Текст книги "Я - Товарищ Сталин 20 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Я – Товарищ Сталин 20

Глава 1

Москва. Кремль. Июнь 1939 года.

День выдался ясный, но не жаркий. Из окон кабинета открывался вид на стены и купола, уже прогретые солнцем. Сергей сидел за столом, просматривая очередную сводку из Наркомата иностранных дел. Трубка лежала рядом, ещё не зажжённая. Когда дверь открылась, он поднял глаза.

Вошли двое. Вячеслав Михайлович Молотов – как всегда собранный, с папкой под мышкой. За ним – Павел Анатольевич Судоплатов.

– Товарищ Сталин, – произнёс Молотов первым, слегка склонив голову.

– Садитесь, Вячеслав Михайлович. Павел Анатольевич, тоже садитесь, – ответил Сергей и указал на стулья напротив. – Что у вас?

Молотов положил папку на край стола, но не торопился её открывать. Он сразу же перешёл к сути, без лишних предисловий.

– Сначала по Соединённым Штатам. Левые партии, включая коммунистов, в ближайшее время могут начать митинги против экспансионистской политики Рузвельта. Мы уже согласовали с ними план действий. В крупных городах – Нью-Йорке, Чикаго, Детройте – численность может доходить до десятков тысяч. По всей стране, если процесс пойдёт как следует, может выйти до миллиона протестующих. Главная тема будет одна: экономический захват Европы, вмешательство в чужие дела, давление на независимые государства.

Сергей кивнул, взял трубку, набил её табаком и закурил. Дым медленно поднялся к потолку.

– Что же, это неплохо. Это даст дополнительные очки изоляционистам. Если против экспансионизма Рузвельта будут говорить и левые, и правые, у обывателя сложится впечатление, что разные слои общества едины в неприятии этой линии. В преддверии выборов следующего года это будет бить по его рейтингу. Особенно если удастся связать тему с конкретными именами – Барухом и Рокфеллером-младшим. Люди любят простые объяснения.

Молотов слегка кивнул в ответ.

– Всё согласовано. Каналы работают. Лишней огласки с нашей стороны не будет. Мы только поддерживаем уже существующие настроения и даём им нужное направление.

Сергей сделал ещё одну затяжку и перевёл взгляд на Судоплатова.

– Павел Анатольевич, а что у вас?

Судоплатов раскрыл свою папку.

– Начну с новостей из Германии. Согласно нашим данным, Конрад Аденауэр, скорее всего, победит без особых проблем. Американцы это понимают и уже активно его обхаживают. Они подключили финансовые каналы, готовят встречи, дают обещания поддержки промышленным кругам. Они видят в нём удобную фигуру для своей политики в Европе.

Сергей чуть прищурился.

– А что говорят о нём наши агенты?

– Он будет стараться не допускать коммунистов в парламент. Это его принципиальная позиция. Но при этом он выпустит их из тюрем. Не хочет ассоциироваться с репрессиями, как это было при нацистах. Для него важно выглядеть цивилизованным консерватором. Человеком порядка, но не человеком террора.

Сергей медленно кивнул.

– Борьба в Германии для нас будет тяжёлой. Американские политики захотят сделать её своим тараном для Восточной Европы. Но можно сыграть на противоречиях капиталистов. В Германии очень сильны промышленные группы. Местная олигархия – одна из самых богатых в Европе и, пожалуй, входит в тройку самых богатых в мире. Вряд ли они захотят, чтобы Барух, Рокфеллер или другие американцы постепенно поглотили их активы и влияние.

Судоплатов согласился:

– Совершенно верно, товарищ Сталин. Нужно донести до немецких промышленных кругов эти опасения и риски. Показать, что за красивыми словами о стабильности и инвестициях стоит вполне конкретная угроза утраты контроля.

– У нас есть наши люди в Крупп, – сказал Сергей. – Начните через них. Но осторожно. Никакой спешки, никаких прямых указаний, которые можно было бы проследить. Пусть информация идёт как естественные размышления деловых людей, которые заботятся о будущем своих предприятий.

Судоплатов сделал пометку в блокноте.

– Будет сделано.

Сергей потушил трубку, отложил её и посмотрел на Молотова.

– Вячеслав Михайлович, на сегодня достаточно. Займитесь организацией. Если появятся новые детали по митингам – сразу доложите.

Молотов встал, забрал папку и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. В кабинете остались двое.

