Текст книги "Я - Товарищ Сталин 20 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава 4

Июнь 1939 года. Неаполь.

К июню Бертольд уже провёл для Дона Сальваторе Грасси четыре небольшие отправки. Первая, та самая партия оливкового масла, прошла без единого сбоя. Вторая и третья тоже выглядели гражданскими: там были ящики с текстилем и бочки с вином, оформленные на имя туринской конторы, которую он сам и представлял. Четвёртая оказалась тяжелее – несколько крепких деревянных ящиков, якобы с промышленными запчастями. Бертольд проверял пломбы, расписывался в накладных, стоял на причале, пока краны поднимали груз, и каждый раз уходил, не задавая лишних вопросов. Дон заметил это. После третьей операции он впервые пригласил Бертольда не только в игорный дом, но и на короткий ужин в траттории у набережной. Разговор шёл о ценах, о задержках на севере, о том, как меняется торговля. Дон говорил мало, больше слушал. Бертольд отвечал по-деловому, без лишней любезности. Он понимал, с кем имеет дело.

Дон Сальваторе Грасси был циничен настолько, насколько это возможно. Он любил только себя, свою власть в порту и те деньги, которые эта власть приносила. Дружба для него не существовала – существовала полезность. Бертольд это видел предельно ясно. Каждый кивок, каждая фраза о «хорошем человеке» и «надёжном партнёре» были расчётом. Тем важнее было стать ещё полезнее. Чем ближе Дон подпускал его к настоящим грузам, тем больше сведений можно было собрать. Центр ждал именно этого.

Утро того июньского дня выдалось ясным. Солнце уже к девяти сильно пригревало камни набережной, в воздухе пахло свежей рыбой с рынка. Бертольд вышел из квартиры в лёгком костюме, зашёл в знакомую контору у Виа Марина, обсудил с посредником возможную партию хлопка и к полудню вернулся домой. В почтовом ящике лежала записка, переданная через одного из портовых знакомых: Дон ждёт сегодня вечером. Адрес – каменный дом в переулке за церковью Санта-Мария-дель-Кармине, недалеко от старого порта. Время – половина девятого.

Бертольд привёл себя в порядок. Он вышел из дома ближе к восьми, прошёл пешком часть пути по улицам, где уже начинали зажигаться фонари, потом взял такси. Водитель знал район и остановился у нужного переулка. Дом стоял в глубине, двухэтажный, с толстыми стенами и железной дверью. У входа курил крепкий мужчина в тёмной рубашке – один из постоянных спутников Дона. Он кивнул, открыл дверь и пропустил внутрь.

Лестница вела на второй этаж. Комната была небольшой, с одним длинным столом, покрытым простой белой скатертью. На стенах – старые карты залива и несколько фотографий портовых кранов. Свет давали две лампы под зелёными абажурами. За столом уже сидел Дон Сальваторе. Рядом – Пьетро и ещё один человек, которого Бертольд видел раньше только мельком. У стены, чуть в стороне, стояли двое охранников. Они не садились, не пили, просто присутствовали.

Дон указал на свободный стул напротив себя.

– Садись, Карло. Надо поговорить.

На столе стояли две бутылки красного вина, сыр, оливки, тонко нарезанная ветчина и свежий хлеб. Дон сам налил в бокалы. Вино было хорошее – плотное, с лёгкой терпкостью. Они начали с еды. Разговор шёл медленно. Дон спросил о последних сделках, о том, как на севере реагируют на задержки, о ценах на хлопок. Бертольд отвечал коротко, упоминая осторожность покупателей и необходимость чистых бумаг. Дон кивал, иногда улыбался. Пьетро молчал, только иногда подливал вино.

Через полчаса Дон отодвинул тарелку, вытер губы салфеткой и посмотрел прямо на Бертольда.

– Карло, скоро будет важный груз. Всё должно пройти чисто, как обычно. Без задержек, без лишних глаз, без вопросов на таможне.

Бертольд поставил бокал, подождал несколько секунд.

– Какой именно груз? И куда?

Дон не торопился. Он взял оливку, медленно прожевал.

