Текст книги "Наследник $$$ уровня VII (СИ)"
Автор книги: Андрей Еслер
Соавторы: Сириус Дрейк
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)
Глава 7
Домой Тайрон вернулся по вечер и сразу поднялся в кабинет.
Ужинать он отказался, Элеоноре бросил на ходу, что причал занят и тема закрыта, и она, к его удивлению, не стала расспрашивать. Мажордом принёс кофе, поставил на угол стола и вышел, прикрыв дверь. В кабинете было тихо, окно в сад стояло приоткрытым, и оттуда тянуло остывающей за день землёй. Тайрон снял пиджак, сел и подвинул к себе папку с бумагами по «Гранд Сапфиру», которые собирался просмотреть ещё утром, в вертолёте по дороге на побережье.
К папке он так и не притронулся.
Вместо неё перед глазами стоял серый борт, выходящий из-за косы, и дошло до него только сейчас, в тишине собственного кабинета: он до сих пор не знает, сколько стоил корабль.
За сорок лет в делах он ни разу не интересовался подобными кораблями. А сегодня он стоял на пирсе, смотрел на сто тридцать метров военного железа с орудием, вертолётом и командой, и в голову не пришло поинтересоваться, во что это обошлось. Вопрос попросту не возник. Вместо него в груди сидело другое, и этому другому Тайрон долго не хотел давать названия.
Гордость.
Вот что это было. Не удовлетворение от закрытой сделки и не облегчение оттого, что деревенский цирк закончился. Гордость, тёплая, неудобная и совершенно неуместная для человека, привыкшего получать от детей либо неоплаченные счета, либо проблемы. Подобное он испытывал, пожалуй, только за Бланку, и то очень давно.
И одновременно с гордостью в нём сидело недоумение.
Потому что Тайрон дэ Фуэго прекрасно знал своего младшего сына.
Четвертый ребенок, незапланированный. Мальчишка, выросший в тени старших братьев и не пожелавший ничего из этой тени взять, кроме денег. Счета из клубов, которые начали приходить раньше, чем сыну исполнилось восемнадцать. Разбитые машины, пьяные звонки посреди ночи, драки и истории с женщинами, которые приходилось замять. Женщина на тротуаре, которую он сбил и бросил, а затем ещё полгода продолжал в том же духе, пока об этом не написала пресса. Простолюдинка с севера, подобравшая его в подворотне и окрутившая за месяц, и Тайрон тогда даже не рассердился: хоть кто-то будет за ним присматривать.
Вредный, избалованный мальчишка. Не глупый, нет, ум там был всегда, и оттого выходило только хуже, потому что ум этот тратился на выдумывание отговорок.
Тайрон презирал слабость. Он никогда этого не скрывал и не считал нужным скрывать. Слабость в сотруднике означала увольнение, слабость в партнёре означала пересмотр условий, слабость в противнике означала победу. Если бы этот парень носил другую фамилию, если бы он пришёл к нему наниматься или сидел напротив на переговорах, Тайрон не подал бы ему руки.
А может, он и сына презирал?
Вопрос был честным, и он заставил себя ответить на него честно. Выходило, что презирал. Не всегда и не в открытую, но презирал. Отправляя его на Корсу, он не давал ему задания. Он убирал его с глаз, подальше от прессы, подальше от помолвки Джозефа, которую готовили долгие месяцы и которую один пьяный вечер младшего сына мог перечеркнуть. Завод, выпускающий платы для кнопочных телефонов, был не работой, а ссылкой с приличным названием, и оба они это понимали.
Кофе к тому времени остыл, но Тайрон всё равно отпил, поморщился и отставил чашку. В саду за окном ветер прошёлся по кронам, и на стол легла тень от качнувшейся лампы.
Он начал раскладывать по порядку.
Сначала была Корса. Через неделю после приезда сын уволил директора, просидевшего на заводе десять лет, и Тайрон, честно говоря, ни разу за эти годы его не проверял. Брак на линиях прекратился. Затем Габино нашли мёртвым, а через месяц у младшего появился сайт, о нём заговорили сначала в университетах, следом в редакциях, а вскоре занервничали дэ Пересы. Дальше телефон, не платы, а полноценный аппарат, с экраном и камерой, и Габриэль дэ Леон, за всю жизнь ни разу не приехавший к Тайрону первым, теперь отпускает с его сыном на остров свою дочь вместе с охраной. Фильм, закрытый фестивалем и идущий на восьмидесяти экранах. Дэ Перес в кресле напротив, в котором сейчас никого нет, со словами «твоя взяла». Дэ Баргас с иском на две тысячи человек. Дэ Мачадо, с отобранными отелями. Университет, замминистра в наручниках, ректор в наручниках, и его собственная жена в попечительском совете, довольная так, как не была довольна много лет.
А теперь ещё военный корабль, вышедший из-за косы и выдавивший чужую яхту с причала, потому что отец попросил освободить место.
Всё это сделал один человек. И ничего из этого не сумел бы сделать мальчишка, которого Тайрон отправлял на Корсу.
Он стал искать границу, потому что границы всегда есть, и нашёл её сразу: день, когда самолёт сел в Корсе. До него был один сын, после другой. Взрыв кристалла на вилле, после которого Элеонора сорвалась через полстраны, случился позже, когда директор уже был уволен, а сайт уже работал. Взрывом ничего не объяснялось. Катрин была с ним ещё до Корсы и не сделала из него ничего, кроме послушного жениха.
Люди меняются медленно. Тайрон видел, как они ломаются и как поднимаются, и на это уходили годы. Здесь на всё хватило нескольких дней. Парень заснул в самолёте одним, проснулся в Корсе другим.
Тайрон не любил вопросов без ответа. Спрашивать сына напрямую он не собирался: он попросту не представлял, как задать подобный вопрос и не выглядеть при этом стариком, переставшим понимать собственных детей.
Ему вспомнилось, как Виктор поднял два пальца на пирсе и как побледнел Маркес, и Тайрон неожиданно для себя усмехнулся.
Пушки, значит, элемент декора.
Он всё-таки открыл папку, прочитал первую страницу и понял, что не запомнил ни слова и закрыл. Внизу Элеонора о чём-то говорила с прислугой, потом хлопнула дверь, и в доме стало тихо.
Цену корабля он так и не узнал и решил, что задаст этот вопрос как подвернется возможность.
Внизу снова хлопнула дверь, по лестнице поднялись шаги, слишком тяжёлые для прислуги, и мажордом, заглянув в кабинет, не успел даже доложить. Из-за его плеча уже выглядывал Родриго дэ Кастельяно, в расстёгнутом пальто и с бутылкой под мышкой. Приглашения в этот дом ему не требовалось уже лет тридцать.
– Ужинал у Ольмо, там невыносимо скучно, а у тебя свет горит, – объявил он с порога. – Если выгонишь, я пойму.
Тайрон улыбнулся, махнул мажордому, и тот исчез, чтобы через минуту вернуться с двумя стаканами и льдом.
С Родриго они познакомились на первом курсе, лет сорок назад, и с тех пор виделись то каждую неделю, то раз в полгода, смотря по тому, кто из них был в городе. Дэ Кастельяно держали цемент. Половина Фаворы стояла на их бетоне, включая, кажется, и этот дом, и Родриго любил напоминать об этом хозяевам, когда выпивал лишнего. Сейчас он был трезв, отчего казался старше.
Он снял пальто, бросил его на спинку кресла напротив, пустовавшего ещё десять минут назад, и сел, вытянув ноги.
– У тебя лицо, как будто годовой отчет не сошелся.
– Хуже. Встретился с сыном.
Родриго поднял брови и открыл бутылку. По кабинету пошёл запах хорошего бренди, тёплый и чуть маслянистый, и Тайрон впервые за вечер почувствовал, что хочет выпить.
– Который из них?
– Младший.
– Виктор? – Родриго разлил, подвинул стакан. – Что он опять натворил?
Тайрон отпил, помолчал, покатал бренди в ладони.
– Он купил военный корабль.
Родриго замер с бутылкой в руке.
– Прости?
– Военный корабль. На Сарде. Фрегат, сто тридцать метров, с орудием на носу и вертолётом на корме. Сегодня он пришёл на нём в марину у моего отеля и снёс с причала яхту соседа, потому что я попросил освободить место. – Тайрон поставил стакан. – Я не шучу. Можешь позвонить в Лону и спросить у портовых, что стоит у них на рейде.
Родриго медленно сел обратно, отставил бутылку и посмотрел на Тайрона долгим взглядом, в котором недоверие постепенно уступало место чему-то похожему на восторг.
– И что дальше?
– Вот этим я и занят весь вечер. Что дальше. Я не понимаю, что у него в голове, Родриго. Я растил четверых детей и каждого из них мог просчитать на два хода вперёд. Этого не могу. Год назад он был… ты помнишь, каким он был.
– Помню. Я дважды забирал его из клубов, когда ты был в отъезде.
– Вот. А теперь у него сайт, на котором сидят три миллиона человек, телефон, о котором говорят на каждом углу, фильм, отели дэ Мачадо и корабль. И это за такой короткий срок. Мальчишка изменился так, что я его не узнаю, и я не могу понять, когда это произошло и почему.
Родриго ответил не сразу. Он повертел бренди, глядя на лёд, и заговорил спокойнее, чем Тайрон ожидал.
– Молодые люди меняются. Чаще, чем ты думаешь, и резче, чем нам удобно.
– Не так.
– Именно так. – Он поднял стакан. – Ты помнишь, каким я был в институте?
Тайрон помнил. Родриго дэ Кастельяно на третьем курсе не появлялся на лекциях по два месяца, разбил отцовскую машину о фонтан на площади, дважды дрался с преподавателем и однажды провёл ночь в участке, откуда его забирал лично старший дэ Кастельяно, не сказавший сыну ни слова ни в машине, ни дома.
– Я вёл себя ничуть не лучше твоего Виктора, – продолжил Родриго. – Хуже, наверное. Потом отец умер. Ему было пятьдесят три, сердце, и никто не ждал. Я пришёл в его кабинет через неделю после похорон, сел за стол и понял, что не знаю, где лежат договоры. Я не знал, кому мы должны, кто должен нам и почему на заводе в Ториче стоит третья печь, если работают только две. И мне пришлось разбираться. Взрослеть, если хочешь. Через полгода я уже не помнил, каким был на третьем курсе.
– У тебя была причина.
– У него тоже есть, просто ты её не видишь. Или он тебе не говорит. – Родриго пожал плечами. – Причина есть всегда. Другое дело, что кто-то вообще за голову не берётся, ни в двадцать, ни в сорок. У тебя таких знакомых полгорода. Так что радуйся, Тайрон. Смена подрастает хорошая. Не у всех она есть.
Тайрон кивнул.
– Ну да. Только Джозеф-то не поменялся.
– А что с ним было? – Родриго устроился поудобнее. – Опиши мне его с двадцати до тридцати.
– С двадцати четырёх, – поправил Тайрон.
– Почему с двадцати четырёх?
– Потому что до двадцати четырёх он был сначала подростком, потом студентом. Поступил, и всё. Выметал со счёта всё подчистую, я только чеки подписывал и мечтал, чтобы он не обрюхатил какую-нибудь студентку. А то и преподавательницу.
Родриго рассмеялся, откинувшись в кресле.
– Ну так это не государственный институт. Ты же его в «Престис» отправлял?
– В «Престис».
– Там хорошо. Там все так учатся. – Он поднял стакан. – Будем. За молодость.
Они выпили, бренди прошёл мягко, лёд стукнул о стекло, и за окном в саду что-то шевельнулось, кажется, кошка.
– А потом Джозеф устроился в газету, – продолжил Тайрон. – И я начал делать из него наследника.
– А до этого что было?
– Что значит до этого?
– То и значит. Вот опиши мне ваши отношения. До газеты.
Тайрон открыл рот и закрыл. Он хотел ответить сразу, но не нашелся. Он видел Джозефа на семейных обедах, подписывал его счета, отправил его в «Престис», забрал из «Престиса», получил диплом и посадил в редакцию. Между этими точками не было ничего, что можно назвать отношениями.
Родриго подождал и, не дождавшись, помог.
– Ты наверняка сделал на него ставку. Он старший, это естественно. А он это чувствовал с детства и пытался оправдать твои ожидания, старался, как умел, вечно на тебя равнялся, ходил, как ты, говорил, как ты, и так далее. Я это видел, между прочим, на твоём пятидесятилетии. Он повторял за тобой жесты. – Родриго отпил. – А Виктор, я так полагаю, рос сорняком. Уверен, Элли над ним хлопотала, она над всеми хлопочет, но это не то. Мать это не отец. Вот его и бросало из стороны в сторону, пока разум не окреп. А сейчас… сейчас всё изменилось.
Тайрон долго смотрел на лёд в бренди.
– А я не увидел, – произнёс он наконец, и в голосе не было привычной насмешки. – Иначе сделал бы наследником его.
Слова упали в стакан. Родриго молчал, Тайрон ничего не добавлял, и несколько секунд оба слушали, как в саду шуршит ветер. Такой откровенности между ними не случалось лет двадцать, и оба понимали, что это бренди и поздний час, а завтра об этом никто не вспомнит вслух.
– И что? – Родриго нарушил молчание первым. – Получил бы второго Джозефа.
Тайрон вскинул голову, потом захохотал, коротко и хрипло.
– А знаешь, Виктор мне то же самое выдал. Когда за свои пять процентов боролся. «Хочешь ещё одного Джозефа или Хулио?» Слово в слово почти. Я тогда решил, что это дерзость.
– А это была оценка.
– Ага, – согласился Тайрон.
Родриго долил обоим.
– Возможно, ещё не всё потеряно. Может быть, он когда-нибудь и войдёт в семейное дело.
– А я и не знаю уже, хочу ли этого. – Тайрон произнес это без горечи. – Он тогда верно заметил: газета это прошлый век. Для Джозефа она станет отличным делом. Стабильным, понятным, на его век хватит с запасом. А Виктор другой. Ему газета мала. Ему, судя по всему, и страна мала, раз он корабли покупает.
Родриго усмехнулся, и разговор, качнувшись, пошёл в сторону, куда его тянуло весь вечер.
– Так расскажи про яхту. Кто сосед?
– Маркес. Держит отель рядом с моим, лет пятьдесят. Занял мой причал, пока тот пустовал, а сегодня заявил, что не может переставить яхту на тридцать метров, потому что у капитана умер кот.
– Кот?
– Семнадцати лет.
Родриго поперхнулся бренди и долго кашлял, махая рукой, чтобы Тайрон не останавливался.
– И тут из-за косы выходит фрегат. Идёт прямо на пирс, не сбавляя, и мягко так, бортом, выдавливает эту белую посудину с причала. Канаты лопаются, яхта отходит. Маркес стоит на пирсе с выпученными глазами. Как рыба, честное слово. Рот открывается, звука нет.
– А потом?
– Потом Виктор спустился по трапу с Карлой дэ Леон под руку, поздоровался и на вопрос, что это за корабль, ответил, что приобрёл по случаю недвижимость. С видом на море.
Родриго уже не кашлял. Он смеялся так, что стакан пришлось поставить.
– А Маркес?
– Маркес ещё час бегал по набережной и орал. Как брехливый пёс, от которого убежали. Звонил кому-то, требовал полицию, грозил судом. Полиция так и не приехала.
– А вы что?
– А что мы. – Тайрон повёл плечом. – Виктор оставил на борту команду, вооружённую до зубов, а сам сел ко мне в вертолёт, и мы полетели в Фавору. Так что если что, один звонок, и все лоханки этого Маркеса пойдут на дно.
Он услышал себя со стороны и замолчал.
Это прозвучало гордо. Не сдержанно и не иронично, как он привык говорить о делах, а именно гордо. И Тайрон вдруг подумал, что поводов говорить так о детях у него за всю жизнь набралось очень мало, и почти все они приходились на Бланку.
Родриго, кажется, заметил. Но промолчал, и Тайрон был ему за это благодарен.
Вместо этого приятель откинулся в кресле и задал вопрос, которого Тайрон ждал весь вечер и сам себе задать не решался.
– А зачем он вообще купил военный корабль?
– Хороший вопрос.
– На который ты не знаешь ответа, – понятливо кивнул Родриго и поднял стакан. – Ну, будем. За молодость.
* * *
Абелардо Маркес.
К Ринкону Маркес поехал сам, потому что дело было чрезвычайно деликатным.
Прокат яхт стоял на краю рабочего порта Фаворы. Маркес знал это место лет двадцать: когда-то он заказывал здесь катера для гостей, потом перестал, потому что завёл свои, но с хозяином здоровался до сих пор. Ринкон, помимо проката, оказывал некоторые услуги, таким как Абелардо.
Дверь конторы была не заперта. Маркес вошёл без стука и остановился.
Ринкон сидел на столе, голый по пояс, и перематывал левое предплечье. Бинт шёл криво, поверх старого, потемневшего, а под ним на плече и вдоль рёбер краснели ожоги, плохо смазанные чем-то жёлтым. В комнате пахло йодом. На полу валялась одежда, в которой, судя по виду, побывали в воде и в огне.
– Ну и потрепало тебя, – выдавил Маркес, когда к нему вернулся голос.
Ринкон затянул бинт зубами, завязал узел и только тогда посмотрел на гостя. Взгляд был спокойный, разве что глаза покраснели.
– Не бери в голову.
– Что случилось?
– Ничего не случилось. – Ринкон спустился со стола, взял со спинки стула чистую рубашку и стал надевать её, морщась, когда ткань ложилась на плечо. – А если будешь задавать лишние вопросы, бинты понадобятся и тебе. У меня их много.
Абелардо прикусил язык. Трусом он себя не считал, но и дураком тоже, а в порту все знали, что у Ринкона слова с делом не расходятся. Он подождал, пока тот застегнется, и заговорил о своем.
– С дэ Фуэго надо что-то делать.
Ринкон застегивал манжету и не поднял головы.
– Утром ко мне в марину приплыл сопляк на военном корабле. Он мою яхту с причала снёс. Канаты порвал, борт помял, капитан до сих пор заикается. Полиция руками разводит, говорит, частное судно, документы в порядке, у вас гражданский спор, идите в суд. Какой суд, Ринкон? У него пушка на носу. Он мне этой пушкой в лицо целился при людях. Надо что-то делать, ты понимаешь? Ты же знаешь, как такие вещи решаются.
Ринкон закончил с манжетой, подошёл к двери и распахнул её. С улицы потянуло портом.
– Иди отсюда, Маркес.
– Я ещё не…
– Иди. И впредь решай свои проблемы сам. Дэ Фуэго я не трогаю. Никто в этом городе его не трогает, и ты не будешь, если хочешь дожить до сезона. Иди в суд, иди к нему сам, иди куда хочешь, только не ко мне.
Маркес постоял на пороге, подбирая слова, но не получилось. Дверь за ним захлопнулась, и щелкнул замок.
Всю дорогу Маркес злился, сначала на Ринкона, затем на себя и под конец на полицию, еще вчера кормившуюся с его отеля, а сегодня разводившую руками. Через час злость перегорела и оставила после себя простую мысль: раз никто не хочет решать вопрос за него, придётся решать самому. В суд он не верил. Он сорок лет прожил на побережье и знал, что суды длятся годами, а яхта с помятым бортом стоит на воде сейчас.
Куда ехать, он знал. Старый завод на окраине с синими буквами над воротами.
Проходная оказалась обычной, с турникетом и охранником в форменной куртке, который выслушал Маркеса и куда-то позвонил. Ждать пришлось минут сорок. За это время через проходную прошло столько молодых людей с папками и стаканами кофе, что Маркес потерял им счет, и никто из них не походил на людей с его побережья. Пахло здесь кофе и свежей краской, чего Маркес от промзоны не ожидал.
Дэ Фуэго принял его в кабинете наверху. За стеклянной стеной, внизу гудел зал. Он не встал, не подал руки и не предложил сесть. Рядом стоял уже знакомый охранник, тот, что у трапа поднял оружие первым, и смотрел на Маркеса, как смотрят на дверь.
– Слушаю вас.
Маркес прокашлялся и понял, что речь, которую он готовил весь полёт, длинная, с перечислением ущерба, с упоминанием суда, полиции и общественного мнения, под этим взглядом сократилась до одной фразы. Её он и произнес.