Несколько секунд Сергей молчал. Смотрел на карту Европы, висевшую на стене, потом снова взял трубку, но не закурил сразу. Только вертел её в пальцах.

– Павел Анатольевич, – произнёс он наконец. – Как там дела у британцев в Аравии?

Судоплатов понял, что вождь ждал именно этих новостей больше, чем новостей по Германии, где всё уже было и так известно.

– Товарищ Сталин, американцы забрали все самые интересные участки. Британцам достаются совсем крохи. Лорд Бомонт активно лезет в нефтедобычу. Причём без согласования с Иденом. Действует самостоятельно, через своих людей. Местные шейхи это чувствуют. Они пытаются сбросить ему малоликвидные активы, запутать границы участков, навязать условия, которые потом будет трудно выполнить. Хотят обвести его вокруг пальца.

Сергей наконец закурил. Выпустил дым и некоторое время смотрел сквозь него.

– Это хорошая причина, чтобы отношения Соединённых Штатов и Британии ухудшились. Необходимо, чтобы британцы поняли: обманывают их не шейхи. Обманывают американцы, которые действуют через шейхов. Если лорд Бомонт и те, кто за ним стоит, начнут терять деньги и лицо, они будут искать, кого в этом обвинить. Лучше, чтобы они винили Вашингтон, а не местных вождей.

Судоплатов кивнул.

– Всё подготовлю. Можно пустить нужную информацию через коммерческие каналы. Через тех, кто уже имеет связи с лондонскими промышленниками и с людьми Идена.

– Мы можем предложить британцам выгодную цену за нефть, – продолжил Сергей. – Но ничего не дадим, если они будут идти в фарватере Соединённых Штатов. Сначала нужно вбить между ними серьёзный клин. Только после этого можно пытаться предлагать что-то стоящее. Иначе любое наше предложение будет воспринято как попытка оторвать их от американцев, а не как самостоятельный интерес.

– Посеять разногласия возможно, – сказал Судоплатов. – Особенно учитывая, что Кеннеди – приятель Идена. А Рузвельт сейчас очень зол на Кеннеди. Это создаёт трещину, которую можно расширить.

Сергей кивнул.

– Да. Сейчас подходящий момент. Пока Кеннеди ещё не в Белом доме, но уже достаточно силён, чтобы Иден на него оглядывался. А Рузвельт, подстёгиваемый своими финансовыми кругами, будет давить. Если в Аравии британцы начнут чувствовать, что их обводят, они станут более восприимчивы к альтернативным предложениям. Главное – не торопиться с этими предложениями. Сначала вбить клин. Потом – разговор.

Судоплатов сделал ещё одну пометку.

– Я дам указания.

Сергей встал, прошёл к окну. Солнце уже склонялось к западу, и тени от кремлёвских стен становились длиннее. Он говорил, не глядя на собеседника.

– Всё, что происходит сейчас, складывается в одну картину. В Германии – Аденауэр и американские деньги. В Британии – Иден, который пытается удержаться между Черчиллем и Вашингтоном. В Соединённых Штатах – Рузвельт, которого толкают к экспансии, и Кеннеди, который этому сопротивляется. Аравийская нефть – лишь одна из точек, где эти линии пересекаются. Если мы правильно сыграем, то сможем ослабить связку Лондон – Вашингтон и одновременно не дать немцам полностью уйти под американский контроль.

Он повернулся.

– По Германии начинайте с Круппа. Осторожно. Пусть они сами придут к выводу, что американские объятия могут оказаться слишком тесными. По Аравии – работайте через тех, кто уже имеет доступ к Бомонту и к людям Идена. Информация должна выглядеть как результат собственных наблюдений британцев, а не как подсказка извне.

Судоплатов встал.

– Будет исполнено, товарищ Сталин.

– И ещё. Следите за тем, как отреагирует Иден, когда до него дойдут первые сигналы о том, что в Аравии их обводят. Если он начнёт давить на Бомонта – это одно. Если предпочтёт закрыть глаза, лишь бы не ссориться с американцами, – совсем другое. Нам важно понять, насколько он готов защищать британские интересы, когда они входят в противоречие с вашингтонскими.

– Понял. Доложу.

Сергей снова сел за стол, взял чистый лист бумаги.

– Идите. И держите меня в курсе. Даже если сведений будет мало – докладывайте.

Судоплатов кивнул, собрал папку и вышел.

Сергей остался один. Он закурил снова и долго смотрел на лист перед собой. Потом начал писать. Короткие, чёткие пункты.

Первое – по Соединённым Штатам. Поддерживать митинги, но не допускать, чтобы они выглядели как советская инициатива. Пусть говорят американцы. Левые и правые. Чем шире спектр, тем убедительнее.

Второе – по Германии. Работа через промышленные круги. Крупп – только начало. Нужно найти и другие точки. Те, кто боится потерять самостоятельность.

Третье – по Аравии. Информация о роли американцев должна дойти до Лондона так, чтобы её нельзя было игнорировать. Через коммерческие каналы. Через тех, кто сам заинтересован в правде.

Четвёртое – никаких прямых предложений британцам до тех пор, пока отношения с американцами не испортятся. Сначала они должны почувствовать боль. Потом – услышать, что есть другой путь.

Он отложил ручку, потушил трубку и ещё раз просмотрел написанное. За окном уже сгущались сумерки. В кабинете горела одна настольная лампа.

Сергей понимал: каждая из этих линий – митинги в Америке, Аденауэр в Германии, нефть в Аравии – сама по себе не решала ничего. Но вместе они создавали пространство для манёвра. Пространство, в котором можно было действовать, не объявляя войны и не заключая громких союзов.

Он долго сидел в тишине, глядя на карту. Мир менялся. Не так, как в той истории, которую он когда-то знал. Но менялся. И его задача оставалась прежней – направлять это изменение так, чтобы оно служило интересам страны, которую он теперь возглавлял.

За стенами Кремля Москва жила своей жизнью. А здесь, в этом кабинете, продолжалась работа, рассчитанная не на один месяц и не на один год.

* * *

Июньский вечер тысяча девятьсот тридцать девятого года опустился на Германию. В Берлине воздух ещё хранил тепло дня, и на улицах допоздна горели фонари. В избирательных участках, устроенных в школах, ратушах и даже в некоторых заводских столовых, очередь двигалась медленно. Люди приходили семьями, поодиночке, иногда целыми дворами. Многие держали в руках маленькие свёртки с бутербродами – на всякий случай, если придётся долго ждать своей очереди. Людей было много.

В рабочем квартале Моабит у участка № 47 стоял пожилой токарь по имени Фриц. Он курил дешёвую сигарету и смотрел, как молодая женщина с двумя детьми заполняет бюллетень за ширмой. Когда она вышла, Фриц кивнул ей.

– За кого, фрау?

Она чуть смутилась, но ответила прямо:

– За «Новую Германию». За Аденауэра. Хватит уже всех этих… перемен с оружием. Хочу, чтобы дети в школе учились, а не прятались.

Фриц молча кивнул и сам прошёл за ширму. Он поставил крест напротив списка, где первым стояло имя Конрада Аденауэра. Выйдя на улицу, он бросил окурок и тихо сказал самому себе: «Пусть будет мир. Просто мир».

В Мюнхене в тот же день очередь у участка на площади Мариенплац была длиннее. Баварцы говорили громче берлинцев, спорили прямо на улице. Один крестьянин из окрестностей, приехавший на воскресный рынок, стоял в очереди в тёмном сюртуке и кепке.

– Я за Аденауэра, – объявил он соседу. – Он из Рейнланда, католик, не лезет никому в душу. А главное – войны не хочет. Мы и так достаточно натерпелись от всех этих… прежних.

Сосед, мелкий лавочник, только хмыкнул:

– А социал-демократы? Они же тоже за мир.

– Социал-демократы хорошие, да. Но Аденауэр уже показал, что умеет поддерживать порядок, когда был бургомистром. И партия у него новая, без старых грехов.

В Гамбурге, у портовых складов, голосовали докеры. Многие из них раньше поддерживали социал-демократов, но теперь часть перешла к «Новой Германии». Один матрос, вернувшийся с дальнего рейса, сказал товарищам:

– Слышал в порту: англичане уже спрашивают, будут ли у нас спокойные контракты. Если Аденауэр победит – будут. А если опять начнётся чехарда – никто с нами торговать не станет.

В Рейнской области, в Кёльне, где Аденауэр когда-то был обер-бургомистром, участки были особенно оживлёнными. Женщины в платках, мужчины в рабочих одеждах, священники, мелкие торговцы – все шли голосовать почти торжественно. Старая вдова, потерявшая мужа ещё в Первую мировую войну, сказала соседке:

– Он наш город поднимал. Теперь, глядишь, и страну поднимет.

