Текст книги "Я - Товарищ Сталин 20 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Вечерняя охота была короче. Взяли несколько уток и одну большую газель. Вернулись уже при луне. У костра снова сидели долго. Говорили о домах, о жёнах, о детях. Кто-то достал гармошку, тихо сыграл старую неаполитанскую песню. Смеялись, когда Росси пытался подпеть и фальшивил. Граппа ходила по кругу. Витторио пил мало.

Третий день прошёл так же. Утром – охота на водопое. Удалось взять хорошего куду с внушительными рогами. Вечером – ещё две газели. Трофеи копились: шкуры сушили на растяжках, рога аккуратно складывали. Повар разнообразил меню – тушёное мясо с дикими травами, жареная печень, даже небольшой пирог из муки и жира.

На четвёртый день решили возвращаться. Лагерь сняли быстро, по-армейски. Трофеи погрузили на грузовик и мулов: свёрнутые шкуры, рога, несколько ящиков с вяленым мясом. Воду взяли с запасом. Прощались без лишних слов, но тепло. Беллини подошёл к Витторио отдельно.

– Если будете в Аддис-Абебе – помните адрес. Виа Рома, четырнадцать. Буду рад.

– Запомню, – ответил Витторио.

Обратный путь занял почти полтора дня. Дорога была той же, но казалась короче. Мост через Аваш прошли осторожно. В Моджо остановились ненадолго – заправились, напоили животных.

В Аддис-Абебу въехали уже под вечер следующего дня. Город встретил привычным шумом, запахом дыма и кофе. Колонна прошла к казарме, где их ждали. Ординарцы разгружали трофеи – шкуры и рога сложили в отдельный сарай. Офицеры разошлись по своим помещениям.

Витторио поднялся в свой кабинет, снял китель, умылся. Он достал блокнот, коротко записал: даты, добычу, состояние дороги, имя Беллини и адрес. Потом сел у окна и долго смотрел на город, который уже погружался в сумерки. Охота закончилась.

Глава 10

Виктор Рябинин, известный в отделе как Эндрю Соломон Корвин, пришёл в здание на Нижнем Манхэттене без пяти девять, как приходил всегда. Костюм был лёгкий, светло-серый, рубашка свежая, галстук строго затянут. Его работа шла хорошо. Обзоры становились подробнее, доступ к материалам чуть шире.

В тот день всё шло по привычному кругу до трёх часов. Абрамсон вызвал его после обеда.

– Эндрю, сегодня вечером Барух устраивает ужин для отдела. Будут только свои. Ресторан арендовали только для нашей конторы. Начало в половине восьмого. Там можно посидеть без галстука. Не опаздывай.

Виктор кивнул.

– Хорошо.

Абрамсон улыбнулся почти по-отцовски.

– Там будет комфортно. Еда, выпивка, разговоры. Никакой работы. Расслабься.

К семи часам все начали собираться. Левин уже снял пиджак и держал его на руке. Гольдштейн поправлял запонки. Мисс Гольдберг, обычно сдержанная, сегодня выглядела оживлённее – на ней было тёмно-синее платье с небольшим вырезом и лёгкие серьги. Розенталь появился последним, кивнул всем и молча встал у двери. Такси ждали у подъезда. Ехали втроём: Виктор, Левин и Гольдштейн.

– Слышал, место хорошее, – сказал Левин, глядя в окно. – На Восточной Пятидесятой. Тихое, с отдельным залом.

Гольдштейн хмыкнул.

– Главное, чтобы виски был нормальный. А то в прошлый раз в «Quiet Corner» подсунули какую-то дрянь.

Виктор улыбнулся.

– Думаю, Барух не станет экономить.

Ресторан оказался небольшим, с тёмным фасадом и двумя широкими окнами, занавешенными изнутри плотными шторами. Вывеска была скромной. Внутри пахло деревом, свежим хлебом и чем-то сладковатым – вероятно, десертами. Зал арендовали полностью. Длинный стол накрыли на двадцать персон. Скатерть белая, тяжёлая. Свечи в серебряных подсвечниках уже горели, хотя за окном ещё было достаточно светло. По стенам висели несколько пейзажей – ничего яркого, спокойные тона. В углу стоял рояль, но пианиста пока не было.

Барух уже находился в зале. Он стоял у окна с бокалом в руке и разговаривал с Абрамсоном. Седовласый, прямой, в тёмном костюме без галстука – ворот рубашки расстёгнут на одну пуговицу. Когда вошли последние, он повернулся и кивнул всем сразу.

– Добро пожаловать. Садитесь, где удобно.

Люди расселись без особого порядка. Виктор оказался между Левином и молодым клерком из соседнего отдела – Дэвидом Кацем, который занимался страховыми расчётами. Напротив сели Гольдштейн и мисс Гольдберг. Розенталь выбрал место ближе к концу стола, рядом с Абрамсоном. Барух сел во главе, но не строго по центру, а чуть сместившись.

Официанты появились сразу. Принесли первые бокалы – виски с содовой, джин с тоником, для тех, кто предпочитал легче, – белое вино. Виктор взял виски, разбавил водой. Левин уже поднял свой бокал.

– За спокойный вечер, – сказал он тихо.

Гольдштейн поддержал:

– И за то, чтобы завтра не болела голова.

Смех прошёл по столу лёгкой волной. Барух улыбнулся и тоже поднял бокал, но ничего не произнёс вслух. Просто кивнул.

Стали кушать. Сначала лёгкие закуски: устрицы на льду, тонкие ломтики копчёного лосося, маленькие тарталетки с паштетом. Потом суп – прозрачный, с кусочками курицы и зеленью. Основное блюдо подали через полчаса: ростбиф средней прожарки, молодой картофель с маслом и укропом, зелёный салат. Всё простое, но качественное. Никаких вычурных соусов.

Разговаривали свободно. Никто не говорил о цифрах, портах или инвестициях. Левин рассказывал, как на прошлой неделе пытался починить домашний радиоприёмник и чуть не устроил короткое замыкание.

– Жена уже стояла с ведром воды, – сказал он, разводя руками. – Думала, сейчас всех убьёт током.

Гольдштейн рассмеялся.

– У меня сын в прошлом месяце разобрал будильник. Сказал, хочет понять, почему тикает. Теперь у нас в доме два сломанных будильника и один целый, который я спрятал.

Мисс Гольдберг тихо добавила:

– А у меня племянница рисует каждый день. Вчера принесла портрет нашей кошки. Кошка получилась похожа на тигра. Я сказала, что очень красиво. Теперь она рисует ещё.

Кац, сидевший рядом с Виктором, рассказал про свой новый граммофон.

– Купил на прошлой неделе. У меня есть пластинки с джазом. По вечерам ставлю, и соседи снизу стучат по батареям. Говорят, что я слушаю музыку слишком громко. А мне нравится.

Виктор слушал, иногда кивал, иногда коротко отвечал. Когда спросили, чем он занимается по вечерам, сказал правду, насколько мог:

– Читаю. Иногда хожу пешком. Люблю, когда после работы можно просто пройтись без цели.

Левин хлопнул его по плечу.

– Правильно. Голова должна отдыхать.

Вино и виски лились без спешки. Официанты незаметно подливали. Кто-то перешёл на коньяк. Воздух в зале стал теплее, голоса громче, смех свободнее. Розенталь, обычно молчаливый, вдруг рассказал историю из своей молодости – как однажды в Чикаго перепутал адреса и попал на чужую свадьбу, когда шёл к знакомым на их праздник.

– Сидел за столом, ел, пил, даже танцевал с невестой. Только через час понял, что это не те люди. Хозяин потом сказал: «Ну раз уж пришёл – оставайся». Так и просидел до утра.

Все засмеялись. Барух тоже улыбнулся и покачал головой.

– Хорошая история. Иногда лучшие вечера случаются по ошибке.

Через какое-то время кто-то предложил музыку. Молодой клерк из другого кабинета сел за рояль и начал тихо играть. Сначала что-то спокойное, потом более живое. Несколько человек поднялись и, не договариваясь, стали танцевать в свободном пространстве между столом и стеной. Мисс Гольдберг танцевала с Кацем. Гольдштейн кружил свою жену, которую привёл с собой, – тихую женщину в простом платье, с добрыми глазами. Левин пригласил секретаршу из соседнего отдела. Виктор остался сидеть. Просто смотрел, пил медленно и слушал обрывки разговоров.

Где-то около десяти Барух встал, обошёл стол и остановился рядом с Виктором. Голос был спокойный, почти тихий.

– Мистер Корвин. Как вам вечер?

Виктор поднял глаза.

– Хорошо, мистер Барух. Спасибо, что пригласили.

Барух кивнул.

– Вы работаете в хорошем темпе. Это редкость. Многие либо торопятся, либо тянут. Вы держите ровный темп. Продолжайте так.

Он слегка коснулся края стола пальцами и пошёл дальше – к Абрамсону, потом к Розенталю. Виктор кивнул в ответ и снова взялся за бокал.

После этого вечер стал ещё свободнее. Кто-то предложил тост «за хорошую компанию». Выпили. Потом ещё один – «за то, чтобы лето было длинным». Смеялись. Гольдштейн пытался рассказать анекдот про двух брокеров и одного попугая, но на середине сбился и сам расхохотался. Левин продолжил историю за него. Мисс Гольдберг призналась, что когда-то мечтала стать певицей, но голос оказался «не тот». Кац сказал, что в колледже играл в любительском театре и однажды забыл текст прямо на сцене.

– Стоял и молчал. Зал ждал. Я сказал первое, что пришло в голову: «Погода сегодня хорошая». И ушёл за кулисы.

Все снова засмеялись. Даже Розенталь улыбнулся шире обычного.

Десерт принесли поздно – шоколадный торт и свежие ягоды со сливками. Кофе. Кто-то заказал ещё коньяк. Разговоры стали тише, но теплее. Говорили о детях, о летних поездках за город, о том, как хорошо иногда просто сидеть и ничего не делать. Барух почти не вмешивался. Иногда кивал, иногда задавал короткий вопрос – «А где именно вы были?» или «Как зовут сына?» – и снова слушал.

Виктор в какой-то момент оказался рядом с Абрамсоном у окна. Тот держал бокал и смотрел на улицу, где уже зажглись фонари.

– Хороший вечер, – сказал Абрамсон тихо. – Такие нужны. Иначе все слишком серьёзные становятся.

Виктор кивнул.

– Да.

Абрамсон посмотрел на него.

– Ты в порядке?

– В порядке.

– Хорошо. Тогда пей ещё немного. Завтра можно сделать выходной, если голова будет тяжёлой.

Виктор улыбнулся.

– Не будет.

Ближе к полуночи люди начали расходиться. Кто-то вызывал такси, кто-то шёл к метро. Барух пожал руки почти всем, коротко поблагодарил за работу и сказал, что такие вечера стоит устраивать чаще. Когда очередь дошла до Виктора, Барух посмотрел прямо ему в глаза.

– Спокойной ночи, мистер Корвин.

– Спокойной ночи, мистер Барух.

На улице было уже прохладнее. Виктор пошёл пешком до метро. Голова была лёгкой, несмотря на выпитое. В поезде сидел у окна и смотрел на отражения огней в стекле. Дома снял пиджак, повесил аккуратно, умылся. Чайник поставил по привычке, но пить уже не хотелось.

Лёг спать с открытым окном. В комнату доносился далёкий шум улицы – редкие машины, голоса, лай собак. Завтра будет обычное утро. А пока можно было просто закрыть глаза и не думать ни о чём.

* * *

Июль 1939 года. Нанкин.

Гофу сидел за столом с раннего утра. Несмотря на то, что день только начинался, вид у него был усталый, невыспавшийся. Перед ним лежала тонкая папка с последними сводками из Гонконга – короткие, осторожные донесения, больше похожие на намёки, чем на факты. Он перечитывал их уже не первый раз. Имя Сун Цзывэня встречалось почти на каждой странице: встречи с британскими банкирами, краткие визиты в Шанхай, разговоры с людьми, которых в Нанкине предпочитали не замечать. Ничего криминального. Ничего, за что можно было бы ухватиться. И именно это тревожило больше всего.

Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Решение, к которому он шёл уже несколько недель, наконец оформилось в голове. Держать Суна на расстоянии становилось всё опаснее. Оставлять его в Гонконге – значит позволять ему свободно встречаться, договариваться, плести свои заговоры. Лучше посадить его рядом, под крышу партии, под ежедневный надзор, под привычную рутину государственной службы.

