444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Андрей Цуцаев » Я - Товарищ Сталин 20 (СИ) » Текст книги (страница 6)
Я - Товарищ Сталин 20 (СИ)
  • Текст добавлен: 1 ноября 2026, 12:34

Текст книги "Я - Товарищ Сталин 20 (СИ)"


Автор книги: Андрей Цуцаев



сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

К концу диктовки на столе лежало уже несколько листов. Кеннеди просмотрел их, сделал пометки карандашом.

– Перепечатайте начисто. И подготовьте ещё один вариант – короче. Для моего выступления на следующей неделе.

Мисс Бриггс кивнула и вышла.

Оставшись один, Кеннеди достал из ящика свои записи о встрече с Макгинти. Перечитал. Потом достал отчёты Хейла и О’Мэлли. Положил рядом. Картина не была полной. Прямых доказательств большого плана по-прежнему не было. Но совпадений становилось слишком много, чтобы просто взять и отмахнуться.

В штабе на первом этаже тем временем шла обычная работа. Готовили выступления. Собирали деньги. Отслеживали опросы. Никто внизу не знал, что наверху происходит нечто иное. Что кандидат уже не просто критикует третий срок и Новый курс.

Кеннеди понимал риск. Если бумаги окажутся фальшивкой или провокацией – кампания закончится. Если окажутся правдой, но он ошибётся в способе их использования – всё тоже закончится плохо. А если промолчит и план действительно существует – тогда молчание станет другой формой ошибки. Той, которую уже не исправишь. Это будет катастрофа.

Он вспомнил слова Макгинти о миллионах, которые могут погибнуть. Вспомнил разговор с Иденом. Вспомнил осторожные подтверждения из Лондона.

Вечером он снова вызвал мисс Бриггс – не для диктовки, а чтобы отдать ей чистый текст речи.

– Это пойдёт в печать после Филадельфии, – сказал он. – Пока держите у себя. Никому не показывайте черновики.

Она кивнула. В её глазах мелькнуло что-то похожее на понимание, но она ничего не спросила. Хороший секретарь не спрашивает лишнего.

Когда она ушла, Кеннеди остался один. За окном клёны шевелились от тёплого июньского ветра. Внизу продолжали звонить телефоны. Где-то в Нью-Йорке Барух и Рокфеллер, возможно, обсуждали свои дела. В Вашингтоне Рузвельт готовился к третьему сроку. А в Бостоне ирландец, который когда-то зарабатывал деньги и теперь решил идти до конца, сидел в своём кабинете и понимал: обратного пути действительно больше нет.

Он достал бутылку виски, налил немного, выпил медленно. Не для храбрости. Для ясности.

Завтра нужно было продолжать. Проверять дальше. Готовить речь. Держать группу в узде. И ждать, пока Хейл или О’Мэлли принесут следующие крупицы информации.

Кеннеди закрыл ящик стола на ключ. Погасил лампу. Вышел из кабинета.

Впереди была долгая дорога к власти и к тому, чтобы предотвратить катастрофу. Но первый настоящий шаг был уже сделан.

Глава 7

Июнь 1939 года. Лондон.

Вечером, когда солнце ещё держалось над крышами, но тени уже удлинились, лорд Эдвард Бомонт вышел из автомобиля у скромного ресторана на окраине Челси. Место было выбрано намеренно: далеко от клубов Сент-Джеймс, от привычных маршрутов промышленников и депутатов, от тех улиц, где его могли узнать слишком многие. Вывеска была небольшой, без претензий, окна закрывали лёгкие шторы цвета слоновой кости.

Полковник Ричард Лэнгли ждал его уже за столиком у стены. Он был в лёгком сером костюме из тонкой шерсти, без жилета, в белой рубашке с мягким воротником. На Бомонте был светло-бежевый пиджак, брюки того же тона и тонкая сорочка; шляпу он оставил в гардеробе. Они коротко поздоровались, пожали руки и сели. Официант в безупречном белом кителе появился сразу. Бомонт заказал бутылку холодного шабли и лёгкую закуску: устрицы с лимоном, тонко нарезанный копчёный лосось, огурцы с укропом и небольшой салат из молодой зелени с оливковым маслом. Лэнгли предпочёл то же самое и добавил тарелку холодного ростбифа с хреном. Вино принесли в серебряном ведёрке со льдом. Бокалы наполнили прозрачной, слегка зеленоватой жидкостью, которая пахла яблоком.

Ресторан был почти пуст. В дальнем углу сидела пожилая пара, тихо разговаривая. У окна двое молодых людей в летних костюмах пили светлое вино и курили.