– Я хочу компенсацию за корабль.
* * *
Ринкон.
Катер, который потопил дэ Фуэго, был не его.
Об этом он думал с той минуты, как он чудом умудрился выжить и вернуться. Катер принадлежал людям с той стороны залива, бывшим военным. Они торговали тем, что плавает, стреляет и не значится ни в одном реестре. Они дали судно под слово Ринкона и под его долю, и с ними никогда не было проблем, потому что он всегда возвращал взятое. Теперь возвращать было нечего. От катера осталось масляное пятно.
Сумму он знал точно, потому что сам её называл. Даже половины этой суммы у него не было, и взять её в Фаворе было негде: те, кто мог дать, стали бы выяснять, зачем, а объяснять Ринкон не собирался. Оставался один человек, который должен ему по справедливости, если в этом деле вообще существовала справедливость.
Он выехал после ухода Маркеса. Плечо ныло на каждой кочке, но это помогало собраться с мыслями и подготовить варианты ответов.
Встречу назначил в городском парке, у пруда, в ближе к ужину, когда там гуляют дамы с собачками и пенсионеры кормят голубей. Открытое место, две аллеи к улицам, третья к лодочной станции. Гильермо дэ Мачадо трус, Ринкон понял это ещё на катере, но эти люди опасны как раз тем, что нанимают других.
Дэ Мачадо пришёл один. Лицо серое, под глазами мешки. Он остановился в шаге, огляделся, и Ринкон отметил, что Гильермо делает это неумело, как человек, который никогда не прятался.
– Почему здесь?
– Здесь безопаснее, чем у вас в клубе, дон Гильермо. Но и в клуб вас больше не пускают.
Дэ Мачадо дёрнул щекой, но промолчал.
– Я получил ваше сообщение. Что вам нужно?
– Катер.
– Какой катер?
– Тот, который уничтожил дэ Фуэго. Его больше нет. Этот мальчишка разнес его с одного выстрела, вместе с людьми. Катер был чужой, и надо возместить ущерб. – Ринкон облокотился о спинку скамьи, стараясь не задеть плечо. – Вы наняли работу, работа стоила судна. Я хочу, чтобы вы за него возместили.
Дэ Мачадо уставился на него, не веря.
– Вы серьёзно?
– Вполне.
– Я заплатил вам вперед всю сумму. Вы её взяли и сказали, что беспокоиться не о чем. Работа не сделана, дэ Фуэго жив, ходит по Фаворе и смеётся мне в лицо. И вы приходите ко мне за компенсацией? – Голос у него поднялся, и он сам это заметил, оглянулся, снизил. – Нет. Ни песо. Скажите спасибо, что я не требую свои деньги обратно.
Ринкон ждал этого. Он посмотрел на пруд, где от станции отходила лодка с парой, и произнес то, ради чего ехал всю ночь.
– Тогда я расскажу Виктору дэ Фуэго, кто меня нанял.
Дэ Мачадо не ответил.
Ринкон повернул голову и увидел, как у того меняется лицо. Сначала замерли глаза, затем дрогнул рот, и рука сама собой поднялась к горлу и расстегнула верхнюю пуговицу плаща. Гильермо дэ Мачадо, наследник дома, которому ещё год назад кланялись в половине клубов Фаворы, стоял посреди парка и боялся. Не тюрьмы и не суда. Он боялся мальчишки с военным кораблём и того, что он сделает, когда узнает.
Ринкон презрительно скривился и не стал этого скрывать.
Он видел много людей, которые заказывали чужую смерть. Некоторые из них потом плохо спали. Но никто из них не трясся так открыто, на глазах у пенсионеров и собак.
– Сколько? – глухо выговорил дэ Мачадо.
Ринкон назвал сумму. Ту же, что назвал людям с той стороны залива, плюс моральный ущерб.
– У меня нет таких денег с собой.
– Сомневаюсь. Вы шли на встречу с человеком, который вам угрожает, и не взяли с собой ничего? Дон Гильермо, я бы вам не поверил.
Дэ Мачадо долго смотрел на него. Потом развернулся и пошёл к припаркованному у тротуара седану, и Ринкон, глядя ему в спину, подумал, что если тот сейчас сядет и уедет, то он ничего не потеряет, потому что угроза остается угрозой. Но седан не тронулся. Дэ Мачадо вернулся с кожаным портфелем, поставил его на скамью и отступил, не поднимая взгляд.
Ринкон не стал пересчитывать при нём. Он приоткрыл портфель, оценил толщину пачек, закрыл и взял за ручку.
– Мы закончили, дон Гильермо. Забудьте моё имя. Я забуду ваше.
– Вы ему не скажете?
– За такие деньги нет.
Он ушёл первым, не оборачиваясь, и переулком дошёл до машины. Только сев на заднее сиденье и положив портфель на колени, он позволил себе выдохнуть и заметил, что рубашка снова мокрая.
Деньги были, долг закрывался, и можно было ехать домой.
Но Ринкон замер. Он сидел в машине, смотрел на портфель, и в голове, разогретой удачей, крутилась одна шальная мысль. Дэ Мачадо заплатил за молчание. Значит, молчание чего-то стоит. А если чего-то стоит молчание, то и слово стоит не меньше, и есть человек, которому это слово может понадобиться куда сильнее, чем дону Гильермо.
Виктор дэ Фуэго тоже в Фаворе.
Его номер телефона не значился нигде. В справочниках была фабрика, но на фабрике девушка с холодным голосом поинтересовалась, по какому вопросу, выслушала, что вопрос личный и касается недавнего происшествия в море, и ответила, что сеньор дэ Фуэго не принимает по личным вопросам. Во второй раз девушка была та же, и ответ тот же, только короче. В третий раз трубку сняли и положили.
На третий день Ринкон отправил на фабрику человека с конвертом. Внутри лежал лист с одной строчкой: «Я знаю, кто нанял катер. Место и время назначайте сами». Человек вернулся через час и передал, что конверт взяли, унесли наверх и через десять минут вынесли ответ: название кафе на бульваре, завтра, одиннадцать утра.
Кафе Ринкону сразу не понравилось. Оно стояло на углу, с террасой на два десятка столиков, все заняты, и в одиннадцать утра здесь пили кофе клерки из контор напротив, дамы с покупками и старики с газетами. Открытое место, как он сам любил. Только выбрал его не он.
Дэ Фуэго пришёл вовремя. Один, если не считать охранника, который сел за соседний столик и заказал воду. Молодой, подтянутый, в светлом костюме, на газетную фотографию похожий мало. Он сел напротив, заказал кофе, дождался, пока официант отойдет, и впервые посмотрел на Ринкона.
– Вы хотели что-то рассказать.
– Я знаю, кто на вас напал в море. – Ринкон говорил негромко, под гул террасы. – Кто нанял катер, кто заплатил. Имя стоит денег, сеньор дэ Фуэго, но, думаю, вам оно нужно.
Дэ Фуэго не ответил.
Он взял чашку, отпил, поставил её на блюдце и стал смотреть куда-то мимо, на бульвар, где по мостовой катились дорогие машины, похожие на кареты. Ринкон умел ждать, но здесь ожидание тянулось неприятно, потому что молчал не он. Дэ Фуэго сидел и думал, и явно не о цене.
Мальчишка постучал пальцем по краю блюдца.
– Вы из порта, – произнёс он наконец, не глядя. – Вы несколько раз звонили на фабрику. Вы ранены, рука у вас не сгибается. И вы просите денег за имя. Скорее всего, вам мало заплатили, верно? А это мог сделать очень узкий круг человек. Точнее, один. – Он поднял глаза. – Вы уже сказали мне всё.
Он встал, положил на стол купюру за кофе и пошёл к выходу. Охранник поднялся следом.
Ринкон несколько секунд сидел неподвижно, прежде чем опомниться.
– А деньги?
Дэ Фуэго остановился у соседнего столика и обернулся. Смотрел он брезгливо, как на прилипшее к подошве.
– Деньги? – Он нахмурился. – Я не дам вам ни сентаво. Бегите, Ринкон. Бегите, кыш-кыш.
Он махнул пальцами, как отгоняют голубя, и вышел на бульвар.
Ринкон остался за столиком с остывающим кофе, который за него оплатили.