В дверь постучали. Вошёл Лифу. Братья обменялись короткими кивками. Лифу сел напротив, не торопясь, и сразу потянулся к бару в углу. Несмотря на раннее утро, ему хотелось выпить. Налил себе виски – больше, чем обычно, – и сделал несколько медленных глотков, прежде чем заговорить.

– Мы скоро начнём обсуждать дела в пять утра. Что-то важное?

Гофу потёр глаза и посмотрел на брата.

– Я пришёл к окончательному мнению. Мы с тобой не раз обсуждали, что Суна лучше держать рядом, чтобы контролировать. Я решил пригласить его стать министром финансов.

Лифу замер с бокалом в руке. Потом медленно поставил его на стол, отпил ещё раз и только после этого ответил. Голос был спокойный, но в нём слышалась настороженность.

– Знаешь, я тоже думал о приглашении его в Нанкин. Ты это знаешь. Но сейчас мне кажется, что должность министра финансов даст ему слишком большую власть.

Гофу слегка наклонил голову.

– Должность большая. Но не забывай, брат: всё контролирует наша партия. Она обложит Суна со всех сторон. Он будет лишь финансистом, исполнителем, техническим министром. Не более.

Лифу потёр подбородок. Взгляд его выражал явное сомнение. Он встал, прошёл вдоль окна, остановился, глядя на неподвижный сад, потом снова заговорил, уже шагая по комнате.

– Сун очень хитрый. Я думаю, он с радостью согласится на такое предложение, но сделает вид, что сомневается. Партия, говоришь ты, будет его контролировать… Но он будет выказывать лояльность, а сам готовить почву для своих действий.

Гофу слегка повысил голос:

– Для каких действий⁈ Он не сможет ничего сделать без моего одобрения.

Лифу остановился напротив стола. Пальцы слегка сжались на краю бокала.

– Да, у него нет ресурсов для открытого захвата власти и смещения нас с тобой. Но, получив пост министра финансов, он получит доступ к казне, к налогам, к валюте, к иностранным кредитам. Возможность перекачивать ресурсы «своим» генералам и укреплять свою сеть. Это даст ему легитимность и близость к центру принятия решений. Подумай: ты сам, своими руками, даёшь ему огромную власть в той сфере, где он наиболее силён.

Гофу тоже встал. Подошёл к окну, потом вернулся к столу, опираясь ладонями на его край.

– Но он не согласится на другой пост. Он финансист. Что ты предлагаешь – сделать его министром здравоохранения или металлургии? Ты ведь сам понимаешь: я не хочу ему ничего давать. Но так он будет у нас под контролем. А иначе он сидит там, у себя в Гонконге, общается с британцами, бывает в Нью-Йорке, где разговаривает с местными финансистами и получает от них деньги на подкуп наших людей.

Он выпрямился и продолжил уже твёрже:

– Если он будет здесь, любые командировки будут только с моего одобрения. Он станет нашим подчинённым, а не отдельным игроком.

Лифу кивнул, но взгляд оставался тяжёлым.

– Знаешь, звучит убедительно. Но не для меня. Я против его назначения. Просто я знаю: Барух, который сейчас близок к Рузвельту, не стал бы давать деньги человеку, в котором он не видит перспективы. Если ты сделаешь его министром, он быстро станет самостоятельным. Здесь он будет под контролем партии, но американцы начнут звать его на различные конференции. Он там учился, у него много друзей. И что ты сделаешь? Не пустишь его в командировку? Нет. Он быстро станет крупным официальным лицом, завязанным на американские элиты. Ты его потом не уволишь, даже если захочешь, потому что это сразу испортит наши отношения с Рузвельтом. Поверь мне: он станет занозой. Сейчас он просто человек со связями, по сути – частное лицо. Сделав его министром, ты сделаешь его частью столичной элиты.

Гофу резко прервал его:

– Хорошо. Но мы с тобой много думали, что с ним делать. Он уже стал занозой, брат. Уже. Оставить всё как есть? Ну, он снова будет ездить в Штаты, снова будет получать там деньги, приманивать ими генералов. Мы поставим новых людей – он купит и их. Деньгами он решит все проблемы, даже без собственной партии.

Лифу поставил бокал и посмотрел на брата долго, почти печально.

– Я вижу, брат, что ты уже принял решение. Что же мне остаётся? Надеяться, что Сун откажется от этой должности. Но что-то мне подсказывает: он согласится. Потом не говори мне, что у нас не было выбора.

Гофу вспыхнул. Голос стал резче, чем он сам хотел.

– Но ты хорошо умеешь критиковать меня. Однако ты не предложил никакой альтернативы. Ты предлагаешь оставить всё как было – и потом снова со мной обсуждать, что же с ним делать, чтобы не испортить отношения с американцами. Но мы с этого начали и так ни к чему не пришли. Мы ходим по кругу. И я наконец-то вижу выход из него. Пусть не очень хороший. Но выход.

Лифу ответил тихо, почти устало:

– Знаешь, брат… Несмотря на то, что мы советуемся, главный – ты. Ты лидер страны. И ты сам должен принять решение.

Гофу кивнул. Напряжение в плечах чуть спало.

– Хорошо. Я свяжусь с Суном. Приглашу его сюда. И мы поговорим с ним в твоём присутствии. Предложим ему должность. Но он будет под надзором.

Лифу кивнул в ответ. Они помолчали. Где-то за стеной послышались шаги секретаря, потом всё снова стихло.

Гофу медленно сел обратно. Перед глазами всплывали старые разговоры – ещё весенние. Тогда всё казалось проще. Тогда казалось, что достаточно усилить наблюдение, перекрыть некоторые каналы, показать силу – и человек поймёт. Но Сун не был из тех, кто понимает с полуслова.

– Ты помнишь, – сказал Гофу тише, – как он в прошлый раз ответил на наше предложение о консультационной роли? Вежливо. Сдержанно. Он не хочет быть консультантом. Он хочет иметь рычаги.

Лифу снова взял бокал, но уже не пил – просто держал в руке, глядя на янтарную жидкость.

– Потому что он знает цену этим рычагам. И знает, что в Нанкине они принадлежат нам. Пока.

– Пока – это ключевое слово, – согласился Гофу. – Поэтому и нужно изменить расклад. Не силой. Не угрозами. Приглашением. Пусть думает, что это его победа. Пусть думает, что он вошёл во власть. А на деле он войдёт в клетку, которую мы сами для него построим.

Лифу хмыкнул без весёлости.

– Клетка из шёлка. С золотыми прутьями. И с открытой дверью – на случай, если американцы постучат.

– Дверь будет под замком, – жёстко ответил Гофу. – И ключ – у нас.

Они снова замолчали. Гофу открыл ящик стола и достал чистый лист. Начал писать – коротко, деловито. Черновик приглашения. Без лишних любезностей, но и без холодности. Просто: «Считаем необходимым обсудить вопросы финансовой политики государства. Просим Вас прибыть в Нанкин…» Дальше – дата, подпись.

Лифу смотрел, как движется рука брата.

– Ты уже решил, когда отправить?

– Сегодня. Через курьера. Не через телеграф. Пусть письмо будет личным.

– И что, если он попросит время подумать?

– Дадим. Неделю. Не больше. Если затянет – значит, торгуется. Или ждёт указаний извне.

Лифу кивнул. Потом вдруг спросил:

– А если он согласится сразу? Без всяких оговорок?

Гофу поднял глаза.

– Тогда мы будем знать, что он либо очень уверен в себе, либо уже получил добро от тех, кто стоит за ним. В любом случае – это не будет для нас неожиданностью.

Он дописал письмо, перечитал, поправил одну фразу. Потом отложил перо.

– Есть ещё одна вещь. Если он приедет – мы не будем устраивать большой приём. Никаких банкетов, никаких официальных приветствий от всего правительства. Просто будет рабочая встреча. В этом кабинете. Втроём. Ты, я и он. Чтобы он сразу понял: это не триумф, а обычное назначение на службу. Сухая бюрократия.

Лифу чуть улыбнулся.

Он встал, прошёлся по кабинету.

– Мы должны быть готовы к тому, – продолжил он, – что Сун попытается торговаться. Не сразу. Но он предложит условия. Больше самостоятельности. Право назначать заместителей. Право вести переговоры с иностранными банками без предварительного согласования. Мы должны заранее решить, что можно ему отдать, а что – нет.

Лифу сел обратно.

– Я сам вот что думаю. Кресла заместителей не отдавать ни в коем случае. Должны быть только наши люди. Переговоры с иностранцами – только в присутствии представителя партии. И никаких личных счетов за границей, пока он министр. Пусть знает: каждый цент государственного служащего должен быть под контролем.

Гофу кивнул.

– Согласен. И ещё: отчёты еженедельные. Не ежемесячные. Еженедельные. Прямо мне. В двух экземплярах. Один – в партийный архив.

– Он будет беситься, – заметил Лифу.

– Пусть бесится. Главное – чтобы бесился здесь, а не в Гонконге.

Они ещё долго сидели над деталями. Обсуждали, кого поставить рядом с Суном в министерстве. Кого из старых финансистов можно использовать как противовес. Как ограничить доступ к оперативной информации по провинциальным сборам. Как сделать так, чтобы любые крупные переводы требовали двойной подписи – его и партийного уполномоченного.

Днём секретарь принёс холодный чай и свежие газеты. Гофу просмотрел заголовки. Ничего особенного не произошло. Мир, казалось, застыл в ожидании чего-то большего. А здесь, в этом кабинете, решался вопрос, который мог изменить внутренний баланс на годы вперёд.

Лифу допил чай и снова взялся за виски.

– Ты понимаешь, – сказал он тихо, – что если он примет пост, мы уже не сможем просто отозвать его. Даже если всё пойдёт плохо. Слишком много глаз будет смотреть. Слишком много интересов переплетутся.

– Понимаю, – ответил Гофу. – Поэтому и нужно сделать всё правильно с самого начала.

– А если он окажется умнее нас?

Гофу посмотрел на брата долго.

– Тогда мы будем учиться. Быстро.

Вскоре Гофу вызвал секретаря и продиктовал несколько поручений: подготовить список возможных заместителей министра финансов из числа проверенных людей, запросить у разведки последнюю сводку по гонконгским контактам Суна, подготовить проект указа о назначении – на всякий случай, с пробелами. Лифу слушал и иногда добавлял свои замечания. Голос его оставался спокойным, но в глазах читалось то самое сомнение, которое он не скрывал.

Когда секретарь ушёл, Гофу снова вернулся к письму. Переписал его начисто. Поставил дату. Подписал. Запечатал.

– Отправлю сегодня вечером, – сказал он. – Курьер выедет ночью. И скоро письмо будет в Гонконге.

Лифу кивнул.

– И что дальше?

– Будем ждать ответа. А пока – готовим почву здесь. Чтобы, когда он приедет, всё уже было на своих местах.

Они ещё немного поговорили о деталях. О том, как представить назначение партии. О том, как объяснить его провинциальным властям. О том, как не дать повода для слухов о слабости центра. Гофу говорил спокойно, почти буднично. Но внутри у него всё сжималось. Он понимал: решение принято. И обратной дороги уже нет.

К четырём часам Лифу поднялся.

– Я поеду. Нужно поговорить с несколькими людьми в орготделе. Чтобы не было лишних разговоров, когда новость дойдёт до всех.

Гофу кивнул.

– Хорошо. И, брат… Спасибо, что сказал своё мнение прямо. Даже если не согласен.

Лифу чуть улыбнулся – устало, но искренне.

Они пожали руки. Лифу вышел. Дверь тихо закрылась.

Гофу остался один. Сел за стол. Долго смотрел на запечатанный конверт. Потом взял его в руки, повертел, положил обратно. Он открыл блокнот и сделал короткую запись:

«16 июля. Решение принято. Приглашение Суну. Министерство финансов. Под полным партийным контролем. Риски осознаны. Альтернативы нет…»

Потом закрыл блокнот, убрал письмо в сейф и сел ждать. Вечер ещё не наступил, но день уже казался бесконечно длинным. Где-то далеко, за сотни километров, в Гонконге, Сун Цзывэнь, возможно, ещё не знал, что письмо уже в пути. А здесь, в Нанкине, два брата сделали шаг, от которого уже нельзя было отказаться.

А в голове всё крутились одни и те же слова Лифу:

«Потом не говори мне, что у нас не было выбора.»

Гофу сжал кулаки. Выбор был. И он его сделал. Теперь оставалось только идти до конца.