– Хорошее место, – сказал Бомонт, отпивая вино. – Здесь нас не заметят.

Лэнгли кивнул.

– Я проверял. Хозяин держит рот на замке, клиентура постоянная, но не из нашего круга. Можно говорить спокойно.

Они начали с устриц. Моллюски были свежими, холодными, с лёгким морским привкусом. Лимонный сок стекал по пальцам, и оба на мгновение замолчали, наслаждаясь вкусом. Затем Лэнгли вытер руки салфеткой и достал из кармана небольшую записную книжку, но не открыл её.

– «Сокол» передал новую информацию, милорд. Советы хотят выйти на Идена. Не через официальные каналы и не через посольство. Через посредников. Речь идёт о нефти.

Бомонт медленно поставил бокал.

– Нефть. О чём именно речь?

– Он не посвящён во все подробности. Говорит только, что в Москве интересуются возможностью прямого разговора с премьер-министром по вопросам, связанным с нефтяными поставками и концессиями. Если узнает больше – сразу сообщит. Пока это только сигнал: интерес есть, и он серьёзный.

Бомонт молчал несколько секунд, глядя на тарелку. Потом тихо произнёс:

– У Идена могут появиться ко мне вопросы. Почему я играю на нефтяном рынке за его спиной.

Лэнгли слегка пожал плечами.

– Вы состоятельный человек, милорд. Имеете полное право инвестировать куда пожелаете. Нефть – это товар, как сталь или уголь.

Бомонт покачал головой.

– Нет. Иден этим не удовлетворится. Нефть – это не просто экономика. Это политика. И чем дальше, тем большее значение она будет иметь. Он это прекрасно понимает. Если узнает о моих интересах, сразу поймёт, куда ветер дует.

Лэнгли отрезал кусок ростбифа, намазал хрен и только потом ответил:

– У Идена положение и так шаткое. Ему приходится отбиваться от Черчилля. Барух и Рокфеллер-младший открыто продвигают его в премьеры. Я не думаю, что Иден станет искать себе дополнительных недоброжелателей среди промышленников.

Бомонт взял бокал, но не выпил сразу.

– И всё же нам не стоит ссориться с человеком, который пока ещё определяет всю власть в стране. Держи связь с «Соколом» и сразу же сообщай мне, если что-то станет известно. Наши дела в Аравии не должны стать достоянием общественности. Абдур Рахим работает осторожно, но любой намёк на нефтяные участки у шейхов может вызвать ненужные вопросы.

Лэнгли кивнул и сделал короткую пометку карандашом.

– Будет исполнено. Я уже передал «Соколу», что любые сведения по этому направлению должны идти только через меня.

Они продолжили есть. Лосось оказался нежным, огурцы хрустели, зелень пахла свежестью. Вино охлаждало, и разговор шёл спокойно, без спешки. Бомонт рассказывал о последних письмах из Аравии: Абдур Рахим подтвердил, что два шейха готовы обсуждать разведку на своих землях, но требуют гарантий и предварительных платежей через нейтральные банки. Лэнгли слушал внимательно и заметил, что подобные операции лучше всего прикрывать коммерческими контрактами на оборудование – тогда даже при проверке всё будет выглядеть как обычная торговля.

Разговор перешёл к внутренним делам. Лэнгли сообщил, что в парламенте усиливается давление сторонников Черчилля. Барух, по слухам, уже вёл разговоры с несколькими влиятельными консерваторами, предлагая финансовую поддержку в обмен на более жёсткую линию в отношении Германии. Рокфеллер-младший через своих людей в Лондоне зондировал почву относительно возможных займов. Иден пока держался, опираясь на надежду, что Кеннеди в Америке сумеет закрепить экономическое партнёрство. Но трещина была заметна.

Бомонт слушал, иногда задавая короткие вопросы. Он не высказывал предпочтений – ни к Идену, ни к Черчиллю. Его интересовало только сохранение собственного влияния. Когда официант принёс вторую бутылку того же шабли и небольшую тарелку сыров с виноградом, оба немного расслабились. Сыр был мягким, сливочным, виноград – сладким и прохладным. За окном уже начинали зажигаться первые фонари, но в ресторане по-прежнему было светло и тихо.

– Французы, – сказал Бомонт после паузы, – продолжают писать ноты и спорить между собой. От них по-прежнему мало толку. Но их промышленники готовы говорить о поставках. Я получил ответ от Дюваля. Он осторожен, но не закрывает дверь.

Лэнгли кивнул.

– Это полезно. Даже слабый канал лучше, чем его отсутствие.

Они говорили ещё около часа. Обсудили возможные маршруты через нейтральные порты, необходимость дополнительных средств на поддержание арабских контактов, осторожность в переписке. Бомонт подчеркнул, что любые документы, связанные с нефтью, должны храниться только у него и у Лэнгли. Никаких копий, никаких посредников сверх необходимого.

Когда тарелки опустели, а вино почти закончилось, Бомонт взглянул на часы.

– Пора заканчивать. Завтра у меня утренние встречи по сталелитейным делам.

Лэнгли встал первым. Он оставил на столе несколько банкнот, достаточные, чтобы покрыть счёт с хорошим чаевым, и коротко поклонился.

– Я свяжусь с вами, как только «Сокол» передаст что-то конкретное. До связи, милорд.

– До связи, полковник.

Лэнгли вышел быстро и без оглядки. Бомонт остался ещё на несколько минут. Он допил остаток вина, глядя в окно, где уже сгущались сумерки. Потом медленно поднялся, взял шляпу и направился к выходу. На улице ждал его шофёр. Лорд сел на заднее сиденье, закрыл дверь и кивнул. Автомобиль тронулся и растворился в вечернем Лондоне, увозя его домой.

Ночь была тёплой. В городе ещё горели огни, но мысли Бомонта уже были далеко – в Аравии, где Абдур Рахим вёл переговоры с шейхами, и на Даунинг-стрит, где Иден пытался удержать власть. Нефть пахла не только деньгами. Она пахла властью. И эту власть нельзя было отдавать.

* * *

Июнь 1939 года подходил к концу. В Риме стояла уже настоящая летняя жара.

На стенах домов, на столбах и на заборах висели афиши. Их было много, но они не были кричащими и пафосными, как при старом режиме. Никаких гигантских портретов, никаких лозунгов в духе «вера, повиновение, борьба».

Простые белые листы с чёрным шрифтом: «Partito Nazionale della Rinascita (Национальная партия Возрождения) – порядок, труд, спокойствие». Рядом – более скромные плакаты Иваноэ Бономи и его «Partito Democratico del Lavoro» (Демократическая партия труда): «Работа, закон, свобода совести».

Католики вывешивали свои зелёно-белые листовки с изображением креста и колоса. Либералы ограничивались маленькими объявлениями в газетах. Коммунисты почти не появлялись на улицах – их агитаторы действовали тихо, по дворам и мастерским, и даже там говорили полушёпотом – партия ещё не оправилась от репрессий, которые были при фашистах.

Выборы были назначены на последнее воскресенье июня. К этому моменту маршал Лоренцо Адриано ди Монтальто уже девять месяцев стоял во главе правительства. Он пришёл как временная фигура после смерти Муссолини, но страна быстро привыкла к его спокойному, официальному стилю.

Он не произносил длинных речей с балкона, не требовал оваций, не размахивал руками. Говорил коротко, по делу, и чаще всего через газеты или по радио. Армия оставалась на улицах, но уже не вызывала страха. Патрули ходили в обычной полевой форме, без лишнего блеска. Фашистские организации были распущены ещё осенью. Чёрные рубашки исчезли из повседневной жизни так же незаметно, как когда-то появились. Многие бывшие сквадристы просто сменили одежду и замолчали. Некоторые уехали в провинцию. Другие устроились на работу в частные фирмы или в армию, где их никто особенно не преследовал, если они вели себя тихо.

В Риме люди спорили о выборах каждый день, но спорили спокойно, без ненависти друг к другу. На рынке у Кампо-деи-Фьори торговки овощами разговаривали между собой, пока взвешивали помидоры.

– Я за маршала, – говорила пожилая женщина в чёрном платке, перебирая пучки базилика. – Он хотя бы не орёт, как предыдущий, и ведёт себя очень сдержанно. И король снова настоящий король, а не тень. Помнишь, как раньше всё решали в одной комнате, а остальные только кивали?

– А я за Бономи, – отвечала соседка, более молодая, с быстрыми руками. – Маршал военный. Военные должны заниматься армией. Бономи хоть гражданский, понимает про зарплаты и пенсии.

– Бономи хороший, никто не спорит. Но он один не удержит страну. Левые сразу полезут. А маршал держит страну крепко. И американцы с ним разговаривают нормально. Мой племянник на верфи в Генуе говорит – заказы пошли, сталь покупают и денег становится больше.

Рядом стоял пожилой мужчина в потёртом пиджаке и слушал. Он молчал, пока женщины не обратились к нему.

– А ты, синьор Карло?

– Я за тех, кто не обещает невозможного, – ответил он. – Монтальто не обещает рай. Говорит прямо: порядок, работа, выборы. И делает то, что обещал. Фашистов нет. Коммунистов тоже особо не видно. Король на месте. Мне этого хватает.

Похожие разговоры шли по всему городу. В трамваях, в очередях за хлебом, в маленьких барах у Тибра. Молодые рабочие спорили громче, но без злости. Один говорил, что маршал – аристократ с Сицилии, князь, ему до народа далеко и он не понимает чаяния простых людей. Другой возражал: зато он в Абиссинии правил жёстко, но без лишней крови, и империю сохранил. Третий добавлял, что при нём хотя бы перестали заставлять всех ходить строем и кричать лозунги. Женщины чаще всего сходились на одном: дети ходят в школу, магазины работают, никто не боится. Этого уже достаточно.

В Милане атмосфера была другой – более деловой. На улицах вокруг Дуомо и в рабочих кварталах говорили о заводах, о зарплатах, о том, что американские компании начинают присматриваться к итальянским предприятиям. Бывшие фашисты здесь почти не попадались на глаза. Кто-то ушёл в частный бизнес, кто-то просто сменил район. В одном из кафе на Корсо Витторио Эмануэле сидели трое мужчин средних лет. Двое выглядели как служащие, третий – как мастер с завода.

– Голосовать буду за Монтальто, – сказал мастер. – Не потому что люблю военных. А потому что после всего этого хаоса хочется, чтобы просто всё работало как надо. И чтобы никто не пришёл и не сказал: теперь мы снова всё переделаем.

– А Бономи?

– Бономи пусть будет рядом. Он умный. Пусть сидит в правительстве, следит. Но первым пусть остаётся маршал. Он уже показал, что может держать страну в кулаке, фашисты при нём сразу затихли.

В Турине спорили о Фиате и о том, сохранится ли производство. В Неаполе – о порте и о том, вернутся ли заказы. В Палермо, на родине самого Монтальто, отношение было почти семейным. Там его считали своим, сицилийским князем, который не забыл остров. Люди говорили: «Он хотя бы не стыдится, что он с юга. И короля поднял. Раньше король сидел тихо, боялся слово сказать, везде был этот придурок Муссолини, а теперь его снова стало видно».

Фашисты действительно залегли на дно. Официально их партии больше не существовало. Некоторые пытались вступить в «Partito Nazionale della Rinascita», но их принимали осторожно и только после проверки. Большинство просто исчезло из публичной жизни. На улицах их почти не было видно. Иногда кто-то вполголоса вспоминал «старые времена», но тут же оглядывался и замолкал. Страх оставался, хотя уже не тот, что был при Муссолини. Теперь боялись не чёрных рубашек, а просто того, что снова начнётся беспорядок.

Выборный день выдался ясным и жарким. Участки открылись рано утром. В Риме очереди были длинными, но спокойными. Люди стояли с зонтиками от солнца, разговаривали, курили, иногда шутили. Солдаты дежурили у входов, но держались в стороне. Никто не проверял документы сверх меры, никто не торопил. Внутри кабинеты были простыми: стол, урна, занавеска. Избиратели заходили по одному, ставили крест и выходили. Многие крестились на выходе – старая привычка и желание, чтобы страна наконец-то зажила спокойно.

На одном из участков в районе Трастевере пожилая женщина вышла и сказала соседке:

– Поставила за маршала. Пусть он остаётся. Он хотя бы не врёт в глаза.

– А я за Бономи. Пусть они вместе будут в правительстве. Так надёжнее.

– И то верно.

В Милане на участке у Порта Венеция рабочий после голосования остановился у выхода и закурил.

– Знаешь, что мне нравится? – сказал он товарищу. – Что никто не стоит с ружьём и не смотрит, куда ты ставишь крест. Просто голосуешь и идёшь по своим делам.

– Да. И газеты пишут разное. Раньше все одно и то же писали, как будто кроме одного человека никого в стране больше не было.

В Турине на одном из заводов рабочие договорились идти голосовать сменами, чтобы не останавливать производство. Мастера отпускали по двое-трое. Возвращались и коротко делились:

– Я за Монтальто. При нём порядок. И американцы от нас не отвернулись.

– Я тоже. Только пусть Бономи рядом будет. А то военные получат слишком много власти.

К полудню по всей стране уже проголосовала большая часть. К вечеру участки закрылись. Подсчёт шёл быстро и открыто. Представители партий сидели рядом с комиссиями. Результаты передавали по телефону в Рим, в министерство внутренних дел, а оттуда – в газеты и на радио.

Первые цифры появились около десяти вечера. В Риме на площади Венеция и у фонтана Треви собрались небольшие группы людей. Никто не устраивал митингов, но разговоры становились громче. Когда объявили предварительные итоги, стало ясно: «Partito Nazionale della Rinascita» получает чуть больше тридцати пяти процентов. Партия Бономи – около двадцати пяти. Католики – восемнадцать. Старые либералы – десять. Некоммунистические социалисты – восемь. Коммунисты – едва три. Остальное разделили мелкие монархические и националистические группы.

На улицах раздались аплодисменты. В барах поднимали бокалы. В одном из них на Виа дель Корсо пожилой офицер в отставке сказал:

– Тридцать пять – это не диктатура. Это просто победа, но без сильного перевеса. Теперь надо с Бономи договариваться. И правильно.

Его собеседник, гражданский чиновник, кивнул:

– Бономи согласится. Он умный. Лучше быть министром у маршала, чем сидеть в оппозиции и смотреть, как левые лезут во власть.

Праздновали сдержанно. В Риме на нескольких площадях зажгли дополнительные фонари. Молодёжь из партии Монтальто ходила с маленькими флажками – не чёрными, а бело-зелёными с гербом. Пели не марши, а старые народные песни. В Милане у Дуомо собралась толпа побольше. Там говорили громче:

– Он сделал то, что обещал. Порядок есть. Империя на месте. Фашистов нет. И король снова король.

– И жизнь не хуже стала. Даже лучше. Цены держатся. Работы стало больше.

В Неаполе у порта рыбаки и грузчики открыли несколько бочек вина. Пили за маршала и за то, что «американцы теперь с нами». В Турине на площади Кастелло рабочие Фиата устроили небольшой ужин прямо на улице. Говорили о том, что теперь можно спокойно работать, не боясь ни чёрных, ни красных.

Главный довод, который повторяли снова и снова, был простым. Маршал сильной рукой быстро восстановил порядок. Империя сохранена. Фашистов больше нет. Враги не успели воспользоваться хаосом. Монтальто – военный, но он ослабил пустой милитаризм. Нет больше бесконечных парадов и крикливой риторики. Он аристократ, князь из Сицилии, и он вернул королю настоящий вес. Виктор Эммануил снова стал заметной фигурой, а не декорацией. При этом маршал не зажимал простых людей. Зарплаты выплачивали вовремя. Школы работали. Суды стали чуть более независимыми. Американцы и англичане начали разговаривать с Италией как с нормальной страной.

На следующий день газеты вышли с крупными заголовками. «Победа умеренных». «Монтальто остаётся». «Коалиция неизбежна».

Бономи уже утром встретился с маршалом в Палаццо Венеция. Разговор длился два часа. Оба вышли довольные разговором. Бономи согласился войти в правительство. Он получал пост министра иностранных дел – именно то, чего хотел, в случае если его партия не займёт первое место. Влияние на внешнюю политику, возможность говорить с Лондоном и Вашингтоном напрямую, и при этом не брать на себя всю ответственность за внутренние дела. Монтальто оставался председателем Совета министров. Король утвердил новое правительство в тот же день.

Вечером второго дня после выборов Рим снова выглядел обычным. Люди гуляли, сидели в кафе, обсуждали уже не столько результаты, сколько то, что будет дальше. В одном из маленьких ресторанов у Пантеона сидела семья – отец, мать и двое взрослых сыновей.

– Ну вот, – сказал отец. – Выбрали. Теперь пусть работают.

– А ты не боишься, что маршал захватит власть? – спросил старший сын.

– Боюсь. Но меньше, чем боялся бы хаоса. И меньше, чем боялся бы, если бы пришли совсем другие. Он хотя бы показал, что умеет уходить от крайностей.

Мать добавила тихо:

– Главное – чтобы дети могли жить спокойно. Просто жить.

В других городах было похоже. В Милане уже обсуждали возможные американские инвестиции. В Генуе – расширение порта. В Палермо – новые дороги на Сицилии. Везде звучала одна и та же нота: усталость от крайностей и желание, чтобы жизнь была предсказуемой.

Маршал ди Монтальто в эти дни почти не появлялся на публике. Он провёл несколько коротких совещаний, подписал указы о формировании правительства и вечером уехал в свою резиденцию за городом. Там, в тишине, он просмотрел последние отчёты и лёг спать раньше обычного.

Италия вступала в новую эру. Не в эпоху великих обещаний и громких слов, а в период, когда главным становилось умение держать курс без лишнего шума. Монтальто оставался. Бономи вставал рядом. Король снова был королём. А простые люди возвращались к своим делам – к работе, к семье, к обычным разговорам за ужином. Лето продолжалось. И впервые за долгие годы оно не казалось подготовкой к чему-то неизбежному и грозному.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю