Текст книги "Я - Товарищ Сталин 20 (СИ)"
Автор книги: Андрей Цуцаев
Жанр:
Альтернативная история
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)
Зейдлиц решил: пока ничего конкретно про Ланге говорить не стоит. Подозрения оставить при себе.
К пяти часам он закончил черновик сводки. Перечитал. Убрал всё, что могло звучать как оценка. Оставил сухой перечень. Затем вызвал шифровальщика и передал пакет с пометкой «лично адмиралу». Без комментариев.
После этого он ещё час сидел над картами. Отмечал точки, где оружие исчезало из учёта. Смотрел, как эти точки ложатся относительно границы. Картина складывалась неприятная.
Вечером, когда большинство уже ушло, Зейдлиц ещё продолжал работать. Наконец, когда за окнами уже совсем стемнело, он решил, что пора уходить. Зейдлиц погасил лампу на столе, но не ушёл и некоторое время ещё сидел в полутьме. За окном уже горели фонари. Берлин жил мирной жизнью. Где-то играла музыка из открытого окна. Где-то смеялись.
Он думал о Хансене. О том, как чисто убрали человека, который был помехой на пути. Думал о Геринге, чья смерть официально была инфарктом. Думал о Ланге, который после всего этого продолжал сидеть в своём кабинете, спокойный, вежливый, всегда готовый улыбнуться и спросить о делах.
Если за оружием действительно стоит он, то это уже не просто интрига внутри Абвера. Это нечто большее. Нечто, что может взорваться в самый неожиданный момент. И обычные люди, которые сейчас радуются миру, даже не подозревают, что ещё может ожидать Германию.
Зейдлиц встал, запер сейф, взял фуражку. Вышел в коридор. На этаже было тихо. Он спустился, кивнул дежурному и вышел на улицу.
Воздух был тёплым. Он сел в автомобиль и поехал домой. По дороге думал о том, что завтра нужно будет продолжить. Проверить ещё один склад. Запросить дополнительные данные из Померании. И ни слова о подозрениях. Пока.
Дома супруга уже накрывала ужин. Дети были наверху. Зейдлиц поцеловал жену, умылся, сел за стол. Говорил о мелочах. О том, что день был обычным. О том, что в городе стало спокойнее.
Потом, когда дети уснули, он вышел в маленький кабинет, запер дверь и ещё раз достал копии накладных, которые взял с собой. Смотрел на цифры. На даты. На подписи.
Ланге мог быть ни при чём. Всё могло оказаться результатом обычной коррупции и халатности в условиях смены власти. Такое тоже случается. Но что-то внутри упорно твердило другое.
Он убрал бумаги, погасил свет, пошёл в спальню и лёг. Сон пришёл не сразу. Перед глазами стояли склады, вагоны, польская граница и спокойное лицо генерала Ланге, который всегда умел выходить сухим из воды. Германия продолжала жить так, будто самое страшное уже позади.
Зейдлиц знал, что это не так.
* * *
Июнь 1939 года. Токио.
Кэндзи Ямада проснулся чуть позже обычного. За окном уже было светло, и в комнате был приятный свежий воздух, который проникал через приоткрытую сёдзи. Мицуко лежала рядом, повернувшись на бок, рука покоилась на округлившемся животе. За прошедшие недели движения малыша стали сильнее, и она иногда просыпалась ночью от лёгких толчков. Кэндзи осторожно поднялся, надел халат и спустился вниз, стараясь не скрипеть половицами.
На кухне он разжёг огонь, поставил воду и начал готовить. Рис уже был готов с вечера, оставалось только разогреть. Он нарезал маринованные овощи, залил мисо-суп и поставил чайник. Когда Мицуко спустилась, он уже накрывал на низкий столик.
– Доброе утро, – сказала она, улыбаясь. – Ты сегодня встал тихо. Я даже не сразу заметила.
– Хотел дать тебе поспать подольше. Как малыш?
Мицуко села, положила ладонь на живот и кивнула.
– Толкается. Сегодня особенно активно. Наверное, тоже проголодался.
Они ели не торопясь. Кэндзи рассказал, что в Бюро последние недели шли на удивление спокойно: региональные сводки приходили вовремя, формулировки по экономическим темам выдерживались едиными, радиопередачи звучали спокойно и уверенно. Мори и остальные заместители работали без лишних трений. Мицуко слушала, иногда кивая, и добавляла:
– Хорошо, что всё стало как надо. Ты меньше приходишь уставшим.
После завтрака Кэндзи поцеловал её у ворот, сел в служебный автомобиль и поехал в Бюро. Охрана заняла свои места, и машина быстро выехала на улицу.
День в Бюро прошёл успешно. Утром он провёл короткое совещание с руководителями отделов. Мори доложил о координации с министерством экономики: новые данные по урожаю уже разосланы в региональные редакции, и местные газеты начали публиковать материалы в нужном ключе. Начальник отдела радио сообщил, что передачи о повседневной жизни и успехах в сельском хозяйстве получили положительные отклики. Кэндзи дал несколько уточнений по формулировкам, подчеркнул, что нельзя допускать излишней сухости, и отпустил сотрудников.
Затем он занялся бумагами. Проверял черновики статей, согласовывал тексты для журналов, отвечал на служебные записки. Около полудня секретарь принёс сводку по радиопередачам за предыдущие дни. Кэндзи просмотрел её, отметил два места, где акценты были чуть смещены, и написал короткие замечания. Работа шла без неожиданных сбоев. К концу дня он успел ещё раз пройтись по плану на следующую неделю и подготовить список вопросов для утреннего совещания.
Ближе к пяти он позвонил домой. Мицуко сняла трубку быстро.
– Я сегодня задержусь, – сказал Кэндзи. – До позднего вечера. Ужинай без меня. Не жди.
– Хорошо, – ответила она спокойно. – Будь осторожен.
Он попрощался и вернулся к бумагам. В шесть он собрал документы, передал секретарю указания на утро и спустился к автомобилю. Водители и охрана уже ждали. Кэндзи назвал адрес в элитном районе – тихий квартал недалеко от Аоямы, где дома стояли за высокими каменными оградами, а улицы были почти пусты в вечерние часы. Машина тронулась.
Дом, к которому они подъехали, выглядел снаружи сдержанно: тёмное дерево, аккуратно подстриженные кусты, бумажные фонари у входа. Охрана Кэндзи осталась у ворот вместе с людьми, которые уже стояли там. Его провели внутрь. Внутри было тихо. Пол покрывали безупречные татами, стены отделаны светлым деревом, в воздухе стоял лёгкий запах сандала и свежего чая. В главной комнате уже сидели несколько человек.
Таро Сибуя поднялся первым, когда Кэндзи вошёл.
– Ямада-сан. Рад, что вы смогли приехать.
Они обменялись поклонами. За низким столом сидели ещё четверо. Кэндзи знал двоих в лицо: один – заместитель министра промышленности, другой – глава одного из экономических комитетов. Остальные двое были министрами без портфеля, как и Сибуя. Все выглядели спокойными, без лишней парадности. На столе стояли чайные наборы, небольшие тарелки с лёгкими закусками – тонко нарезанный сашими, маринованные овощи, несколько пирожков с бобовой начинкой – и одна маленькая бутылочка сакэ, почти нетронутая.
Сибуя указал на свободное место.
– Садитесь. Мы уже начали, но без вас не хотели углубляться.
Кэндзи сел. Хозяин дома – пожилой человек в тёмном хаори – налил ему чай и отошёл. Разговор начался сразу, без долгих предисловий.
– Положение с группой Хасэгавы не меняется, – сказал Сибуя. – Он продолжает укреплять позиции через бюрократов среднего уровня. Через них проходит информация, через них готовятся проекты.
Заместитель министра промышленности кивнул.
– В моём ведомстве уже трое таких. Формально они подчиняются мне, но решения часто приходят с опозданием или в искажённом виде. Я понимаю, откуда ветер дует, но сделать ничего не могу.
Глава комитета добавил:
– То же самое. И самое неприятное – бюджет. Здесь Хасэгава особенно активен.
Сибуя посмотрел на Кэндзи.
– Вы уже слышали про заместителя министра финансов?
Кэндзи покачал головой.
– Нет. Подробностей не знаю.
– Его зовут Фудзита. Он отвечает за распределение бюджетных средств вместе с самим министром. Министр нейтрален, держится в стороне, не примыкает ни к одной группе. А Фудзита – человек Хасэгавы. Через него идут предварительные расчёты, через него корректируются цифры по министерствам. Если Хасэгава захочет ослабить кого-то из нас, он может через Фудзиту уменьшить финансирование по ключевым статьям. Не открыто, конечно. Под видом «оптимизации» или «перераспределения приоритетов».
Один из министров без портфеля, человек постарше, с сединой у висков, отставил чашку.
– Это уже происходит. В прошлом месяце по одному из моих проектов цифры уменьшили на пятнадцать процентов. Формально всё законно. Но я знаю, откуда это пришло.
В комнате воцарилась короткая тишина. Кто-то взял кусочек сашими, кто-то отпил чаю. Сакэ почти не трогали. Разговор шёл деловой, без лишней эмоциональности, но напряжение чувствовалось.
– Что предлагаете? – спросил Кэндзи.
Сибуя сложил руки на столе.
– Прямо снять Фудзиту сейчас невозможно. Министр его прикрывает, а Накамура не любит резких движений без веских оснований. Нужно действовать иначе. Во-первых, собрать точные данные по его решениям за последние полгода. Где именно цифры менялись в пользу людей Хасэгавы, где задерживались проекты. Во-вторых, найти слабые места в самом Фудзите. У всех есть что-то, что можно использовать. Не обязательно компромат в грубом смысле. Иногда достаточно показать, что его решения вредят общей линии правительства.
Заместитель министра промышленности кивнул.
– У меня есть человек в финансовом управлении. Он может достать внутренние сводки. Но нужно время. И осторожность.
Глава комитета добавил:
– А в Бюро информации? Ямада-сан, вы можете контролировать, как эти бюджетные решения освещаются. Если где-то появится слишком оптимистичная картина по «оптимизации», можно мягко скорректировать. Не прямо, конечно. Через региональные газеты, через радио.
Кэндзи подумал несколько секунд.
– Контролировать освещение я могу. Но если мы начнём слишком явно давить, Хасэгава это заметит. Он уже следит за мной. После истории с Окамото он не расслабляется.
Сибуя улыбнулся чуть заметно.
– Именно поэтому и нужно действовать вместе. Поодиночке нас раздавят. А если мы будем координировать информацию, бюджетные цифры и внутренние проверки – тогда у Хасэгавы станет меньше пространства для манёвра.
Разговор углубился. Они перешли к конкретным ведомствам. Один из министров рассказал о людях, которых можно постепенно перемещать на менее ключевые должности. Другой предложил усилить контроль над потоками информации между министерствами. Кэндзи слушал, иногда задавал уточняющие вопросы, делал мысленные пометки. Он понимал, что его роль здесь – не только как директора Бюро, но и как человека, который может влиять на то, как события будут выглядеть снаружи.
Время шло. Чай остывал, закуски почти не трогали. Сакэ оставалось почти полным. Иногда кто-то наливал себе совсем немного, но в основном пили чай. Спорили спокойно, но настойчиво. Один из присутствующих считал, что нужно быстрее давить на Фудзиту через официальные каналы. Другой возражал: резкие движения сейчас опасны, Накамура может воспринять это как попытку дестабилизировать баланс сил в правительстве. Сибуя держал нить разговора, не позволяя ему уходить в сторону.
– Накамура балансирует, – сказал он в какой-то момент. – Он ценит Хасэгаву за ум и работоспособность. Они часто встречаются. Но он не позволит одной группе стать слишком сильной. Нас он тоже держит на виду. Поэтому мы должны показать, что действуем в интересах общей стабильности, а не ради личной мести.
Кэндзи кивнул.
– Согласен. Если мы начнём открытую войну, проиграем. Нужно действовать изнутри.
Он рассказал, как в Бюро ужесточил контроль над экономическими публикациями, как Мори координирует с министерствами формулировки. Сибуя внимательно слушал и отметил, что это правильный путь.
Ближе к полуночи разговор стал более конкретным. Они наметили первые шаги: сбор данных по решениям Фудзиты, усиление информационной координации, постепенное перемещение отдельных чиновников. Никто не предлагал ничего резкого. Всё должно было выглядеть как обычная работа аппарата.
Хозяин дома появился в дверях и тихо спросил, не нужно ли чего. Сибуя покачал головой. Через несколько минут начали подниматься. Кэндзи почувствовал лёгкую усталость от долгого напряжения разговора.
На улице уже было совсем темно. Автомобили ждали. Сибуя подошёл к Кэндзи перед тем, как сесть в свою машину.
– Спасибо, что приехали. Думаю, сегодня мы сдвинулись с места. Если появятся новые сведения – дайте знать.
Кэндзи кивнул.
– Конечно. И вам спасибо.
Они пожали руки. Охрана заняла места, и машины разъехались в разные стороны.
Дорога домой заняла около получаса. Кэндзи сидел молча, глядя в окно. Улицы Токио в этот час были почти пусты. Он думал о Фудзите, о Хасэгаве, о том, как тонко Накамура держит баланс. И о том, что сам он теперь глубже втянут в эту игру, чем предполагал ещё полгода назад.
Когда автомобиль остановился у ворот, в доме было темно. Мицуко уже спала. Кэндзи тихо вошёл, снял обувь, поднялся наверх. В спальне она лежала на боку, дыхание было ровным. Он осторожно лёг рядом, стараясь не разбудить. В темноте он ещё несколько минут лежал с открытыми глазами, прокручивая в голове детали вечернего разговора. Потом закрыл глаза и постепенно уснул.
Глава 6
Июнь 1939 года. Нью-Йорк.
Марко проснулся рано и сразу же встал – сегодня был важный день.
Он встал, умылся, надел чистую рубашку и тёмные брюки.
С апреля многое изменилось. После истории со Сперанцей и особенно после той ночи с Белло Ральф стал смотреть на него иначе. Не с теплотой – у таких людей теплоты не бывает, – а с расчётом. Марко выполнял работу чисто, без лишнего шума и без лишней крови. Это ценилось. Тони Гамба тоже относился к нему уже почти по-приятельски, хотя и по-своему: хлопал по плечу, предлагал выпить, иногда рассказывал то, что раньше держал при себе. Но Марко не обольщался. Он оставался солдатом. И солдат ждал приказов.
Сегодня приказ пришёл не от Ральфа.
Через передатчик пришло короткое указание: в определённый день ждать в порту. Описание человека. Время. Фраза. Больше ничего.
Он вышел из дома около семи. Улицы Бенсонхёрста уже оживали. Женщины выносили корзины с бельём, дети бегали босиком, из открытых окон первых открывавшихся заведений доносился запах кофе и жареного хлеба. Марко прошёл мимо знакомых домов, кивнул двум старикам, которые сидели на крыльце, и направился к остановке. Автобус шёл медленно, с остановками, полными утренних рабочих. Он ехал молча, глядя в окно.
Порт Нью-Йорка встретил его шумом, который невозможно описать одним словом. Это был не просто шум – это был гул, составленный из тысячи разных звуков: лязг цепей, крики грузчиков, свистки кранов, тяжёлое дыхание пароходов, стук колёс тележек, голоса на разных языках. Над всем этим стояла тонкая дымка угольной копоти.
Марко шёл медленно, не привлекая внимания. Он знал, куда идти. Северные причалы, рядом с одним из итальянских грузовых судов, которое пришло вчера вечером. Описание было предельно ясным: человек среднего роста, крепкий, с чёрными усами, в синей куртке моряка. Ждать у склада номер семь, не раньше половины девятого.
Он дошёл до нужного места и остановился в тени. Склад был старым, кирпичным, с облупившейся краской. Рядом лежали бочки, ящики с маркировкой на итальянском и испанском, сети, свёрнутые в огромные рулоны. Грузчики сновали туда-сюда, перекрикиваясь. Кто-то тащил мешок, кто-то толкал тележку. Двое темнокожих спорили из-за места у крана. Ирландец с рыжей бородой матерился на кого-то, кого не было видно. Всё жило своей жизнью, и никто не обращал внимания на ещё одного человека, стоящего у стены.
Марко ждал. Время тянулось медленно. Он думал о генерале. О том, как далеко сейчас Аддис-Абеба. О том, что Витторио, наверное, сидит в своём кабинете с картами и донесениями и ждёт результатов. «Волк» – так его называли в шифровках. Жёсткий, точный, не терпящий оправданий. Марко уважал его. И боялся подвести.
В половине девятого появился человек.
Он шёл неторопливо, чуть прихрамывая на левую ногу, но держался прямо. Среднего роста, широкие плечи, руки крупные, обветренные. Лицо загорелое, с глубокими морщинами у глаз. Чёрные усы густые, чуть седеющие. Куртка синяя, потёртая, на груди едва заметный след от масляного пятна. Глаза быстрые, внимательные. Он осмотрел склад, потом заметил Марко и направился прямо к нему.
Подошёл близко, остановился в шаге от него.
– Какую пиццу вы любите? – спросил он тихо, с заметным южным акцентом. Голос был низкий, чуть хрипловатый от курева.
Марко ответил так же спокойно:
– Я больше люблю спагетти.
Моряк кивнул один раз. Уголок рта дрогнул – это была почти улыбка, но не совсем.
– Хорошо. Тогда слушай внимательно. У нас мало времени.
Они отошли чуть в сторону, к груде пустых ящиков.
– Волк передаёт, – сказал моряк, глядя не на Марко, а куда-то мимо, будто разговаривал сам с собой. – Нужно попасть к Лису к августу. Не позже. Иначе время будет потеряно. Всё, что ты делаешь сейчас, должно вести туда. Понял?
Марко смотрел на него прямо.
– Понял. Передай Волку: собака уже нашла след.
Моряк кивнул.
– Хорошо. Он будет ждать. Не задерживайся здесь.
Он достал из кармана мятую пачку сигарет, предложил Марко. Тот отказался. Моряк закурил сам, но сделал только две глубокие затяжки и потушил окурок о подошву.
– Удачи, – сказал он коротко и развернулся.
Через минуту его уже не было видно в толпе грузчиков. Марко остался стоять ещё немного, потом медленно пошёл обратно. Сердце билось спокойно, но внутри было то самое холодное напряжение, которое он знал ещё с Абиссинии. Август. Уже скоро. Дон Сальваторе Россо – Лис – всё ещё оставался далёкой фигурой. Ральф был ступенькой. Тони – ещё одной. Но теперь срок стал конкретным. Генерал не хотел больше ждать.
Он вышел из порта и направился в сторону Маленькой Италии. Идти было неблизко, но он решил не брать такси. Хотел пройтись, подумать. Улицы менялись постепенно. Сначала склады и рабочие кварталы, потом более оживлённые улицы с лавками, потом уже привычные вывески на итальянском, запах кофе, свежего хлеба и томатов.
Маленькая Италия жила своей жизнью. Даже в будний день здесь было шумно. Мужчины стояли у дверей кафе, женщины спорили с торговцами, дети гоняли мяч между припаркованными машинами. Где-то играла мандолина. Марко прошёл мимо нескольких знакомых мест и свернул в узкую улочку, где стояла небольшая забегаловка без вывески – только на двери криво было написано мелом «Trattoria». Он бывал здесь пару раз. Хозяин, старый сицилиец по имени Джузеппе, не задавал лишних вопросов.
Внутри было прохладно и темновато. Низкий потолок, деревянные столы, покрытые клеёнкой, запах чеснока, оливкового масла и жареного мяса. За стойкой стоял сам Джузеппе – полный, с седой бородой и добрыми, но усталыми глазами. Он кивнул Марко:
– Энрико. Давно тебя не было. Садись.
Марко сел у стены, спиной к углу. Заказал простой обед: пасту с мясным соусом, кусок хлеба, красное вино. Джузеппе принёс всё быстро, без лишних слов. Марко ел медленно. Паста была хорошей – густой соус, правильная аль денте. Вино сухое, чуть терпкое. Он пил понемногу, глядя в окно.
Мысли возвращались к словам моряка. «К августу». За это время нужно было подняться выше. Ральф уже доверял ему больше. Он несколько раз говорил с ним наедине. Давал небольшие самостоятельные поручения. Слушал. Но до Дона Сальваторе было ещё далеко. Комиссия, все эти старые сицилийцы – всё это было выше его нынешнего уровня. Нужно было продолжать работать. Чисто и без ошибок, но даже это ничего не гарантировало.
Он допил вино, заплатил и вышел. На улице уже становилось жарче. Солнце пробилось сквозь облака. Марко направился к метро. Вагон был набит людьми, и он стоял, держась за поручень, глядя в никуда.
Дома он появился уже ближе к трём часам. Он открыл окна и умылся. Теперь оставалось ждать.
Тони Гамба мог появиться в любой момент. Последние недели они почти каждый день виделись. Иногда Ральф вызывал обоих, иногда только Марко. Марко уже привык к этому ритму. Он приготовил кофе, сел у окна и стал смотреть на улицу. Позже он решил немного полежать.
К пяти часам на улице стало шумнее. Рабочие возвращались домой. Запахи ужинов поплыли из окон. Марко уже собирался встать и закрыть окно, когда услышал знакомый голос внизу.
– Эй, Энрико! Ты дома?
Тони. Марко выглянул. Тони стоял на тротуаре, руки в карманах, сигарета в зубах.
– Дома, – ответил Марко.
– Поехали. Ральф хочет поговорить.
Марко кивнул. Надел пиджак, проверил карманы и вышел. Тони уже ждал у машины.
– Как день? – спросил он, заводя мотор.
– Обычный.
– Хорошо. У Ральфа сегодня какое-то настроение. Говорит, что есть новости. Не знаю какие. Но раз вызвал обоих – значит, не мелочь.
Машина тронулась. Марко смотрел в окно и думал о том, что утром он говорил.
Они ехали молча. Тони иногда насвистывал что-то бессмысленное. Он не знал, что ждёт его сегодня у Ральфа. Но знал одно: каждый шаг теперь должен был приближать его к цели.
Машина свернула на знакомую улицу. Впереди уже виднелся склад. Тони припарковался, выключил мотор и посмотрел на Марко.
– Пойдем. Посмотрим, что у него на уме.
Они вышли. Вечер был тёплым. Марко поправил воротник и шагнул вслед за Тони. День ещё не закончился. И, возможно, самое важное только начиналось.
* * *
Июнь 1939 года. Бостон.
Штаб Кеннеди на первом этаже работал с прежней интенсивностью – телефоны звонили, машинки стучали, курьеры сновали с пакетами. Карты Соединённых Штатов на стенах библиотеки обзавелись новыми цветными флажками. Поддержка росла в Новой Англии, в некоторых округах Среднего Запада, в отдельных районах Пенсильвании. Деньги поступали. Газеты писали о «смелом ирландце», который осмеливается бросить вызов третьему сроку. Однако на втором этаже, в кабинете с тяжёлыми бархатными портьерами и столом из красного дерева, Джозеф Кеннеди работал иначе, чем прежде.
Он не принёс папку Макгинти своим обычным политическим советникам. Не показал её ни одному из тех, кто приходил с отчётами о сборах и выступлениях. Вместо этого он вызвал двух людей, которых знал десятилетиями и которым доверял почти безоговорочно.
Первым был Артур Хейл – бывший сотрудник Министерства финансов, ушедший в частный сектор ещё при Гувере. Высокий, сухой, с седой щетиной и привычкой говорить коротко и по делу. Хейл знал банковские каналы Нью-Йорка и Вашингтона так, как мало кто знал.
Вторым стал Шон О’Мэлли – ирландский юрист из Бостона, специализировавшийся на корпоративных расследованиях. У него оставались старые связи в столице, накопленные ещё в годы, когда ирландцы пробивались сквозь стены протестантских клубов. Оба пришли в кабинет по отдельности, в разные дни, и оба получили не полные копии, а отдельные фрагменты: даты встреч, имена посредников, отдельные формулировки из записей. Задача была простой и жёсткой.
– Проверьте, существовали ли эти встречи, – сказал Кеннеди каждому. – Появлялись ли эти имена в определённых кругах. Совпадают ли обрывки с тем, что можно узнать через банковские и дипломатические каналы. Никаких лишних вопросов. Никаких разговоров на стороне. Отчёт только мне.
Хейл кивнул и ушёл. О’Мэлли тоже. Никто из них не знал, откуда взялись бумаги. Никто не видел полного текста. Кеннеди оставил себе только свои собственные записи, сделанные вечером после встречи в «У старого Шона».
Пока шли проверки, Кеннеди начал менять риторику кампании. Не резко. Не в лоб. Открыто обвинять Баруха и Рокфеллера в подготовке войны было бы самоубийством. Одна ошибка – и всё, что он строил месяцами, рухнуло бы за сутки. Поэтому он действовал тоньше.
В новых речах и статьях акцент сместился. Третий срок по-прежнему стоял в центре, но формулировки стали жёстче.
– Власть, которая не хочет уходить, всегда находит оправдание, чтобы остаться, – диктовал он мисс Бриггс в один из первых июньских дней. – Вашингтон отказался от третьего срока не из слабости. Он отказался, потому что понимал: власть, удерживаемая слишком долго, перестаёт служить народу и начинает служить самой себе. Сегодня нам говорят, что обстоятельства особенные. Что мир опасен. Что только один человек может справиться. Так говорили всегда, когда хотели остаться. Так будут говорить и завтра, если мы позволим.
Мисс Бриггс печатала быстро, не поднимая глаз. Кеннеди ходил по ковру, иногда останавливался у окна, смотрел на клёны во дворе.
– Америка не должна становиться инструментом чужих финансовых расчётов, – продолжал он. – Мы вышли из одной большой войны. Мы не обязаны входить в другую, чтобы кто-то в Нью-Йорке или Вашингтоне мог потом считать дивиденды на руинах. Некоторые влиятельные круги слишком спокойно относятся к перспективе большой европейской войны. Слишком спокойно. Как будто уже прикинули, кто и сколько выиграет, когда континент будет разорён.
Он не называл имён. Но те, кто должен был понять, понимали. В штабе заметили изменение тона. Некоторые помощники переглядывались. Один из более осторожных советников даже рискнул заметить, что изоляционистская линия может отпугнуть часть доноров на Восточном побережье. Кеннеди выслушал и ответил коротко:
– Пусть отпугнёт. Лучше потерять несколько чеков, чем потерять страну.
Европейский канал связи открывался медленнее. Кеннеди вспомнил разговоры с Энтони Иденом прошлой зимой в Лондоне. Тогда всё казалось более абстрактным – осторожные намёки, полутона, дипломатическая осторожность. Теперь эти разговоры приобретали новый смысл. Через старые лондонские контакты, ещё со времён посольства, он передал несколько очень осторожных вопросов. Не прямо. Через посредников, которым доверял. Действительно ли в британских правящих кругах циркулируют опасения, что определённые американские финансовые группы заинтересованы в эскалации, а не в сдерживании? Есть ли признаки того, что кто-то по ту сторону океана предпочитает видеть Европу в огне, а потом – в долговой зависимости?
Ответы пришли не сразу. Первые были уклончивыми. Дипломатический язык. «Сложно комментировать». «Слухи всегда существуют». Но в одном из писем, пришедшем через надёжный канал, содержалась фраза, от которой Кеннеди надолго замолчал:
«Опасения такого рода действительно обсуждаются в определённых кругах. Не на уровне публичных заявлений. Но обсуждаются. И имена, которые вы упоминаете в общем виде, не являются для нас сюрпризом».
Кеннеди прочитал это письмо трижды. Потом сжёг его в камине кабинета. Пепел размешал кочергой.
Внутренняя организация сложилась к середине июня. Кеннеди создал небольшую закрытую группу – всего четыре человека, включая его самого. Никто из них не знал полной картины. Каждый работал со своим разделом.
Первый – молодой, но уже опытный финансист из Бостона, которого Кеннеди знал по старым банковским делам. Ему поручили отслеживать финансовые потоки вокруг Баруха. Не прямо, а через косвенные признаки: крупные переводы, необычные консультации, связи с европейскими банками.
Второй – бывший сотрудник одного из вашингтонских ведомств, теперь работавший в частном секторе. Он собирал информацию о встречах Рокфеллера-младшего с людьми из администрации. Даты. Места. Кто присутствовал. Кто уходил раньше других.
Третий – человек, который умел работать с прессой. Не с крупными газетами, а с теми, кто мог позже стать каналом для осторожного слива, если придёт время. Ему сказали только одно: готовить почву. Никаких имён не упоминать. Никаких прямых обвинений не делать. Только намёки на то, что «некоторые круги» слишком спокойно смотрят на европейский пожар.
Сам Кеннеди держал общую нить. Все отчёты сходились к нему. Никто не встречался с другими членами группы. Никто не знал, кто ещё входит в неё.
Хейл и О’Мэлли работали отдельно. К концу второй недели июня пришли первые результаты.
Хейл приехал вечером. Сел напротив, положил на стол тонкую папку.
– Даты совпадают, – сказал он без предисловий. – Две из трёх встреч, которые вы мне дали, действительно были. Не в Белом доме. В частных резиденциях. Присутствовали люди, близкие к Баруху. Один из посредников, чьё имя вы указали, действительно фигурирует в банковских кругах Нью-Йорка как человек, который иногда выполняет «деликатные поручения». Прямых доказательств плана, о котором вы говорили, нет. Но косвенные признаки есть. Движение денег. Консультации с европейскими юристами. Подготовка меморандумов о послевоенном устройстве – при том, что войны ещё нет.
Кеннеди слушал молча.
О’Мэлли пришёл на следующий день. Его отчёт был похож.
– Имена посредников известны в Вашингтоне, – сказал юрист. – Один из них раньше работал в структурах, связанных с военной промышленностью. Другой – в банковских кругах, близких к Рокфеллеру. Встречи были. Не публичные. Но были. Я не могу подтвердить содержание разговоров. Могу подтвердить только то, что они происходили и что круг участников совпадает с тем, что вы описали.
Кеннеди поблагодарил обоих. Попросил продолжать. И никому ничего не рассказывать.
После этих разговоров он сидел один долго. На столе лежали свежие газеты. В Европе всё ещё было относительно тихо. В Германии у власти стоял Конрад Аденауэр. В Британии – Иден. Италия держалась своей линии. Войны пока не было. Но бумаги, о которых говорил Макгинти, и подтверждения Хейла с О’Мэлли складывались в картину, от которой становилось холодно.
Он вызвал мисс Бриггс.
– Садитесь. Будем диктовать новый текст.
Секретарь заправила чистый лист. Кеннеди встал у окна, потом сел, потом снова встал.
– Заголовок: «Власть, которая служит себе». Пишите.
Мисс Бриггс застучала.
– Есть власть, которая служит народу. И есть власть, которая служит самой себе и своим друзьям. Вторая всегда находит способ оправдать любую кровь. Она говорит о необходимости. О безопасности. О высших интересах. Но в итоге интересы оказываются очень конкретными – и очень узкими. Мы уже видели, как чрезвычайные меры становятся постоянными. Как помощь превращается в контроль. Как один человек и его ближайшее окружение начинают решать за всех.
Он сделал паузу.
– Сегодня нам говорят, что мир опасен и поэтому нельзя менять руку у руля. Но опасность – не повод отдавать страну в руки тех, кто уже слишком долго сидит у власти и слишком тесно связан с теми, кто считает прибыль на чужих катастрофах. Америка не должна становиться инструментом. Ничьим. Ни финансовых домов Нью-Йорка, ни политических клик Вашингтона. Мы обещали народу работу, порядок и свободу. Не войну за чужие расчёты.
Кеннеди говорил медленно, подбирая слова. Мисс Бриггс иногда переспрашивала. Он уточнял. Добавлял примеры – бостонские фабрики, которые снова начинали работать, когда капитал чувствовал уверенность. Рабочих, которые хотели стабильности, а не новых налогов и новых агентств. Предпринимателей, которые строили бы больше, если бы знали, что завтра их не задушат очередным регулированием.




