– Гражданский, по бумагам. Ящики с промышленным оборудованием и запчастями. На деле – то, что нужно определённым людям. Маршрут простой и надёжный: сначала каботажем до Генуи, там перегрузка на судно, идущее дальше на север, через Лион и до границы со Швейцарией. Оттуда уже по суше в сторону Базеля, а дальше – к покупателям в Центральной Европе. Бумаги будут на твою контору. Ты – северный посредник, который принимает товар в Неаполе и сопровождает до Генуи. Таможня на севере уже видела такие партии. Если всё оформлено правильно, никто не полезет внутрь.

Бертольд кивнул. Маршрут выглядел реалистично. В условиях, когда в Италии у власти стоял маршал ди Монтальто, а фашистская партия была разгромлена, открытая военная контрабанда стала опаснее. Но чёрный рынок оружия никуда не исчез. Покупатели в Центральной Европе – частные торговцы, посредники, иногда люди, связанные с теми или иными политическими кругами – предпочитали тихие и надёжные пути. Неаполь – удобная точка: большой порт, множество мелких фирм, привычка местных властей не слишком присматриваться к тому, что уходит под гражданскими накладными. Швейцария оставалась удобным перекрёстком. Оттуда груз мог уйти куда угодно.

– Когда погрузка? – спросил Бертольд.

– Через три дня. Утром. Склад в восточной части порта, тот же, что и раньше. Пьетро будет на месте. Ты приходишь, проверяешь номера, расписываешься, смотришь, как грузят. После этого садишься на судно до Генуи. Там тебя встретят. Дальше ты свободен. Комиссия будет в два раза выше обычной. Деньги – после подтверждения, что груз ушёл чисто.

Бертольд сделал ещё один глоток вина. Он не торопился соглашаться вслух, хотя решение уже принял.

– Я хочу видеть бумаги заранее. И список номеров ящиков. Если всё чисто на вид – то я согласен.

Дон слегка улыбнулся.

– Разумно. Завтра Пьетро принесёт тебе копии. Посмотришь. Если устроит – через три дня работаем.

Они ещё немного поговорили о ценах и сроках. Дон расспрашивал о том, как обстоят дела с северными контактами, не появилось ли новых людей, которые могли бы заинтересоваться подобными партиями. Бертольд отвечал осторожно, упоминая только тех, кого уже называл раньше. Охранники у стены не шевелились. Пьетро молчал. Когда Дон поднялся, все остальные тоже встали. Он протянул руку.

– Хорошо, что ты здесь, Карло. Люди, которые умеют держать язык за зубами, сейчас на вес золота.

Бертольд пожал руку, кивнул и тоже вышел. На улице было тепло. Он прошёл до ближайшей площади, поймал такси и направился домой. В квартире он запер дверь, зажёг лампу и сел за стол. Он достал блокнот. Шифром он записал всё: адрес дома, состав присутствующих, маршрут груза, сроки, характер партии. Запись заняла несколько минут.

Потом он погасил лампу, разделся и лёг. Спал недолго. Около двух часов ночи он тихо встал, оделся в тёмную одежду и вышел. Двор был пуст. Он прошёл боковыми переулками до старого склада у железнодорожной ветки, который давно использовал для коротких сеансов. В тайнике лежал передатчик. Бертольд быстро собрал антенну, настроил частоту, включил питание. Код был коротким, заранее отработанным. Он передал: важный груз через три дня, маршрут Неаполь – Генуя – далее на север через Швейцарию, характер – оружие под гражданским прикрытием, посредник – он сам. Попросил указания.

Ответ пришёл быстрее, чем он ожидал. Короткий и ясный: груз отправлять. Не вмешиваться. Продолжать наблюдение. Дополнительных действий не требуется. Конец связи.

Бертольд разобрал передатчик, спрятал его в тайник и тем же путём вернулся домой. На улицах было совсем тихо. Только где-то вдалеке лаяла собака. Он вошёл во двор, поднялся по лестнице, тихо закрыл дверь. Он умылся, лёг и закрыл глаза.

Три дня. Он будет на складе. Будет смотреть, как грузят ящики. Будет расписываться. Будет стоять на палубе, пока судно отойдёт от причала. И всё это время Дон Сальваторе Грасси будет считать, что северный коммерсант Карло Бьянки – просто удобный, молчаливый человек, который берёт комиссию и не задаёт вопросов. За окном начинал сереть рассвет. Неаполь просыпался медленно – сначала послышались крики носильщиков у порта, потом скрип тележных колёс, а вскоре почувствовался запах свежего хлеба из пекарен. Бертольд лежал неподвижно, слушая город. Через три дня груз уйдёт. А он будет ждать следующего шага.

* * *

Июнь 1939 года. Аддис-Абеба.

Утро выдалось ясным. Солнце уже поднялось над крышами города, когда генерал-майор Витторио ди Санголетто вышел из бывшего императорского дворца и сел в чёрный официальный автомобиль. Шофёр отдал честь и захлопнул дверцу. Рядом на заднем сиденье лежала папка с краткими сведениями, которые прислали из Рима накануне: имя гостя, примерное время прибытия, пометка «личный представитель интересов, одобрено маршалом». Витторио смотрел в окно на пыльные улицы, мимо которых проезжали патрули, торговцы с вьючными мулами и редкие легковые машины. Город жил своей обычной жизнью под итальянским контролем – спокойно, но с той особенной настороженностью, которая всегда ощущалась в завоёванной столице.

Аэропорт встретил жарой и запахом керосина. Витторио вышел из машины раньше времени, поправил фуражку и китель. Несколько офицеров уже ждали у здания. Он коротко кивнул им и прошёл внутрь. Самолёт из Хартума должен был сесть с небольшой задержкой. Генерал стоял у окна, наблюдая за полосой. Мысли всё ещё возвращались к исчезнувшему Араму. Прошло уже много времени. Никаких следов. Ни в Адене, ни в Каире, ни через консульские каналы. Миллион лир растворился вместе с сирийцем. Витторио давно перестал рассчитывать на возвращение груза, но ощущение незакрытого дела оставалось. Он заставил себя отложить эти размышления. Сегодня предстояло другое важное дело.

Самолёт появился в небе тонкой серебристой точкой, снизился, коснулся земли. Вскоре из двери вышел мужчина в светлом костюме и мягкой фетровой шляпе. Он был высоким, широкоплечим и очень крепким, несмотря на возраст – лет шестьдесят или немного больше. Седые волосы коротко стрижены, лицо загорелое, с глубокими морщинами у глаз и твёрдым подбородком. Походка уверенная, без спешки. Витторио сразу понял: это не простой коммерсант. Человек шёл так, будто привык, что вокруг все ему подчиняются.

Генерал шагнул навстречу.

– Добро пожаловать в Аддис-Абебу, синьор.

Гость снял шляпу, протянул руку. Рукопожатие было крепким.

– Тони Карбони, – сказал он по-итальянски с лёгким американским акцентом, который не скрывал сардинских корней. – Антонио Карбони. Когда-то Карбони из Ористано. Теперь просто Тони. Рад встрече, генерал.

Витторио представился полностью, хотя знал, что гость уже осведомлён. Они сели в машину. Пока ехали к дворцу, Карбони смотрел в окно с интересом человека, который не бывал в Африке.

– Тридцать два года назад я уехал из Сардинии, – сказал он без предисловий. – Сначала был Нью-Йорк, потом Чикаго, потом Вашингтон. Кофе, сахар, потом недвижимость, потом появились и политические связи. Маршал ди Монтальто знает обо мне достаточно. Мы с ним уже говорили.

Витторио кивнул. Он уже успел оценить: Карбони говорил спокойно, без хвастовства. Мультимиллионер, лоббист, человек, который умел открывать любые двери в Америке. Итальянец по крови, американец по привычкам. Именно такого гостя и следовало ожидать после звонка из Рима лично от маршала.

Дворец встретил их прохладой высоких залов и запахом свежесорванных цветов, которые расставили по вазам. Витторио провёл гостя в отведённые покои.

– Комната готова. Ванна тоже. Можете привести себя в порядок. Через час стол будет накрыт.

Карбони кивнул, снял пиджак и исчез за дверью. Витторио остался в коридоре, дал указания адъютанту и спустился вниз. В большой столовой вскоре стояли накрытые столы. Скатерти белые, тяжёлые. Посуда – смесь итальянского фарфора и местных серебряных предметов, найденных ещё в императорских кладовых. В зале собрались приглашённые: три полковника из гарнизона и бригадный генерал Эрнесто Вальди, которого Витторио поставил губернатором Аддис-Абебы. Вальди был человеком практичным, без лишних амбиций, умел держать город в порядке и не лезть в политику выше своего уровня.

Когда Карбони появился снова – в свежей рубашке, без галстука, с влажными от воды волосами, – Витторио представил всех поимённо. Последовали рукопожатия, короткие фразы. Сели.

Стол был обильным. Сначала подали антипасти: тонко нарезанную прошутто, маринованные артишоки, оливки из Апулии, которые каким-то чудом дошли до Африки, и местный сыр, который итальянские повара научились делать из козьего молока. Затем принесли пасту – спагетти аглио э олио с анчоусами и большим количеством чеснока, как любил сам Витторио. Рядом стояли блюда абиссинской кухни: инжера – кислые лепёшки из теффа, поверх которых выложили воты – острые тушёные куски мяса с бербере, цыплёнок дорро вот и говяжий кей вот. Повара дворца давно научились сочетать два кулинарных мира: итальянскую сдержанность и эфиопскую остроту. К мясу подали жареный картофель по-римски и свежие помидоры с базиликом.

Напитки тоже были разнообразными. Красное вино из Тосканы – кьянти, которое ещё хранилось в погребах. Белое – соаве. Для тех, кто предпочитал крепче, стояли бутылки граппы и местный теж – медовый напиток, который итальянцы уже успели оценить. Карбони налил себе сначала вина, потом попробовал теж и кивнул с одобрением.

Разговор поначалу шёл ни о чём. Полковник Бранди расспрашивал о перелёте.

– Долго летели? Как погода над Суданом?

Карбони улыбнулся.

– Жарко. Но самолёт хороший. В Хартуме дали отличный кофе. Правда, не такой, какой я привык пить в Штатах, но крепкий.

Вальди поддержал:

– Здесь кофе лучше, чем где бы то ни было. Вы ещё убедитесь.

Полковник Росси вспомнил Сардинию.

– Я был в Кальяри перед войной. Красивые места. А вы давно не были на родине?

– Тридцать два года, – сказал Карбони. – Иногда думаю съездить. Но Америка затягивает. Там всё происходит так быстро, оглянуться не успеваешь – и прошёл очередной год. Здесь, смотрю, время течёт иначе.

Смеялись над мелкими историями из гарнизонной жизни: как один лейтенант посреди города пытался научить местных солдат маршировать под итальянский барабан и чуть не устроил переполох на рынке. Вальди рассказал о дорогах после дождей – грунтовки размыло, пришлось срочно чинить. Витторио слушал, иногда вставлял короткие замечания, но больше наблюдал за гостем. Карбони ел спокойно, без жадности, пробовал всё, хвалил остроту бербере и мягкость прошутто.

Подали второе: запечённого ягнёнка с розмарином и чесноком по-итальянски и рядом – сырую китфо, мелко рубленое мясо с маслом и специями, которое ели с инжерой. Китфо Витторио предложил осторожно, предупредив об остроте. Карбони попробовал, поморщился от силы бербере, но доел и попросил добавки. Это вызвало одобрительный смех за столом.

Вино лилось свободно. Граппа пошла после. Разговоры становились громче, но всё ещё оставались общими: погода, охота в окрестностях, качество местных лошадей, слухи о британских агентах на юге, которые, впрочем, ничего серьёзного не предпринимали. Никто не касался политики выше уровня провинции. Витторио следил за этим. Он сам задавал тон беседы – спокойный, деловой, без лишней откровенности.

Когда еда была в основном съедена, а на столе остались только сыры, фрукты и бутылки, Витторио предложил:

– Господа, позвольте мне забрать нашего гостя. Нам нужно поговорить наедине. Вы можете остаться за столом, вино ещё есть.

Полковники и Вальди сидеть не стали. Они поднялись, пожелали приятного вечера, пожали руки Карбони и удалились. Слуги быстро убрали часть посуды. Витторио провёл гостя по коридору в свой кабинет – тот самый, где когда-то работал император, а теперь здесь были тяжёлый письменный стол, карты Абиссинии на стенах и сейф в углу.

Они сели в кожаные кресла у окна. Витторио открыл шкатулку с сигарами – кубинскими, которые ещё оставались с прежних запасов. Карбони взял одну, обнюхал, отрезал кончик привычным движением. Закурили. Дым медленно поднимался к потолку.

Карбони заговорил первым, уже без светской улыбки.

– Я связывался с нашим общим другом. С маршалом ди Монтальто. Мы подробно поговорили. Он дал добро.

Витторио кивнул, выпуская дым.

– Я знал, что вы приедете с его ведома.

– Моя компания хочет заниматься кофе, – продолжил американец. – Не просто покупать то, что есть. Мы готовы вкладывать деньги. Построить склады, дороги к плантациям, улучшить сбор, организовать вывоз. Чтобы собирать больше и продавать на Запад – в Америку, в Европу. Качество здесь отличное. Рынок растёт.

Он помолчал, глядя на пепел сигары.

– Первые инвестиции в течение года – пять миллионов долларов. Это серьёзные деньги. Инфраструктура, техника, люди – вложиться придётся во всём, особенно на первом этапе.

Витторио медленно кивнул.

– Пять миллионов долларов – очень большие деньги. Огромные.

Карбони улыбнулся.

– Десятая часть этих денег будет принадлежать вам. Лично. За содействие и помощь. За то, что всё будет идти гладко.

Витторио внутри почувствовал лёгкую волну удовлетворения. Полмиллиона долларов – сумма, которая легко ложилась на швейцарские счета и закрывала многие будущие вопросы. Но он не изменился в лице. Доверия к американцу у него всё ещё не было. Слишком всё гладко, слишком прямо, слишком быстро.

– Здесь многое принадлежит местным вождям, – сказал он. – С ними я решил не ссориться. Чтобы спокойно заниматься кофейным делом, мне придётся говорить с ними. Без их согласия будут проблемы – мелкие, но постоянные.

Карбони кивнул, будто ждал именно этих слов.

– Маршал предупреждал меня. Сюда же входит и часть средств на… скажем так, на обеспечение лояльности местных вождей. Подкуп, если называть вещи своими именами. Это уже учтено в расчётах.

Витторио кивнул ещё раз. Всё сходилось. Ди Монтальто, как всегда, думал наперёд.

– Сколько вы здесь пробудете?

– Уже послезавтра планирую улететь. Мне нужно вернуться и заняться переводом денег. Но если потребуется – вернусь или пришлю людей.

Витторио предложил:

– Выпьем ещё?

Карбони согласился. Генерал налил граппы в два толстых стакана. Выпили. Жжение прошло по горлу, согревая внутри. Разговор стал чуть свободнее, но сути уже не менял. Карбони рассказал в общих чертах о своих связях в Вашингтоне – без имён, но достаточно, чтобы было понятно: человек имеет вес. Витторио слушал, иногда задавал уточняющие вопросы о сроках, о том, как именно будет организован вывоз, о таможне в Джибути. Ответы были практичными.

Когда стемнело окончательно, Витторио поднялся.

– Что же, пора нам отдохнуть. Если понадобится что-то – зовите адъютанта.

Он проводил гостя по коридору, открыл дверь в просторные покои с широкой кроватью, ванной и окном, выходившим во двор. Карбони поблагодарил, ещё раз пожал руку и закрыл дверь за собой.

Витторио вернулся в кабинет. Сигара догорела. Он зажёг новую, налил ещё граппы – уже больше, чем следовало. Сел в кресло и смотрел на тёмное окно.

Мысли были тяжёлые. Сколько ещё времени ему отпущено в Аддис-Абебе? Год? Два? Маршал держит его здесь, потому что доверяет и потому что нужно. Но ситуация меняется. Ди Монтальто силён, но не вечен. А что будет потом, когда Витторио уедет? Чем он займётся в Италии? Вернётся в армию? Уйдёт в тень с деньгами? Или попытается взять что-то более весомое?

И Абиссиния. Кто возьмёт её под контроль, когда итальянцы ослабнут или уйдут? Американцы с их деньгами и компаниями вроде той, что представляет Карбони? Британцы, которые всегда смотрели на эти земли голодными глазами? Или кто-то ещё – французы, местные силы, которых сейчас удаётся держать в рамках? Витторио чувствовал, как земля под ногами становится менее твёрдой. Кофейный проект был хорош. Полмиллиона долларов лично – ещё лучше. Но это не решало главного вопроса о будущем.

Он выпил ещё. Граппа ударила сильнее. Мысли путались. Арам. Миллион лир. Швейцарский счёт. Вожди. Карбони. Ди Монтальто. Всё смешивалось. Генерал откинулся в кресле, сигара выпала из пальцев на пепельницу. Глаза закрылись сами. Он сильно пьян. Сознание уплывало. Последнее, что он успел подумать, прежде чем провалиться в тяжёлый сон прямо в кабинете: завтра нужно будет ещё раз проверить расчёты по кофе и написать короткое письмо в Рим. А потом останется только ждать.

Глава 5

Июнь 1939 года в Берлине выдался тёплым и странно спокойным. После выборов, на которых партия «Новая Германия» Конрада Аденауэра одержала уверенную победу, город словно выдохнул. Аденауэр стал канцлером. Германия пыталась выглядеть страной, которая пережила тяжёлую болезнь и теперь выздоравливает.

Полковник Ханс фон Зейдлиц знал, что выздоровление – понятие относительное.

Он прибыл в здание на Тирпицуфер ровно в восемь утра. Коридоры Абвера уже жили своей обычной жизнью. Зейдлиц поднялся на свой этаж, кивнул дежурному и вошёл в кабинет. На столе лежала стопка свежих сводок. Он снял фуражку, повесил её на крючок и сел.

Работа началась привычно. Донесения из Лондона, заметки о торговых контактах, короткие сообщения от резидентов в Гааге и Берне. Всё это он читал внимательно, но без особого напряжения. Политическая картина внутри страны стабилизировалась. Аденауэр говорил о мире, о торговле, о том, что Германия больше не будет источником беспокойства для Европы. Бек держал армию в руках и не проявлял никаких признаков агрессии. Казалось, время больших авантюр действительно закончилось.

К половине десятого в кабинет постучали. Вошёл капитан Вебер – молодой, аккуратный, из аналитического отдела. В руках он держал тонкую папку.

– Господин полковник, есть материал, который, возможно, заслуживает вашего внимания.

Зейдлиц кивнул. Вебер положил папку на стол и остался стоять.

– Это не агентурное донесение в привычном смысле. Скорее сводка по внутренним перемещениям. За последние три недели из нескольких складов в Силезии и Померании фиксируются регулярные списания стрелкового оружия и лёгкого вооружения. Официально – как «излишки после реорганизации» и «передача на консервацию». Но объёмы не совсем совпадают с тем, что проходит по обычным актам. Часть партий уходит в сторону границы, дальше следы теряются.

Зейдлиц открыл папку. Внутри лежали копии накладных, выписки из складских журналов, несколько коротких рапортов полевых комендатур. Цифры были скромными, если смотреть по отдельности: несколько сотен винтовок здесь, партия пистолетов там, ящики с патронами, лёгкие пулемёты. Но если сложить всё вместе за месяц, получалось уже ощутимое количество. Не армейский эшелон, не то, что сразу бросается в глаза при большой проверке, но и не мелочь.

– Кто вёл учёт? – спросил Зейдлиц.

– Местные интенданты. Двое уже сменились по плановой ротации. Третий – майор из окружного управления снабжения – подписывал большую часть документов. Мы проверили его связи. Ничего криминального на поверхности. Но маршруты некоторых партий после списания совпадают с направлениями, которые раньше использовались для неофициальных поставок ещё при… прежнем режиме. Только теперь конечная точка, судя по косвенным данным, находится уже на польской стороне.

Зейдлиц медленно перелистывал страницы. Вебер стоял молча. Полковник знал, что капитан не станет приносить ерунду. Вебер был из тех, кто предпочитает молчать, пока не соберёт достаточно фактов.

– Откуда сведения о польской стороне?

– От одного из наших людей на таможне в районе Бреслау. И от источника в железнодорожном управлении. Вагоны с «хозяйственным имуществом» и «металлоломом» проходили без обычной тщательной проверки. Часть грузов потом появлялась в частных складах недалеко от границы. Дальше – тишина. Но в двух случаях наши контакты в Польше отметили появление партий немецкого оружия у людей, которые не имеют отношения ни к польской армии, ни к известным контрабандистам.

Зейдлиц закрыл папку.

– Оставьте это у меня. И никому больше пока не рассказывайте. Работайте дальше только по этой линии. Без шума.

Вебер кивнул и вышел.

Когда дверь закрылась, Зейдлиц остался один. Он откинулся на спинку стула и несколько минут просто смотрел в окно. За стеклом было ясное июньское утро. На набережной шли люди. Берлин жил своей новой, относительно спокойной жизнью.

Он открыл папку снова и начал читать внимательнее.

Оружие списывалось как излишки после реорганизации частей. После января, когда власть перешла к военным, а потом к Аденауэру, армия действительно сокращала некоторые подразделения и переводила технику на консервацию. Это давало удобное прикрытие. Объёмы были рассчитаны так, чтобы не вызвать немедленной тревоги в Берлине. Несколько сотен стволов в месяц – для большой армии ничто. Но для тех, кто принимает груз на другой стороне, это уже серьёзная партия.

Зейдлиц достал чистый лист и начал делать пометки.

Для чего немецкое оружие нужно в Польше?

Первый вариант – обычная контрабанда. Тёмные личности, посредники, перепродажа. Но тогда зачем именно немецкое? Польская армия сама имеет склады. Коррумпированных офицеров можно найти везде. Купить оружие у поляков проще, дешевле и безопаснее. Немецкое оружие с армейскими номерами – это лишний риск. Его труднее спрятать, его легче опознать.

Второй вариант – провокация. Немецкое оружие в польских руках. Если его обнаружат в нужном месте и в нужный момент, можно разыграть историю о подготовке нападения, о тайных складах, о немецкой агентуре. Но на кого и зачем? Нацистов уже нет. Аденауэр говорит о мире. Бек не высказывал никаких планов в отношении Польши. Никто в Берлине не поднимает старых территориальных вопросов. Кому нужна провокация в такой обстановке?

Зейдлиц отложил карандаш.

Если за этим стоит не просто жадность и не случайные посредники, то кто способен организовать дело так, чтобы проверки долго ничего не замечали? Нужны связи в интендантстве, влияние на ротацию офицеров, возможность закрывать глаза на «мелочи» в складских журналах. Нужна информация о том, какие склады сейчас менее контролируемы, какие маршруты свободнее. И нужна уверенность, что верха не станут слишком быстро интересоваться.

Ланге.

Имя возникло само. Зейдлиц не любил такие мгновенные выводы. Они часто оказываются ложными. Но игнорировать совпадения он тоже не мог.

После января Ланге резко активизировался. Он сблизился не только с Беком. Зейдлиц знал – и это было подтверждено несколькими независимыми наблюдениями, – что Ланге встречался с офицерами из окружных управлений, с людьми из снабжения, с теми, кто контролировал склады на востоке. Всё выглядело как обычная служебная активность. Человек укреплял позиции в новой реальности. Но теперь, глядя на эти накладные, Зейдлиц видел возможный другой смысл.

Ланге мог начать этим заниматься ещё даже при жизни Геринга. Но зачем?

Зейдлиц встал и прошёл вдоль стены с картой. Польша. Германия. Граница. Никаких очевидных военных приготовлений. Армия Бека была занята внутренним порядком и сокращениями. Аденауэр говорил о торговле и о восстановлении доверия. Лондон и Париж следили за Берлином настороженно, но без прежней истерики.

Если Ланге действительно стоит за поставками, то цель может быть не в немедленной войне. Цель может быть в создании управляемого кризиса. В появлении «доказательств» немецкой активности на польской территории. В возможности потом указать пальцем на кого угодно – на остатки старых кругов, на «неучтённых» офицеров, на внешних врагов. Или наоборот – использовать это оружие, чтобы скомпрометировать тех, кто мешает его собственным планам.

Ланге умел играть вдолгую. Он устранил Геринга так, что официально это выглядело как естественная смерть. Он сохранил пост при Беке. Он спокойно пережил приход Аденауэра. Человек, который способен на такое, способен и на более тонкие комбинации.

В Абвере уже шептались. Не громко, не на совещаниях, а в коридорах, в курилках, после двух рюмок. Что за смертью Геринга стоит именно Ланге. Что он слишком быстро оказался рядом с новой властью. Что у него слишком много связей, которые невозможно объяснить одной только службой. Зейдлиц слышал эти разговоры. Он сам когда-то думал о том же. Теперь круг расширялся.

Обычные люди в Берлине ничего этого не знали. Они радовались, что закончились митинги, что исчезли кричащие лозунги, что можно просто жить. Они не понимали, насколько опасны люди вроде Ланге – те, кто остаются в тени, когда меняются вывески на зданиях.

Зейдлиц вернулся к столу. Он открыл сейф, достал тонкую тетрадь, в которой вёл личные пометки, недоступные никому. Записал даты списаний, номера складов, имена подписантов. Рядом – вопрос: «Кто закрывал глаза?»

До обеда он вызвал ещё двух человек. Одного – из отдела, который следил за железнодорожными перевозками. Второго – из группы, работавшей с пограничными источниками. Оба получили короткие, точные задания. Никаких общих формулировок. Только конкретные маршруты, конкретные даты, конкретные фамилии. Всё – с максимальной осторожностью.

После того как они ушли, Зейдлиц сел и ещё раз просмотрел папку Вебера. Цифры не врали. Оружие уходило. Не огромными партиями, но регулярно. И уходило туда, где его быть не должно.

В столовой он почти ничего не ел. Сидел в углу, смотрел на офицеров, которые спокойно обсуждали отпуска и новые назначения. Кто-то смеялся. Кто-то читал газету с речью Аденауэра. Зейдлиц чувствовал себя человеком, который видит огромную трещину в стене, в то время как остальные считают, что дом уже отремонтирован.

После обеда он вернулся в кабинет и начал готовить внутреннюю сводку – без имён, без выводов, только факты. Списания. Маршруты. Косвенные подтверждения появления оружия на польской стороне. Если Канарис захочет углубиться, у него будет материал.

К трём часам пришло короткое сообщение от одного из пограничных источников. Ещё одна партия «хозяйственного имущества» пересекла линию в районе, где проверки обычно были особенно формальными. Зейдлиц отметил это и добавил к сводке.

Мысль о том, чтобы рассказать Канарису всё – включая подозрения – возвращалась несколько раз.

Адмирал не доверял Ланге. Это Зейдлиц знал точно ещё с апреля, когда Канарис прямо сказал докладывать мимо генерала. Но одно дело – передавать факты о британских контактах. Другое – говорить вслух, что второй человек в Абвере, возможно, организует нелегальный вывоз оружия в Польшу. Это уже обвинение. И обвинение без прямых доказательств.

Зейдлиц считал себя профессионалом. Профессионал не бросает тень на человека без твёрдых доказательств. Подозревать можно всех. Говорить – только когда есть документы, которые невозможно игнорировать. Пока документов не было. Были только совпадения.

Кроме того, Ланге всё ещё занимал своё место. У него были связи. У него была информация. Если начать говорить слишком рано, можно только спугнуть. Или оказаться в положении человека, который пытается свести личные счёты.