444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Андрей Цуцаев » Я - Товарищ Сталин 20 (СИ) » Текст книги (страница 15)
Я - Товарищ Сталин 20 (СИ)
  • Текст добавлен: 1 ноября 2026, 12:34

Текст книги "Я - Товарищ Сталин 20 (СИ)"


Автор книги: Андрей Цуцаев



сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 18

Август 1939 года. Рим.

Солнце уже к девяти утра стояло высоко и било прямо в окна Палаццо Киджи, не оставляя теней на площади Колонны. Камень фасада, светлый и чуть розоватый, казался горячим даже на взгляд.

Палаццо Киджи не был дворцом в привычном римском смысле. Это был строгий, почти деловой дом, построенный в конце XVI века, с длинными окнами, классическими пилястрами и внутренним двором. Здесь не было ни огромных залов для приёмов, ни театральных лестниц, как в Палаццо Венеция. Здесь работали. После того, как маршал Лоренцо Адриано ди Монтальто отказался занимать кабинет Муссолини, Палаццо Киджи стало его естественным выбором. Король утвердил, Бономи не возражал, а сам маршал сказал коротко: «Там меньше призраков прошлого».

Кабинет премьер-министра располагался на втором этаже, выходя окнами на площадь и на противоположную сторону – во внутренний двор. Комната была прямоугольной, около двенадцати метров в длину и восьми – в ширину. Потолок высокий, с лёгкой лепниной, но без позолоты. Стены окрашены в спокойный серо-зелёный цвет, почти как старый военный мундир. Пол – паркет из тёмного дуба, натёртый до матового блеска. Посреди комнаты стоял большой письменный стол из орехового дерева, простой, без инкрустаций. На нём было только необходимое: чернильница с серебряной крышкой, два пера, папка с документами в коричневой коже, телефонный аппарат чёрного бакелита, пепельница из зелёного мрамора и небольшая лампа с зелёным абажуром. Справа от стола – карта Африки и Восточного Средиземноморья, натянутая на деревянную раму. Слева – карта Европы, но она стояла свёрнутой, прислонённой к стене. Книжный шкаф у дальней стены был невысоким; в нём стояли тома по военному праву, истории колоний и несколько толстых папок с пометками «Конфиденциально». На каминной полке стояли бронзовые часы с тихим боем и два фотопортрета в простых рамках: один – короля Виктора Эммануила III в парадном мундире, второй – ещё достаточно молодого офицера на фоне гор. Это был сам Монтальто пятнадцать лет назад.

На стенах была только одна картина: вид Палермо с моря, написанный неизвестным сицилийским художником конца прошлого века. Воздух в кабинете был прохладнее, чем на улице, благодаря толстым стенам и приоткрытым окнам. Жалюзи были наполовину опущены, и свет падал полосами на паркет.

Маршал Лоренцо ди Монтальто сидел за столом в лёгком сером костюме без галстука. Перед ним лежала раскрытая папка.

Напротив, в кресле с высокой спинкой, сидел его помощник по международным делам. Звали его дон Раффаэле Мария Кортезе ди Сан-Лука, граф Сан-Лука. Ему было сорок один год. Высокий, сухощавый, с тонкими чертами лица, тёмными волосами, зачёсанными назад, и серыми глазами, которые редко моргали. Он происходил из старой аристократической семьи Неаполитанского королевства; род Кортезе владел землями в Кампании ещё со времён Анжу. Отец – отставной генерал, командовавший дивизией на Изонцо. Дядя по матери служил в Министерстве иностранных дел при Титтони и при Контарини, другой дядя был послом в Мадриде. Сам Раффаэле до прошлого года носил звание полковника генерального штаба, служил в колониальном управлении и некоторое время при ставке в Аддис-Абебе. После падения фашизма он снял мундир без сожаления и перешёл на гражданскую службу. Говорил тихо и всегда по делу. В международных делах ориентировался лучше многих дипломатов старой школы – не из книжек, а из разговоров за семейным столом и из архивов, которые когда-то читал ночами.

Рядом с ним, в таком же кресле, сидел Иваноэ Бономи. Шестьдесят пять лет, полный, с седыми усами, в тёмно-синем костюме и белой рубашке с жёстким воротником. Он приехал из Виминале утром, как всегда – без свиты, только с одним секретарём, которого оставил в приёмной. Бономи выглядел спокойным, почти добродушным, но глаза у него были внимательные.

На столе стояли три стакана с водой и кувшин. Никто не пил.

Монтальто первым прервал тишину.

– Начнём. Рузвельт ждёт моего ответа к сентябрю. Я хочу знать, что мы можем отдать и за какую цену. Раффаэле, вы подготовили план. Говорите.

Граф Сан-Лука открыл тонкую кожаную тетрадь, в которой всё было расписано по пунктам.

– Господин председатель, господин министр. Я разбил вопрос по территориям. Начну с самой тяжёлой в моральном смысле и самой лёгкой в практическом – с Абиссинии.

Он говорил спокойно, почти монотонно.

– Абиссиния обходится нам слишком дорого. Война была кровавой, оккупация непопулярна у значительной части элиты и у населения в целом. За эти годы итальянские поселенцы там почти не успели обжиться. Инфраструктура построена в основном военная. Гражданская администрация слабая. Местное сопротивление не исчезло полностью, хотя и приглушено. Если начать сейчас, полный вывод войск и передача власти местным структурам возможны в течение двенадцати месяцев. Реалистичный срок – к сентябрю будущего года.

Монтальто слегка кивнул.

– Значит, можем уйти за год?

– Да. Если начать немедленно. Война и последующая оккупация в общественном сознании всё ещё воспринимаются как авантюра Муссолини. Народ и армия будут скорее рады избавиться от этой дыры. Расходы сократятся, потери прекратятся. Возвращение контингента можно провести постепенно, без шума.

Маршал откинулся на спинку кресла. На его лице появилась редкая тень удовлетворения.

– Хорошо. Это самое приятное, что я слышал за последние месяцы. Дальше.

Сан-Лука перелистнул страницу.

– Ливия. Здесь всё сложнее. В Триполитании уже много наших поселенцев – десятки тысяч. Есть инфраструктура: дороги, порты, сельскохозяйственные хозяйства. Стратегическое положение важно – контроль над центральным Средиземноморьем. Полный уход за три года возможен, но только при условии обещаний экономической помощи и торговых соглашений. Можно предложить формулу «независимость под итальянским протекторатом» или поэтапный вывод с сохранением военно-морских и авиационных баз на переходный период. Без этого репатриация поселенцев создаст внутреннюю проблему.

Монтальто кивнул.

– Принято. Дальше.

– Итальянское Сомали. Беднее, менее интегрировано. Крупной итальянской общины почти нет. Здесь можно управиться быстрее – максимально быстрый срок два года. Главная проблема – это отсутствие готовых местных структур. Если просто уйти, получится хаос, который немедленно используют британцы из соседнего Сомалиленда. Поэтому нужен переходный период: подготовка местной администрации, выборы или передача власти относительно лояльным силам, сохранение какого-то экономического присутствия.

Маршал посмотрел на карту.

– Хаос – это уже не наши проблемы. Американцы нам заплатят. Дальше пусть сами разбираются – и с местными, и с британцами. Продолжайте.

Сан-Лука слегка наклонил голову, принимая указание.

– Эритрея. Это самое сложное. Самая «итальянская» из наших колоний. Там уже несколько десятилетий живут итальянские поселенцы. Относительно развитая инфраструктура – особенно в Массауа и Асмэре. Порты на Красном море имеют стратегическое значение. Полный и быстрый уход будет означать, что мы теряем контроль над ключевой точкой на пути в Индийский океан. Необходимо решать судьбу десятков тысяч итальянцев – репатриация стоит денег и создаёт внутреннюю проблему: люди будут говорить «нас предали». Также возникает риск, что территория сразу станет ареной борьбы освобождённой Абиссинии, Британии и местных сил. Поэтому даже при идеальных условиях реалистичный график – пять лет: сначала широкая автономия плюс сохранение военных баз и экономических привилегий, потом полный суверенитет с договором о дружбе и торговле. Ускорить можно, но это уже будет выглядеть как сдача позиций, а не цивилизованный уход.

Монтальто молчал несколько секунд. Потом сказал:

– Значит, мы будем давить на американцев. Говорить им, чтобы дали больше ресурсов. Если люди будут недовольны, у нас должны быть деньги, чтобы с ними рассчитаться. Они должны обустроиться в Италии. Мне не нужны волнения.

Он повернул голову к Бономи.

– Теперь вы, Иваноэ. Я хочу слышать ваше мнение целиком.

Бономи медленно поставил стакан с водой на стол. Голос у него был мягкий, почти профессорский, но под ним чувствовалась старая политическая закалка.

– Я прагматик, но при этом не романтик-деколонизатор. С одной стороны, Италия вернётся в семью цивилизованных государств. Это важно. С другой – я намерен настаивать на том, чтобы выторговать максимум: экономические концессии, сохранение культурных и коммерческих позиций, гарантии для итальянских граждан, возможно – какие-то военные объекты на переходный период. Быстрый уход из Абиссинии я принимаю. Там действительно авантюра. Но по остальным колониям всё совсем не так просто. Особенно по Сомали и Эритрее.

Он сделал паузу, глядя на карту.

– Аргументы, которые мы должны держать перед американцами и англичанами, просты. Мы не можем бросить территории, чтобы там воцарился хаос. Нужны международные гарантии. Иначе это будет выглядеть как капитуляция, а не мудрый выбор. Я предпочту формулу «поэтапная передача власти под международным наблюдением». Это даёт нам время, сохраняет лицо и позволяет торговаться.

Монтальто кивнул.

– Согласен. Теперь отдельно по остальным территориям. Я принял решение отдать Тяньцзинь. Братья Чэнь Гофу и Лифу тоже союзники Рузвельта. А удерживать концессию нет смысла. Пусть американцы берут всё на себя. А вот с Додеканесскими островами всё сложнее. Там надо будет выбивать у американцев деньги, а не просто отдать.

Сан-Лука и Бономи обменялись коротким взглядом. Граф сказал:

– По островам можно договориться. Под гарантии мы можем уйти через четыре года. Это реалистично. Базы можно сохранить дольше, если Вашингтон согласится на компенсацию.

Бономи добавил:

– Четыре года – приемлемо. Главное – не выглядеть слабыми. Рузвельт понимает цену. Он сам говорил вам о необходимости «упорядоченного отступления».

Маршал встал, подошёл к окну и посмотрел на площадь. Солнце уже стояло почти в зените. Внизу проезжала машина с открытым верхом, потом прошла группа школьников с учителем. Обычный августовский день.

– Скоро у меня будет ещё один разговор с Рузвельтом по телефону. А осенью начнём процесс. Сначала Абиссиния. Потом – по остальным, как обсудили. Раффаэле, подготовьте полный меморандум к пятнице. Иваноэ, вы будете вести переговоры с Лондоном параллельно.

Бономи встал.

– Будет сделано.

Сан-Лука закрыл тетрадь.

– Всё будет готово.

Монтальто вернулся к столу, подписал несколько бумаг, которые лежали с утра, и сказал:

– На сегодня достаточно.

Они вышли. Сначала Бономи, потом граф. Маршал остался один. Он открыл окно шире. В кабинет вошёл горячий воздух и далёкий шум города. Монтальто посмотрел на карту Африки ещё раз, потом закрыл папку и сел. Впервые за много месяцев ему показалось, что страна действительно может обойтись без новых катастроф. Лето продолжалось. Италия ещё держала свои колонии, но уже начинала считать дни до их конца.

* * *

Генерал-майор Ланге вышел из машины у ворот новой резиденции канцлера. Он остановился на мгновение, поправляя фуражку. Жара уже к девяти утра давала о себе знать. Китель слегка прилипал к спине.

Резиденция располагалась в западной части Тиргартена, в бывшем министерском особняке, который раньше принадлежал одному из старых имперских ведомств. После чисток и смены власти здание перешло в распоряжение канцелярии. Его привели в порядок за несколько месяцев: фасад очистили от копоти и старой краски, починили лепнину, обновили кровлю. Теперь особняк выглядел строго и сдержанно. Три этажа серого камня, высокие окна с белыми рамами, широкая лестница с двумя каменными львами у входа. Львы смотрели в разные стороны, будто охраняя подступы. Перед фасадом раскинулся небольшой партер с аккуратно подстриженными кустами и двумя клумбами, где ещё цвели поздние розы. За зданием начинался тенистый сад, уходивший вглубь Тиргартена.

Охрана уже ждала. Двое в штатском у ворот проверили документы, ещё трое стояли у дверей. Ланге кивнул им коротко и прошёл внутрь.

Внутри было прохладно. Толстые стены держали приемлемую температуру. Коридор первого этажа был выстлан тёмным паркетом, стены обшиты панелями из светлого дуба. На стенах висели несколько пейзажей – ничего вызывающего и, главное, ничего идеологического. Просто лес, река, зимний мост.

Секретарь канцлера встретил его на середине коридора.

– Господин генерал, канцлер ждёт вас. Пожалуйста.

Они поднялись на второй этаж. Кабинет канцлера находился в угловой комнате, выходившей окнами на сад. Дверь была массивной, из тёмного дерева. Секретарь постучал, дождался короткого «войдите» и открыл.

Конрад Аденауэр сидел за большим письменным столом у окна. Стол был почти пустым: несколько папок, чернильница, серебряный портсигар, настольная лампа с зелёным абажуром. За спиной канцлера стоял высокий книжный шкаф с закрытыми стеклянными дверцами. На стене слева висела большая карта Германии, составленная ещё до войны. Справа – портрет Бисмарка, старый, в тёмной раме. Пол был покрыт персидским ковром. В углу стоял небольшой круглый столик с двумя креслами и чайным сервизом.

Аденауэр поднялся. Ему было уже за шестьдесят, но держался он прямо. Лицо сухое, морщины вокруг глаз глубокие, взгляд спокойный и внимательный. Он был в тёмном костюме, без галстука – только белая рубашка с отложным воротником.

– Генерал Ланге. Рад вас видеть.

– Господин канцлер. – Ланге слегка наклонил голову.

Они пожали друг другу руки. Аденауэр жестом указал на кресло напротив стола.

– Садитесь, пожалуйста. Кофе? Или, может, воды?

– Благодарю, кофе будет кстати.

Секретарь исчез и через минуту вернулся с подносом. Две чашки, сахарница, маленький молочник. Аденауэр налил себе, предложил Ланге. Тот взял чашку, но пить не торопился.

Канцлер откинулся в кресле, сложив пальцы вместе.

– Как дела в Абвере, генерал? После… после всего, что произошло.

Ланге ответил спокойно, без лишних эмоций:

– Работа идёт, господин канцлер. Переходный период всегда требует внимания, но структура сохранена. Все отделы функционируют. Кадровых потрясений мы избежали. Разведка за границей продолжает поставлять материалы. Внутренняя служба тоже работает без сбоев.

Аденауэр кивнул.

– Хорошо. Мне докладывали, что вы держите всё в своих руках. Генерал Бек высоко отозвался о вас. Он представил вашу кандидатуру официально. Сказал, что вы – человек дела, а не слов.

Ланге слегка наклонил голову.

– Генерал Бек слишком добр.

– Нет. – Аденауэр слегка улыбнулся. – Он редко бывает добр без причины. Мы с вами, генерал, знакомы не первый день. Вы профессионал. А мне нужна стабильность. Мне нужна разведка, которая работает тихо, точно и без лишних амбиций. Абвер должен быть инструментом государства, а не полем для интриг.

Он сделал паузу, глядя прямо на Ланге.

– Я утверждаю вас главой Абвера. Теперь вы постоянный глава, а не исполняющий обязанности. С сегодняшнего дня.

Ланге не изменился в лице. Только пальцы на чашке слегка сжались.

– Благодарю вас, господин канцлер. Это большая честь. И большая ответственность. Моё дело всегда останется службой Германии.

Аденауэр кивнул.

– Именно это я и хотел услышать. Теперь несколько практических вопросов. Финансирование. Кадры. Взаимодействие с военным министерством. Я не буду лезть в оперативные детали – это ваша епархия. Но стратегические линии мы будем обсуждать. Раз в месяц. Или чаще, если потребуется.

Они говорили ещё около получаса. О границах полномочий. О том, как Абвер будет взаимодействовать с новой политической структурой. О необходимости избегать любой публичности. Аденауэр говорил спокойно, без давления, но каждое слово было взвешенным. Ланге отвечал коротко, без лишних деталей. Когда разговор исчерпал себя, канцлер встал.

– Удачи вам, генерал. И помните: стабильность сейчас важнее всего.

– Я её обеспечу, господин канцлер.

Они снова пожали руки. Ланге вышел. В коридоре было тихо. Секретарь проводил его до лестницы. Ланге сел в машину, приказал водителю ехать в Абвер и закрыл глаза на несколько секунд.

Он выиграл.

Через два часа Ланге появился в здании на Тирпицуфер. Он прошёл по коридорам быстро, почти не глядя по сторонам. Люди расступались. Кто-то уже знал. Кто-то только догадывался. К полудню новость разошлась по всем этажам: генерал-майор Ланге официально утверждён главой Абвера. Канцлер подписал указ.

Никто не удивился. Все и так понимали, что иначе быть не могло. Но всё равно говорили шёпотом. Кто-то нервно курил у окон. Кто-то просто молчал.

Полковник Ханс фон Зейдлиц сидел в своём кабинете. Дверь была закрыта. На столе лежали несколько папок с текущими сводками: донесения из Праги, из Бухареста, из Стокгольма. Он читал медленно, делая пометки карандашом на полях.

За окном шумел город. Где-то далеко проехал трамвай. В коридоре слышались шаги, приглушённые голоса. Зейдлиц не поднимал головы.

Он узнал о назначении Ланге от лейтенанта Кляйна. Тот зашёл на минуту, сказал коротко и ушёл. Зейдлиц только кивнул. Потом долго сидел, глядя на закрытую дверь.

Без Канариса стало тяжелее.

Адмирал был сложным человеком. Скрытным. Иногда подозрительным. Но при нём можно было работать, не чувствуя, что каждое движение отслеживается. Теперь всё изменилось. Ланге стал главой. Не исполняющим обязанности – главой. С полной поддержкой канцлера. С карт-бланшем.

Зейдлиц отложил карандаш. Пальцы слегка дрогнули. Он сжал кулак, потом разжал.

Он должен был свалить Ланге.

Не сейчас. Не завтра. Но рано или поздно. Потому что Ланге был опасен. Потому что Ланге убирал тех, кто ему мешал. Геринг (этот заслужил, подумал Ханс). Хансен. Канарис. Каждый раз всё происходило чисто. Каждый раз – без следов, которые можно было бы предъявить. А теперь он наверху. Теперь у него будет ещё больше возможностей.

Зейдлиц достал из сейфа тонкую тетрадь. Открыл на последней странице. Старые пометки. Даты. Номера складов. Имена. Вопрос, который он задавал себе не раз: «Кто закрывал глаза?»

Теперь этот вопрос звучал иначе. Теперь он звучал как приговор.

Он должен был придумать что-то. Доказательства. Слабое место. Цепочку, которую нельзя будет оборвать. Он понимал, что ходит по тонкому льду. Один неверный шаг – и он сам исчезнет. Как Хансен. Как другие. Тихо. Без шума. С официальной причиной, которую никто не станет проверять слишком глубоко.

Но останавливаться он не мог.

Он закрыл тетрадь, убрал её обратно в сейф. Запер. Сел снова за стол. Взял очередную сводку. Глаза скользили по строчкам, но мысли были далеко.

Ланге теперь был наверху. Недосягаемый. Сильный. А Зейдлиц оставался просто человеком, которого пока терпят. Пока Ланге не решит, что он опасен.

Он посмотрел на часы. Половина второго. День был в самом разгаре. Впереди ещё много часов. Много бумаг. Много разговоров, в которых нельзя ничем себя выдать. Ланге не любили многие, но Зейдлиц знал, что при попытке выслужиться и спасти себя многие пойдут на подлость.

Зейдлиц взял чистый лист. Написал несколько фраз – обычный рабочий рапорт. Потом остановился. Посмотрел на закрытую дверь.

Он должен был выдержать давление. Должен был ждать удачного момента. И когда-нибудь – найти способ.

Потому что иначе Ланге останется. А он, скорее всего, нет.

Глава 19

Август 1939 года. Токио.

Кэндзи Ямада проснулся в половине шестого. За сёдзи уже брезжил серый свет. Мицуко лежала на боку, рука покоилась на животе, который за прошедший месяц стал ещё круглее. Малыш ощутимо толкался почти каждую ночь, и она часто просыпалась, тихо постанывая. Кэндзи осторожно выскользнул из-под одеяла, надел халат и спустился на кухню.

Он сделал завтрак для себя и Мицуко. Поел без неё. После завтрака он быстро оделся в тёмный костюм и сел в служебный автомобиль. Охрана заняла места. Машина выехала на ещё пустые улицы и через двадцать минут остановилась у здания Канцелярии премьер-министра.

Кэндзи поднялся на второй этаж. Его новый кабинет был просторным, с высокими окнами, выходящими во внутренний двор. Тёмное дерево, тяжёлые кресла, большой стол из полированного красного дерева, на стенах – карты Японии, Кореи, Китая и Тихого океана. В углу стоял сейф, за которым находилась небольшая комната для совещаний с овальным столом на восемь человек. На столе уже лежали папки, аккуратно разложенные секретарём.

Секретарь – молодой чиновник по имени Окада – встал и поклонился.

– Доброе утро, Ямада-сан. Документы на сегодня готовы. Премьер-министр просит зайти к нему в девять.

– Хорошо. Кофе есть?

– Уже заварен.

Кэндзи сел, снял пиджак и принялся за первую папку. За последние недели он понял, что работа главы канцелярии – это не просто чтение бумаг. Это фильтрация. Через его руки проходило всё: проекты указов, запросы министерств, сводки полиции, донесения разведки, кадровые предложения, черновики речей, даже мелкие жалобы префектур. Он должен был решать, что дойдёт до Накамуры, а что можно решить на месте или отправить обратно с пометкой.

Первая трудность – это объём. Раньше, в Бюро информации, он контролировал поток новостей. Теперь он контролировал поток власти. Каждый документ требовал не только прочтения, но и понимания контекста. Экономический доклад о рисовом урожае в Тохоку нельзя было просто подписать. Нужно было знать, как он связан с ценами на импортный рис из Кореи, с настроениями в крестьянских союзах, с позицией министерства финансов. Военный запрос о дополнительном финансировании военно-морских учений нельзя было отложить. Нужно было понять, не скрывается ли за ним попытка флота обойти гражданский контроль.

Кэндзи читал медленно, делая пометки карандашом на полях. Иногда он останавливался и смотрел в окно. Во дворе садовник уже поливал дорожки. Жизнь шла своим чередом, а он сидел здесь, в самом центре государства, и учился видеть то, чего раньше не видел.

В половине девятого Окада вошёл снова.

– Ямада-сан, господин Хасэгава просит принять его на пять минут.

Кэндзи кивнул. Хасэгава появился почти сразу. Раньше он открыто показывал неприязнь. Теперь же улыбался и выражал официальную учтивость.

– Доброе утро, Ямада-сан. Поздравляю с новым кабинетом. Выглядит солидно.

– Спасибо, Хасэгава-сан. Садитесь.

Хасэгава сел, положил на стол тонкую папку.

– Премьер просил передать вам предварительную повестку завтрашнего заседания кабинета. Я уже просмотрел. Есть один пункт по флоту – они просят увеличить ассигнования на модернизацию эсминцев. Министерство финансов против.

Кэндзи открыл папку. Цифры были крупные. Он уже знал, что Накамура не любит резких движений в военных расходах. После чистки милитаристов премьер держал армию и флот на коротком поводке.

– Передайте флоту, что я посмотрю сегодня. Ответ будет к вечеру.

Хасэгава слегка наклонил голову.

– Конечно. И ещё… если позволите. Некоторые министры… немного удивлены вашим назначением. Косуки-сан, например. Он вчера спрашивал, не слишком ли быстро всё произошло.

Кэндзи поднял глаза. Хасэгава всё же не преминул его уколоть.

– Косуки-сан обычно говорил мне прямо, что думал, а теперь шепчется за спиной. Пусть спрашивает у премьера.

Хасэгава улыбнулся ещё шире.

– Разумеется.

Он ушёл. Кэндзи остался один. Он понимал, что Хасэгава кипит внутри. Человек, который годами был правой рукой Накамуры, вдруг оказался формально ниже нового главы канцелярии. Это было больно. Но Хасэгава был умён. Он не станет атаковать в лоб. Он будет ждать.

В девять Кэндзи поднялся к Накамуре. Премьер сидел в своём кабинете в домашнем халате, курил трубку и читал газету.

– Ямада-сан, садитесь. Как Мицуко-сан?

– Хорошо. Уже тяжело ходить, но духом бодра. До родов меньше месяца.

– Отлично. Передавайте привет. Теперь к делу. Я хочу, чтобы вы лично курировали подготовку к осенней сессии парламента. Министры начнут подкидывать свои проекты. Фильтруйте. Мне нужны только те, что укрепляют гражданский контроль и экономику. Военные – только то, что необходимо для обороны. Никаких «великих планов».

Кэндзи кивнул.

– Понял.

Накамура отложил трубку.

– И ещё. Разведка докладывает о странных движениях в Шанхае. Китайцы что-то готовят. Пока неясно. Держите ухо востро. Всё, что касается Китая и Кореи, – идёт через вас.

Кэндзи вернулся в свой кабинет. Теперь он понимал, почему Накамура выбрал именно его. Не только за профессионализм. За способность быстро впитывать новое. За отсутствие старых связей в военных кругах. За то, что он был «чистым» – или почти чистым.

Весь день прошёл в чтении. Кэндзи открывал папку за папкой. Первая – сводка полиции по Токио. Забастовки на текстильных фабриках в Осаке. Слухи о «красных» ячейках в университетах. Он читал и отмечал: раньше такие сводки до него почти не доходили. Теперь он видел, как государство следит за собственными гражданами. Не грубо, как при милитаристах, а методично. Доносы, агентура, перехваты писем. Он помнил, как сам когда-то боялся кэмпэйтай. Теперь он сидел по другую сторону.

Вторая папка – донесения военной разведки. Флот проводил учения близко к Корее. Армия просила разрешения на развёртывание новых частей «на случай беспорядков». Кэндзи делал пометки. Он никогда не был военным. Теперь ему приходилось понимать язык генералов. Что значит «оперативная необходимость». Что стоит за фразой «поддержание стабильности». Он начинал видеть, как тонко балансирует Накамура: держит военных сытыми, но не даёт им реальной власти.

Третья папка – экономические. Министерство финансов предлагало повысить налоги на крупные корпорации. Министерство экономики возражало: это ударит по экспорту. Кэндзи читал цифры и понимал, что за ними стоят живые люди. Заводы, рабочие, семьи. Он вспоминал свои старые статьи в «Асахи», где писал о бедности в деревне. Теперь он мог влиять на решения, которые эту бедность либо уменьшат, либо увеличат.

К обеду у него уже болела голова. Он вызвал Окаду.

– Принесите чай. И вызовите господина Мори из Бюро информации. Мне нужна сводка по прессе за последнюю неделю.

Мори пришёл через полчаса. Старый подчинённый. Он держался уважительно, но в глазах мелькало удивление.

– Ямада-сан… вы совсем изменились. Кабинет, охрана стала огромной…

– Работа. Как дела в Бюро?

Мори доложил. Региональные газеты держат линию. Радиопередачи о сельском хозяйстве идут хорошо. Кэндзи кивал, но мысль уже ушла дальше. Он думал о том, как быстро всё изменилось. Ещё три недели назад он был директором Бюро. Теперь – вторым человеком в государстве. Сибуя, Хасэгава, все министры – всё теперь шло через него. Он представлял, как они обсуждают его за спиной. «Журналист. Выскочка…» Нет.

Вечером, когда солнце уже село, Кэндзи остался один. Он открыл сейф и достал папку, которую Накамура передал лично. Гриф «Совершенно секретно». Внутри – сводка по внешней политике. Япония вела тихие переговоры с Великобританией о торговых льготах. С Соединёнными Штатами – о нефти. С Китаем – о границе. Кэндзи читал и чувствовал, как мир, который он знал, расширяется. Раньше он видел только внутреннюю пропаганду. Теперь он видел, как государство играет в большую игру.

В девять вечера он наконец собрал бумаги, надел пиджак и спустился. Машина ждала. По дороге домой он смотрел на освещённые окна и думал. Судьба несла его вверх слишком быстро. Он не карьерист. Он просто делал свою работу. Но теперь эта работа меняла его. Он начинал видеть государство изнутри – со всеми его тайнами, страхами, компромиссами. И эти тайны уже не отпускали.

Дома Мицуко ждала в гостиной. Она сидела в кресле, держала руку на животе и читала книгу.

– Ты поздно, – сказала она мягко.

– Извини. Много дел.

Он сел рядом, обнял её за плечи.

– Как малыш?

– Хочет, чтобы папа был дома чаще.

Кэндзи улыбнулся.

– Скоро. Когда он родится, я постараюсь быть с вами больше времени.

Они посидели молча. Потом он рассказал ей немного про работу, но без деталей, не выдавая секретов. Мицуко слушала и кивала. Она не спрашивала лишнего. Она просто была рада, что он рядом.

Позже, когда она уже спала, Кэндзи сидел у окна и смотрел на тёмный сад. Август. Через месяц – сентябрь. Родится ребёнок. Начнётся новая жизнь. А за стенами дома было государство, которое теперь держало его крепче, чем когда-либо.

Он закрыл глаза. Завтра снова бумаги. Снова Хасэгава с вежливой улыбкой. Снова Накамура с трубкой. Снова тайны, которые он теперь знал и уже не мог забыть.

* * *

Август 1939 года. Неаполь.

Бертольд фон Кляйн проснулся рано. Он лежал несколько минут неподвижно, слушая, как за стеной ворчит соседский водопровод, потом тихо встал, умылся холодной водой и оделся. В кармане лежал небольшой блокнот с шифрованными пометками. Он пролистал их ещё раз, потом спрятал. Груз ушёл десять дней назад. С тех пор он ждал. Каждый вечер заходил в таверны у порта, слушал разговоры водителей и посредников, иногда играл в карты на небольшие суммы. Никто ничего особенного не говорил. Дон Сальваторе Грасси появлялся редко, кивал издалека и исчезал. Всё шло слишком спокойно.

Утром пятнадцатого августа всё изменилось. Бертольд сидел в маленькой кофейне на углу улицы, пил эспрессо и листал местную газету, когда вошёл Пьетро. Лицо у него было серое, руки слегка дрожали. Он сел напротив, не заказывая ничего.

– Карло… Дон арестован.

Бертольд медленно поставил чашку.

– Когда?

– Сегодня ночью. Карабинеры и люди из полиции. Пришли на склад в восточной части порта, потом к нему домой. Говорят, нашли бумаги. И в одном из ящиков – папку. С его подписью. И несоответствие в накладных. Два ящика не сходились по весу и количеству. Они начали вскрывать всё подряд. Нашли… то, что было внутри.

Бертольд кивнул, сохраняя спокойное выражение.

– И что дальше?

– Его увезли. Спутников тоже. Склад опечатали. Говорят, дело серьёзное. Оружие под гражданским прикрытием. И связи со швейцарцами.

Пьетро побледнел.

– Тебя тоже будут искать. Ты же расписывался. Ты посредник.

Бертольд допил кофе, положил монету на стол и встал.

– Тогда лучше не ждать, пока они придут.

Он вернулся в квартиру быстрым шагом, собрал самое необходимое: документы на имя Карло Бьянки, запасные деньги, чистый блокнот, бритву, смену белья. Всё остальное оставил. Через час после полудня к двери постучали. Он открыл дверь. Стояли двое карабинеров в форме и гражданский в сером костюме.

– Карло Бьянки? – спросил гражданский. – Следуйте с нами. Мы по делу Дона Сальваторе Грасси.

Бертольд не сопротивлялся. Взял шляпу, кивнул и вышел. В участке на Виа Дель Дуомо его провели в небольшую комнату с деревянным столом, двумя стульями и окном, выходившим во двор. Допрашивал тот же гражданский – комиссар по фамилии Руджери, лет пятидесяти, с усталыми глазами и привычкой крутить карандаш между пальцами.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю