папкой аккредитаций уже заняла стол у лестницы. Дорадо кивнул ей на ходу и повёл меня наверх.
Жасмин ждала в кабинете ректора. Она поднялась нам навстречу, зацепила бедром угол стола и поморщилась. Роговая оправа сидела криво, браслеты на запястье звякали при каждом движении, потому что руки у неё не находили себе места.
– Вы рано, – выговорила она вместо приветствия.
– Я проверю зал, – тут же сообщил Дорадо, оценив обстановку, и вышел. Чужие нервы перед выходом к прессе он явно видел не впервые и знал, когда лучше оказаться в другом помещении.
Жасмин заговорила, едва закрылась дверь.
– Я провела всё за четыре дня. Устав, договор с университетом, положение о стипендиях, письмо в министерство. Обычно на такое уходит квартал, и это если никто не мешает. Ни одного возражения, сеньор дэ Фуэго. Вы понимаете, почему?
– После двух арестов с ректоратом не хотят ссориться.
– Нет. Все знают, кто меня сюда посадил. – Она сняла очки, протёрла их краем жакета и надела обратно, так же криво. – Я в этом кресле без году неделя и уже за него расплачиваюсь. Вы попросили, я провела. Вчера мне позвонил сеньор Дорадо и сообщил, что открытие сегодня в полдень. Я передвинула учёный совет. Мне рассказывали, с чего начинал Кальдерон. С просьбы хорошего человека. Потом пришёл ещё один хороший человек, а через несколько лет в кабинете стоял сейф с наличными.
В одном она не ошибалась, и врать ей я не собирался. Кресло досталось ей не за научные заслуги. За любое место платят, весь вопрос в том, чем именно. Соображает она быстро, иначе я бы её туда и не двигал.
– Сядьте, Жасмин.
Она села, и браслеты наконец замолчали.
– Вы свалили в одну кучу скорость и воровство. Кальдерон проводил бумаги, и стипендии при нём доходили до студентов наполовину. Вы провели быстро, и после первой же сессии двадцать пять человек с вашего направления получат деньги, которых раньше у них не было. Весь фонд умещается на одном листе. Счета идут мне на подпись, отчёт публикуется, попечители к закупкам не прикасаются. Найдите мне в этой конструкции того, кто что-то теряет.
Она не ответила, только вертела на запястье самый широкий браслет.
– Дела бывают плохие и бывают хорошие, – продолжил я. – Связями пользуются и там, и там, иначе в этой стране ничего не двигается, да и в любой другой тоже. Разница в том, что остаётся в конце. После Кальдерона остался только бардак. После вас останется лаборатория на сорок машин и студенты, которым не надо по ночам разгружать вагоны. Мы не делаем ничего плохого. А если начнём, я заранее разрешаю вам в тот день хлопнуть дверью.
– А дата? Сенатор?
– Сенатор получит фотографию и несколько заголовков. Студенты получат стипендии. Если вас смущает, что хорошее дело ещё кому-то выгодно, привыкайте. Бескорыстных людей сегодня в этом здании не будет, и я в том числе. Мне нужны ваши выпускники, и я этого ни от кого не скрываю.
Жасмин помолчала, потом у неё дрогнул уголок рта.
– Умеете вы успокоить, сеньор Виктор.
Она фыркнула, уже нормально, и потянулась к зеркальцу на столе поправить оправу.
Человек, который с первых дней спрашивает себя, не превращается ли он в Кальдерона, в ближайшие годы им не станет. Беспокоиться стоило бы, если бы ец вообще не приходила подобная мысль.
В дверь постучали, и Дорадо заглянул в кабинет.
– Десять минут. Сеньора ректор, вы выходите первой.
* * *
В актовом зале сидели даже на ступеньках.
Студенты заняли проходы, преподаватели держались ближе к сцене, а вдоль стен выстроились треноги с камерами. От привезённых штабом осветительных приборов тянуло горячим металлом, и под пиджаком я взмок раньше, чем дошёл до своего места. Над сценой висело полотнище с названием фонда и строчкой помельче: «Вклад в цифровое развитие Валентии». Формулировку придумал кто-то из людей Дорадо.
Жасмин вышла к микрофону первой. Голос у неё на первых фразах подрагивал, и микрофон, как назло, дважды взвизгнул, но к середине она выровнялась. Про направление, которое в университете до сих пор считают молодым, про студентов, уходящих со второго курса, потому что на шестьсот песо в Фаворе не прожить, и про то, что сегодня это начнёт меняться. Хлопали все, свои её любили, и это чувствовалось.
Мои четыре минуты прошли быстро. Двадцать человек с цифрового направления будут получать по две тысячи в месяц, ещё пятеро лучших по пять. Лаборатория и конкурс, условия которого деканат вывесит на этой неделе. На слове «две тысячи» по рядам прошёл гул, и я мысленно поставил Андре ещё один плюс.
– Считайте это вложением, – закончил я. – Я вкладываю деньги в людей, которые через несколько лет будут писать программы для всей страны, и очень рассчитываю, что им захочется в ней остаться.
Дэ Гарро появился из боковой двери на аплодисментах, как и значилось в расписании, и зал встал. После истории с замминистра студенты принимали его за своего, и он умел этим пользоваться: взял микрофон в руку и вышел на край сцены, поближе к первым рядам.
Говорил он недолго, но по делу. О том, что государство не имеет права стоять в стороне, когда частный человек делает его работу. О поправке, принятой парламентом на прошлой неделе. О трёхстах тысячах песо в год от казны в добавку к стипендиям фонда, и о том, что это только начало.
Сенатор только что на глазах у полного зала превратил частную затею в государственную программу, и стоило ему это одного голосования. За такую работу можно и похлопать.
Следом началась часть, ради которой Дорадо всё и затевал.
Он возник у края сцены и расставил нас под полотнищем: Жасмин в центре, дэ Гарро справа от неё, я слева. Вспышки, и несколько секунд я не видел ничего, кроме белых пятен. Себастьян протянул мне руку поверх папки с уставом, которую держала ректор, и мы застыли в рукопожатии, пока не отщёлкал последний фотограф.
– Лицо попроще, Виктор, – негромко обронил дэ Гарро, не переставая улыбаться в камеры. – Вы сегодня раздаете деньги.
– Отбирать мне привычнее.
Жасмин между нами издала звук, очень похожий на сдавленный смех, и на половине снимков, как выяснилось позже, ректор столичного университета вышла с закушенной губой.
Нас снимали ещё минут десять. С Жасмин вдвоём, с дэ Гарро вдвоём, втроём на фоне студентов, втроём с бумагой в руках. Сенатор за это время успел пожать десятка два рук в первых рядах и ответить на несколько вопросов, каждый раз сворачивая к будущему страны.
Журналистов я пересчитал, пока нас переставляли с места на место. Набралось человек сорок. «Мундо» прислало корреспондента и двух фотографов. Дальше шла публика поскромнее. Городские листовки, университетская газета, два радио с микрофонами на длинных штангах, с десяток сайтов, половину названий которых я видел впервые. Молодые ребята в дешёвых куртках, с блокнотами и подержанными камерами.
Ни «Эвенто», ни «Комерцио», ни «Периодики» в зале не оказалось.
– Приглашения были отправлены всем трём, – вполголоса подтвердил Дорадо, когда я поинтересовался. – Не ответил никто. Я и не рассчитывал.
Большие издательские дома давно не замечают дэ Гарро. Отец мог бы прислать хотя бы стажёра, ради фамилии, но не прислал. Читатели «Периодики» не узнают, что младший дэ Фуэго раздает стипендии плечом к плечу с человеком, которого для их газеты не существует.
Обиды я не чувствовал, мне скорее любопытно, как долго ещё эти трое смогут делать вид, что новости происходят только там, куда они отправили корреспондента.
* * *
Первая запись появилась в Виде почти мгновенно.
Какой-то студент снял рукопожатие на Вифон прямо из прохода, криво и против света, и подписал: «У нас теперь стипендия две тысячи. Это не шутка». К моему приезду на завод,под снимком набралось четыре тысячи отметок, а в открытом зале модерации девчонки уже спорили, в какой раздел это относить, в образование или в политику.
Дальше новость пошла по новостным сообществам. Их владельцы за последние месяцы хорошо усвоили, что читатель любит короткие сообщения с фотографией, а тут имелось и то и другое. Крупные страницы брали снимок у «Мундо», мелкие копировали у крупных, студенческие группы добавляли свое.
К ночи я пролистал ленту ещё раз. Снимок с нами под полотнищем висел на каждой второй новостной странице. Где-то его подавали как щедрость молодого дэ Фуэго, где-то как первую государственную программу сенатора дэ Гарро, а одно сообщество из Корсы с гордостью напоминало, что Вида начиналась у них.
Утренние газеты картину дополнили. «Мундо» отдало открытию первую полосу, с заголовком про государство, которое возвращается в университеты. Городские листки поставили заметку на вторую-третью страницу, радио повторило её в восьмичасовых новостях.
Но три самые большие газеты страны промолчали, а к полудню запись самой крупной новостной страницы Виды набрала шестьсот тысяч просмотров.
* * *
На фабрику я приехал к девяти, и Мария уже ждала у меня в кабинете.
Она устроилась на подоконнике с пачкой утренних газет и чистила мандарин, складывая кожуру прямо на первую полосу «Мундо». За стеклянной стеной просыпался открытый зал, внизу хлопали двери и гудела кофемолка.
– Вы тут хорошо получились, босс. – Она приподняла газету за угол, стараясь не рассыпать корки. – Сенатор тоже. Ректор хуже, у неё такое лицо, что она сейчас расплачется.
– Скажем так, она была готов это сделать.
Мария отправила дольку в рот, дожевала и отложила газету.
– Можно спросить?
– Попробуй.
– Вы что, реально верите, что дэ Гарро победит? – Она спрыгнула с подоконника и встала напротив стола. – За дэ Гарро одно «Мундо» и красивые речи. А вы свой главный козырь даже из рукава не достали. Вида про него молчит. Ни записи от нашего имени, ни баннера, ничего. Фонд вышел красиво, я не спорю, только этим выборы не выигрывают.
– Правда? – Я усмехнулся и кивнул на Вифон, торчавший у неё из кармана рубашки. – Зайди в ленту.
Она достала телефон и начала листать. Сперва быстро, дальше всё медленнее. Через минуту она уже читала вслух.
– «Дэ Гарро отправил всё руководство столичного университета в отставку». Это новостная страница, четыреста тысяч подписчиков. Дальше чья-то свадьба, дальше кот. «Сенатор вскрыл коррупционную схему в министерстве образования». «Стипендии воровали годами, пока не пришёл дэ Гарро». Следом реклама Вифона и опять кот, другой. «Замминистра в наручниках, кто следующий?». Вчерашнее рукопожатие. Студенты с плакатом «Спасибо, сенатор», это уже сегодняшнее, сорок минут назад.
Она пролистала ещё экран и оторвалась от телефона.
– Каждая третья запись, босс. И давно так?
– С обыска в университете. Сегодня подросло из-за стипендий.
– И это всё не мы?
– Ни строчки. Спроси у Евы. Вчера она отправила владельцам сообществ одну справку с цифрами фонда, и на этом наше участие закончилось. Остальное люди написали сами, причём половину приписали сенатору. Руководство университета он в отставку не отправлял, их увела прокуратура. Схему вскрывал тоже не он.
– Схему вскрывали вы.
– А в ленте написано, что он. И меня это устраивает.
Мария села в кресло для посетителей, положила телефон, и сложила руки на груди.
– Объясните.
Я закурил и приоткрыл створку, чтобы дым тянуло во двор.
– Если завтра Вида повесит на главной портрет дэ Гарро с подписью «голосуйте за него», что ты подумаешь?
– Что нам заплатили.
– И вся страна подумает так же. Люди чувствуют, когда их уговаривают, и упираются. Родригеза им продают с каждой газетной полосы, и любят его от этого не больше. Человек не должен почувствовать ложь. А лучшая ложь получается, когда ему никто не врёт и он обманывает себя сам. Он читает, что сенатор посадил вора, потом читает, что сенатор добавил студентам денег, и дальше уже сам рассказывает соседу, какой дэ Гарро молодец. Сосед ему верит, потому что сосед не газета и ему за это не платят.
– Но кто-то же должен это запустить.
– Мы и запускаем. Роняем одну костяшку домино в самом начале ряда. Даём сенатору материал, с которым можно работать, как с университетом: вот папка, вот замминистра, вот прокуратура, дальше сам. Он выходит к прессе и делает то, что умеет. А народ подхватывает и строит ему образ своими руками, без нашего слова. От нас только площадка, где всё это расходится, и почва, на которой оно растёт.
– И вы совсем не вмешиваетесь?
– Я слежу за общим рисунком. Он простой. Уволить коррупционера хорошо. Попасться с любовницей плохо. Наша задача в том, чтобы хорошего на виду было как можно больше. Задача дэ Гарро в том, чтобы не попасться на плохом. Он не Святая Дева, у него наверняка что-нибудь припрятано, как у любого, кто давно в политике. Святости от него никто не ждёт, главное, чтобы он ничего не испортил до выборов.
– А потом?
– Потом сведений о нём станет столько, что остальных он попросту вытеснит. Лента не резиновая, и голова у избирателя тоже. Если каждая третья запись про одного кандидата, на всех остальных места уже не хватает. Это снежный ком, Мария, и с горы он катится давно. Ты заметила его только сегодня, потому что он наконец стал размером с дом.
Она помолчала и потёрла переносицу.
– Родригез ведь тоже может так, – проговорила она наконец. – Завести страницу, нанять людей, пусть пишут.
– Может. И у него получится каждая третья запись о том, какой он хороший семьянин, написанная одним и тем же пользователем. Наши модераторы вычислят это за день. Слова подделать легко. Арестованного замминистра подделать нельзя.
Мария хмыкнула и снова уткнулась в экран, а я докуривал и смотрел, как во дворе разгружают фургон с мониторами.
Президента я уже делал. И не одного. В России, в прошлой жизни, когда компания доросла до размеров, при которых власть перестаёт быть чужой заботой. Хвастаться там особенно нечем, работа есть работа. Куда полезнее оказалось другое: я вблизи насмотрелся, как кандидатов делают со стороны, люди из других стран, которым нужен свой человек в чужой столице.
Лепят их обычно по одному шаблону. Берут правдоруба с хорошо подвешенным языком, который громко говорит и мало делает, проще говоря, популиста. Он обличает, обещает, собирает площади, и за душой у него при этом нет ни одного доведённого до конца дела. На таких, к сожалению, ведутся до сих пор, в обоих мирах.
Логика у тех же Штатов, какими я их застал, была простая. В третьем государстве открывали компанию, а через неё кормили блогеров, депутатов, иногда целые телеканалы. Работало это годами, но и ловилось без особого труда, тем более внутри одной системы. Доходы у людей вдруг оказывались выше, чем им положено по должности, всплывали валютные операции, находились счета в других странах, от которых ниточка тянулась к кандидату. Деньги оставляют след всегда, и чем их больше, тем он жирнее.
Мне всё это никогда не было близко. Образ я строю на действиях, а не на словах. Действие можно проверить, его подхватывают сами люди, и за него не надо никому платить, значит и ловить меня не на чем. Нужна хирургическая точность в выборе цели, нужен политик, за которым не тянется скандалов, и нужна правильная подача в прессе, желательно чужими руками.
Точность и подачу я обеспечу сам. За репутацию отвечает Себастьян, и мне остаётся надеяться, что до выборов он продержится.
Мария дочистила второй мандарин, положила половину мне на стол и ушла к себе, не отрывая глаз от ленты.
* * *
Ева появилась в одиннадцатом часу утра.
Я как раз вышел из кабинета за бумагами по «Гранд Сапфиру» и застал её в дверях. Красная помада, узкая юбка, а следом в приемную вплыл запах клубники.
– Из дома я больше работать не могу, – объявила она с порога. – Ещё неделя в обнимку с факсом, и я начну здороваться с обоями. Лурье в надёжных руках. Дон Тайрон носится с ним с утра до вечера, донья Элеонора следит, чтобы оба вовремя поели, и охраны вокруг больше, чем в банке. Так что я вернулась, босс, и обратно меня не отправляй.
Я и не думал. Мария за своим столом даже не повернула головы: плечом она прижимала к уху телефон, правой рукой вычёркивала что-то из списка, левой искала под бумагами другой список. Документы лежали кипой, съехавшей на клавиатуру. Рядом стояли две кружки с недопитым кофе, и, судя по плёнке на поверхности, одна из них со вчерашнего вечера.
Ева обвела всё это пристальным взглядом. Поставила руки в боки, почти обхватив ладонями свою тонкую талию, прикусила губу, стянула с запястья резинку, собрала волосы в хвост и подмигнула мне.
– Совсем укатали тут девочку, а, босс? – Она погрозила мне пальчиком. – А про меня совсем забыли, эх. А я так скучала.
– Я тоже рад тебя видеть.
Мария наконец положила трубку, увидела гостью и выдохнула с большим облегчением. Правда, уже через секунду она выпрямилась обратно.
– Я справлялась, – на всякий случай уточнила она.
– Конечно, справлялась, дорогая. Это заметно по количеству мешков под глазами.
В эту минуту из коридора вошел Матео с распечаткой в руке. и тут же застыл на пороге. Распечатка осталась висеть в воздухе на полпути ко мне.
– Невероятно. – Ева подошла к нему своей летящей походкой и оглядела с головы до ног. – Ты так возмужал, милый. Регулярный секс идёт тебе на пользу. Цветёшь и пахнешь.
У него только загорелись уши, а подбородок пошёл вверх.
– Что-то раньше ты этого не замечала, – осмелев, выдал он.
– Когда в голове, это не считается, – отмахнулась Ева.
Матео открыл рот, не нашёл, чем крыть, и закрыл. Майра его многому научила, но до этой весовой категории ему пока далеко.
– Я позже зайду, босс, – пробормотал он и исчез вместе с распечаткой.
И Ева начала разборки.
Первым делом она сняла жакет, повесила его на спинку второго стула в приёмной и подкатила стул к Марии. Минут сорок они сидели плечом к плечу. Мария объясняла, что срочно, что что средне, и что может подождать, Ева слушала, раскладывала бумаги на три стопки и изредка задавала вопросы. Телефон за это время звонил раз шесть, и трубку теперь брала Ева.
К обеду она закрыла блокнот и развернулась вместе со стулом.
– Всё, я в курсе. Иди домой.
– У меня ещё договор с поставщиком и два письма в министерство…
– Уже у меня. – Ева постучала ногтем по средней стопке. – Ты когда последний раз спала восемь часов подряд? Не отвечай, я вижу. До завтра чтобы я тебя здесь не наблюдала. Босс, подтверди.
– Подтверждаю, – быстро кивнул я, боясь возразить.
Мария покосилась на свой стол, где впервые за месяц проступила столешница, и спорить не стала. Она обулась, забрала сумку и у двери обернулась.
– Спасибо, – произнесла она с чувством.
Остаток дня я занимался своими делами и наблюдал за Евой урывками, потому что по-другому не выходило. Я спускался к программистам насчёт сервиса брони, и она оказывалась там. Я шёл на кухню к Эстелле за поздним обедом, и она находилась там раньше меня. Возвращался к себе, а из коридора уже доносился знакомый стук каблуков.
Начала она с модерации.
Цветник за время её отсутствия окончательно освоился. Девчонки быстро выяснили, что программист, которому улыбнулись, готов на многое, и вили из наших разработчиков верёвки. Им носили кофе, им чинили стулья и настраивали мониторы, а Тео, по слухам, неделю возил одну из них домой через весь город и в итоге сорвал срок по своему блоку. Ева зашла к ним, прикрыла дверь, и сквозь неё я, проходя мимо, уловил кусок лекции. Голос у неё был ласковый, но лучше не рисковать.
– … а если человек, у которого горит релиз, несёт вам кофе, значит, вы ему должны, мои хорошие, и улыбкой тут не отделаешся. Здесь не клуб и не подиум. Здесь фабрика, и я хочу, чтобы к вечеру каждая из вас помнила, кем она тут работает.
Через полчаса дверь модерации стояла закрытой, чего на моей памяти давно не случалось, а мимо неё по коридору шёл одинокий Паскаль с потерянным лицом.
Дальше очередь дошла до самих программистов. Я застал только финал: Рубен, бурча себе под нос, тащил к выходу мешок с мусором, Паскаль протирал стол, с которого исчезла крепостная стена из грязных кружек, а двое новеньких сматывали провода, валявшиеся под ногами несколько дней. Ева стояла в проходе с руками на талии и распоряжалась, не повышая тона. Лунтика она обошла по широкой дуге, ну так, на всякий случай. Стол у него и без того был чище операционной, а правила обращения с ним Ева помнила лучше всех.
Потом она разобрала кофейный автомат у входа в зал. От автомата впервые на моей памяти перестало тянуть горелым. По залу пошёл нормальный кофейный запах.
Мне она принесла чашку сама, поставила на стол и на секунду задержалась.
– Вентиляцию в серверной доделают завтра, я позвонила подрядчику, и он меня понял. С Тадео мы на связи, первый выезд обсудим утром. Что-нибудь ещё?
– Пока хватит.
К вечеру от завала на столе Марии осталась одна тонкая папка.
– Две описки в датах и один договор без второй подписи, завтра довезут. Остальное чисто. – Она помолчала и добавила с явной неохотой: – Она хороша, босс. Работы тут правда было на пятерых, а она тянула одна, умничка просто. Только не говори ей, что я похвалила.
Глядя на это, я радовался. Бывают работники, которые тащат на себе дело, и бывают такие, при ком оно начинает ехать само. Какой бы Ева не казалась взбалмошной и ветренной, у него огромный управленческий опыт в отцовских гостиницах, даже если она там не до конца вникала в работу. За один день контора перестала напоминать общежитие и снова стала похожа на компанию.
Радовались, впрочем, не все.
Хавьер весь день простоял на своём месте, у стены напротив приёмной, откуда видны и моя дверь, и лестница. Лицо у него было, как всегда, никакое, выправка прежняя. Но я знаю его достаточно давно и заметил, куда он смотрит. Ева хозяйничала за столом Марии, перекладывала её бумаги, сидела на её стуле, и Хавьер провожал глазами каждое её движение. Тоски в этих глазах было больше, чем полагается телохранителю на посту, и к Еве она отношения не имела.
Я вышел из кабинета и остановился рядом с ним.
– У тебя выходной.
Он повернул голову, и на секунду в нём проступило что-то похожее на растерянность.
– Зачем, босс?
– Присмотри там за Марией. Она сейчас сидит дома, и готов спорить, что скоро она начнет скучать. У неё одна работа на уме, ей надо развеяться. Сходите поужинайте. Сходите в кино.
– А вы?
– А я до ночи отсюда ни ногой. На проходной люди Захара, в приёмной Ева, и я ещё не решил, кого из них опасаться больше. Иди.
Хавьер помедлил, явно подыскивая возражение. Не нашёл, коротко кивнул и пошёл к лестнице шагом чуть более быстрым, чем требовала обстановка.
* * *
Хавьер.
Дверь открылась не сразу. Мария стояла на пороге в домашней кофте, с распущенными волосами и следом от подушки на щеке. Отсыпалась она, судя по всему, честно, с приезда в квартиру.
– Что-то случилось? – Она мгновенно подобралась. – Босс?
– Он в порядке. Дал мне выходной. – Хавьер откашлялся. – Я подумал, что ты, может быть, захочешь в кино со мной.
Получилось сильно скомкано, по военному. Мария поглядела на его гражданскую куртку, на свежую рубашку, на ботинки, начищенные по привычке до блеска, и уголки губ у неё дрогнули.
– Дай мне двадцать минут.
Уложилась она за полчаса. Хавьер прождал их на площадке, потому что внутрь его не приглашали, а уйти вниз показалось неправильным.
До кинотеатра шли пешком, и почти весь путь промолчали.
На службе молчание ему никогда не мешало, рядом с начальником оно входит в обязанности. Здесь оно только мешало. Мария шла слева, смотрела на витрины, дважды набирала воздуха, чтобы заговорить, и оба раза передумывала. Хавьер перебрал в уме всё: оружие, маршруты, погода. Но это вряд ли заинтересует Марию.
Кобуру он оставил дома. Нарочно, потому что хорошо помнил Корсу и историю с людьми Хорхе. После неё Мария несколько дней обходила его стороной и старалась не встречаться с ним глазами. Она тогда впервые поняла, чем он на самом деле занимается, и ей это не понравилось. Потом всё сгладилось, вернулись разговоры по вечерам, но те дни Хавьер запомнил. Сегодня ему хотелось побыть для неё не воякой, у которого на любой случай одно решение, а обычным мужчиной, который ведёт женщину в кино.
Мария выбрала комедию. В фойе пахло жареным миндалём, его продавали в бумажных кульках у входа в зал. Хавьер купил два.
Места достались в середине ряда. Погас свет, заиграла музыка, на экране появился толстяк в полосатом костюме, и зал вскоре засмеялся. Хавьер только попробовал улыбнуться.
Помешал ему сосед справа. Грузный мужчина в расстегнутом пиджаке достал телефон, старый кнопочный, и перезвонил кому-то насчёт партии плитки. Говорил он в полный голос, перекрывая экран. Он подробно объяснял собеседнику, что думает о поставщике, о складе и о его матери.
Спереди зашикали, но мужчина отмахнулся и продолжил.
Хавьер заёрзал в кресле. Для него эта задача решалась за три секунды. Но слева сидела Мария, и меньше всего ему хотелось, чтобы она опять начала его сторониться. Он кашлянул погромче, чего сосед не заметил. Тогда Хавьер наклонился и вежливо попросил говорить тише, на что получил ответ: «Минуту, приятель, у меня дела». Минута прошла, за ней ещё четыре, плитку в разговоре сменила сантехника.
Хавьер заметил за собой, что морщится при каждом новом раскате этого голоса, а подлокотник под пальцами начал поскрипывать.
Мария рядом вздохнула и наклонилась к его плечу, и до него дошел запах её волос.
– Ну ладно, – шепнула она. – Разберись с ним.
Дважды просить не пришлось. Хавьер встал, взял соседа за ворот пиджака и поднял с кресла. Весу в том было килограммов сто, для мета его уровня это не нагрузка. Мужчина повис на вытянутой руке, продолжая прижимать трубку к уху, и от изумления даже договорил фразу про унитазы. Так Хавьер и пронёс его вдоль ряда, над коленями зрителей, потом вверх по проходу, держа на весу, чтобы не задеть людей. В фойе он поставил его на ковёр рядом с выходом
– Договорите здесь.
Билетер открыл рот, посмотрел на размер его плеч и закрыл.
Когда Хавьер вернулся в зал, ему хлопали. Сначала задние ряды, затем середина, кто-то свистнул, кто-то крикнул «Браво!». Он пробрался на место, красный до ушей, и осторожно покосился влево, готовый увидеть что угодно.
Мария смеялась, беззвучно, уткнувшись лицом в ладошки, и плечи у неё тряслись.
– На вытянутой руке, – выдавила она. – Святая Дева, Хавьер. Как котёнка.
Остаток фильма они досмотрели. Хавьер даже запомнил, чем кончилось.
После сеанса разговор пошёл лучше. Мария рассказывала про брата, про родителей в Корсе и про то, что первую неделю на фабрике путалась во всем. Он вспомнил учебку, про сержанта, который заставлял их чистить сапоги зубным порошком, и Мария хохотала так, что на них оборачивались. Выяснилось, что кроме оружия и маршрутов у него в запасе есть и другие темы, которые ей интересны.
На улицу они вышли последними, и остановились под козырьком. Пока шёл фильм, небо затянуло, и первые капли уже шлепали по жестяному навесу, сперва редко, затем всё плотнее. К ночи заметно похолодало, осень в Фаворе брала своё. Мария обхватила себя за локти. Хавьер снял куртку и накинул ей на плечи.
Мария утонула в ней до середины бедра, подтянула ворот к подбородку и поглядела на него снизу вверх.
– Это очень мило, – сообщила она серьёзно. – Ты в курсе?
Хавьер в курсе не был. Он стоял в одной рубашке под навесом, слушал дождь и думал, что простоял бы так до утра, но минут через двадцать ливень выдохся, и на углу очень кстати показалось такси.
Ехать было всего ничего. У подъезда он расплатился, проводил её на этаж и остановился у двери, не зная, куда девать руки. Мария сняла куртку, поискала в сумке ключи. Потом поднялась на носки, придержала его за рукав и поцеловала. Коротко, в губы, он даже не успел закрыть глаза.