В сельских районах Восточной Пруссии и Силезии голосование проходило тише. Крестьяне приходили рано утром, ставили кресты и уходили в поля. Многие из них раньше голосовали за нацистов, но после всего, что случилось, они предпочитали молчать о старых симпатиях. Те немногие, кто ещё хранил портреты прежних вождей где-то на чердаке, сидели дома и не высовывались. Генерал Бек и его люди хорошо поработали за пять месяцев: архивы гестапо были изъяты, списки активистов составлены, самые шумные – предупреждены или отправлены в тихие провинциальные города под надзор. Остальные поняли намёк.

Второй день выборов прошёл спокойнее первого. Уже к полудню поползли слухи, что «Новая Германия» уверенно лидирует. Радио пока молчало официально, но в пивных уже спорили о процентах. В берлинской «Zum schwarzen Adler» на Фридрихштрассе хозяин лично крутил ручку приёмника, пока не поймал экстренный выпуск.

Голос диктора был чуть торжественным:

«По предварительным данным Центральной избирательной комиссии, партия „Новая Германия“ под руководством Конрада Аденауэра получает пятьдесят семь целых и три десятых процента голосов. Социал-демократическая партия – двадцать один процент. Остальные списки набирают менее десяти процентов каждый. Окончательные итоги будут объявлены завтра утром».

В пивной на секунду повисла тишина, потом кто-то хлопнул кружкой о стол.

– Пятьдесят семь! – закричал молодой бухгалтер. – Это же победа!

Кружки поднялись. Кто-то затянул старую рейнскую песню, кто-то просто хлопал соседа по плечу. Хозяин выставил на стойку бесплатную кружку каждому, кто скажет «за мир». Никто не отказывался.

В Мюнхене на площади собралась толпа у большого репродуктора. Когда объявили цифры, люди зааплодировали – не истерично, а с облегчением. Старый учитель гимназии, стоявший с женой, тихо сказал:

– Значит, будет гражданское правительство. Значит, можно планировать жизнь дальше.

В Гамбурге докеры устроили небольшой импровизированный митинг у ворот верфи. Один из них влез на ящик и прокричал:

– Аденауэр обещал стабильность и торговлю! Значит, будет работа! Значит, не будет войны!

Ему ответили дружным «ура», но без факелов и маршей, как прежде. Простая радость людей, которые устали ждать худшего.

В маленьком городке на Рейне, недалеко от Бонна, жители вышли на главную улицу с флагами – чёрно-красно-золотыми, без свастики. Кто-то принёс гармонь, кто-то – бочонок пива. Старики сидели на скамейках и вспоминали, как Аденауэр ещё в двадцатых годах отстаивал интересы города перед Берлином. Молодые пары танцевали прямо на мостовой. Полицейский, стоявший в стороне, улыбался и не мешал.

Не все были довольны. В одном берлинском кафе на окраине трое мужчин в возрасте тихо ругались между собой.

– Предали, – цедил сквозь зубы бывший штурмовик, давно уже без формы. – Сначала Гитлера убрали, потом Геринга… Теперь этот католик.

Его товарищ, когда-то мелкий партийный функционер, только махнул рукой:

– Молчи. Бек ещё не ушёл окончательно. А Лёрцер сидит. Хочешь туда же?

Третий промолчал. Он понимал: высовываться сейчас – глупость. Геринг сам вычистил самых ярых сторонников Гитлера ещё в тридцать седьмом-тридцать восьмом. Бек добил остатки. Те, кто остался, либо притихли, либо тихо перекрасились. На улицах их почти не было видно.

Третий день начался с официального объявления. В восемь утра по всем радиостанциям Германии прозвучал голос диктора:

«Центральная избирательная комиссия объявляет окончательные результаты парламентских выборов. Партия „Новая Германия“ получает пятьдесят семь целых восемь десятых процента голосов избирателей и абсолютное большинство мест в Рейхстаге. Социал-демократическая партия – двадцать целых четыре десятых процента. Остальные партии – менее десяти процентов каждая. Господин Конрад Аденауэр уполномочен сформировать новое правительство».

В Берлине у Бранденбургских ворот собралась небольшая толпа. Никто не размахивал транспарантами, никто не кричал лозунгов. Люди просто стояли, слушали и улыбались. Одна женщина с коляской сказала соседке:

– Теперь можно спокойно рожать. Войны не будет.

В Кёльне на площади перед собором звонили колокола – не по приказу, а по желанию настоятеля. Верующие крестились и благодарили Господа. В рабочих районах Рура шахтёры, закончив смену, шли прямо в пивные и поднимали кружки «за Аденауэра и за мир». В Гамбурге портовые рабочие устроили небольшой парад с флагами торговых судов. В Мюнхене в Хофбройхаусе пели старые баварские песни и говорили о том, что наконец-то можно будет спокойно варить пиво и торговать им с соседями.

По всей стране ощущалось одно и то же: усталость от страха и жажда обычной жизни. Люди говорили о заводах, которые снова заработают на полную мощность, о дорогах, которые построят, о школах, которые откроют новые классы. Всем хотелось только мира и работы.

Вечером в одном из кабинетов Рейхсканцелярии, уже почти освобождённом от временных военных табличек, сидели двое. Генерал Людвиг Бек в гражданском костюме – он специально переоделся, чтобы подчеркнуть переход страны к мирной жизни. Напротив него – генерал-майор Абвера Ланге, всё ещё в форме, но без лишних знаков различия.

Бек откинулся в кресле и устало потёр переносицу.

– Почти пятьдесят восемь процентов, Ланге. Чистая победа. Народ выбрал гражданское правительство. Именно этого мы и хотели.

Ланге кивнул. На его лице играла лёгкая, почти незаметная улыбка.

– Вы всё сделали правильно, генерал. С января не было ни одного серьёзного инцидента. Армия держала порядок, но не давила. Люди это оценили.

Бек посмотрел на него внимательно.

– Я завтра встречаюсь с Аденауэром. Официально. Хочу поговорить о армии. О том, чтобы она осталась вне политики, но сохранила боеспособность. О бюджете. О том, чтобы не было новых «особых» формирований. Он, кажется, понимает.

– Он понимает, – согласился Ланге. – Аденауэр – практик. Ему нужна стабильность, а стабильность без сильной, но контролируемой армии невозможна. Вы ему это объясните. Он согласится.

Бек кивнул и налил себе воды.

– А вы, Ланге? Что дальше?

Ланге чуть наклонил голову.

– Абвер продолжает работу. Канарис остаётся. Я – тоже. Внешние угрозы никуда не делись, просто теперь они будут другими. Британцы и французы уже зондируют почву. Американцы тоже – через промышленность. Нам нужно быть готовыми.

Бек молчал несколько секунд, потом сказал тихо:

– Я ухожу из политики. Окончательно. Завтра подпишу все бумаги о передаче власти. Армия возвращается в казармы. Выборы состоялись. Народ сказал своё слово.

Ланге встал, подошёл к окну. За стеклом Берлин уже зажигал вечерние огни. Где-то вдалеке слышались голоса – люди всё ещё праздновали.

– Всё идёт как надо, генерал, – сказал он, не поворачиваясь. – Именно как надо.

Бек не заметил, как Ланге на секунду сжал кулак и чуть потёр ладони одну о другую. Когда Ланге обернулся, лицо его снова было спокойным.

– Я рад, что вы довольны результатом, – добавил он. – Страна получает шанс.

Бек поднялся.

– Шанс – да. Теперь всё зависит от Аденауэра. И от нас, насколько мы сумеем не мешать друг другу.

Они пожали руки. Бек ушёл первым. Ланге остался у окна ещё на несколько минут. Потом тихо произнёс в пустом кабинете:

– Пока всё идёт как надо…

Он улыбнулся – на этот раз уже совсем иначе, почти хищно – и погасил свет.

Следующий день прошёл уже под знаком новой власти. Аденауэр выступил с коротким радиообращением. Голос его был сухим, деловым, он говорил без пафоса:

«Граждане Германии. Вы доверили нам ответственность. Мы не обещаем чудес. Мы обещаем работу, порядок, мир и уважение к закону. Армия возвращается к своим обязанностям. Гражданская власть берёт на себя управление. Вместе мы построим страну, в которой можно жить спокойно».

В пивных по всей Германии снова подняли кружки. В Берлине, в Мюнхене, в Гамбурге, в Кёльне, в маленьких городках Рейна и Эльбы люди говорили одно и то же: теперь можно дышать. Теперь можно планировать. Теперь можно просто жить.

Ланге в тот вечер сидел в своём кабинете в Абвере и листал свежие сводки. Канарис уже ушёл. За окном темнело. Ланге отложил бумаги, откинулся в кресле и снова потёр ладони.

Всё действительно шло как надо. Пока.

Затем погасил лампу и вышел. Германия жила надеждами и мыслями о будущем. И только один человек уже догадывался о том, что будет дальше.