Текст книги "Я - Товарищ Сталин 20 (СИ)"
Автор книги: Андрей Цуцаев
Жанр:
Альтернативная история
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)
Глава 14
Июль 1939 года. Токио.
Кэндзи Ямада проснулся чуть раньше обычного. За сёдзи уже светало, воздух в комнате был свежим и чуть влажным после ночного дождя. Мицуко спала на боку, рука лежала на заметно округлившемся животе. За последние недели малыш стал особенно активным, и она иногда просыпалась от сильных толчков. Кэндзи осторожно поднялся, надел халат и спустился на кухню, стараясь не скрипеть половицами.
Он разжёг огонь, поставил воду для чая и начал готовить завтрак. Он нарезал маринованные овощи, залил мисо-суп и поставил чайник. Когда Мицуко спустилась, он уже накрывал на низкий столик.
– Доброе утро, – сказала она, улыбаясь. – А я что-то совсем заспалась.
– Это хорошо. Тебе надо больше отдыхать. Как наш малыш?
Мицуко села, положила ладонь на живот и кивнула.
– Толкается. Наверное, тоже хочет есть вместе с нами.
Они поели.
После завтрака Кэндзи поцеловал её у ворот, сел в служебный автомобиль и поехал в Бюро. Охрана заняла места, и машина быстро выехала на улицу.
В зале совещаний уже собрались руководители отделов. Кэндзи сел во главе длинного стола, разложил перед собой бумаги и начал без лишних предисловий.
– Сегодня у нас поставлены конкретные задачи, которые мы получили от премьер-министра. Мори, доложите о координации с министерством экономики.
Мори встал и коротко рассказал: новые данные по летнему урожаю уже разосланы в региональные редакции, местные газеты начали публиковать материалы в нужном ключе. Кэндзи кивнул.
– Хорошо. Следите, чтобы формулировки оставались едиными. Никаких расхождений между центром и периферией. Если где-то появятся слишком вольные интерпретации – сразу правьте.
Затем он обратился к начальнику отдела радио.
– Передачи о повседневной жизни и успехах в сельском хозяйстве получили положительные отклики. Продолжайте в том же духе, но добавьте больше живых деталей. Не надо сухих цифр. Люди должны чувствовать, что слушают радио, а не просто отчёты бюрократов.
Начальник отдела радио записал указания. Кэндзи перешёл к отделу прессы.
– Региональные газеты в целом держат линию, но в двух-трёх префектурах освещение бюджетных вопросов было слишком расплывчатым. Подготовьте короткие разъяснения и разошлите. Никаких намёков на внутренние разногласия быть не должно.
Он раздал ещё несколько поручений: проверить черновики статей для журналов, согласовать тексты для ближайших радиопередач, подготовить сводку по экономическим публикациям за последнюю неделю. Совещание длилось около сорока минут. Когда все разошлись, Кэндзи поднялся в свой кабинет, снял пиджак и сел за стол.
Он успел просмотреть только первую папку, когда секретарь тихо вошёл и сказал:
– Ямада-сан, звонят из резиденции премьер-министра. Премьер-министр Накамура просит соединить вас.
Кэндзи кивнул. Секретарь соединил линию и вышел. Голос Накамуры прозвучал спокойно и чуть весело:
– Ямада-сан, доброе утро. Могу я попросить вас заехать ко мне сегодня? Ненадолго.
– Конечно, Накамура-сан. Когда удобно?
– Сейчас. Машина уже должна быть готова.
Кэндзи подтвердил, собрал бумаги и спустился. Автомобиль ждал у входа. Охрана заняла места, и через пятнадцать минут они уже подъезжали к резиденции премьер-министра. У ворот охранники тщательно проверили документы и обыскали Кэндзи – это была привычная процедура даже для членов правительства. Его провели по коридору в небольшой кабинет с видом на внутренний двор, где уже зеленели кусты.
Накамура поднялся из-за стола с улыбкой.
– Ямада-сан, садитесь. Рад вас видеть.
Они обменялись поклонами. На столе уже стоял чайный набор. Слуга налил чай и вышел.
– Как у вас дома? – спросил Накамура, беря чашку. – Как чувствует себя Мицуко-сан?
– Спасибо, всё хорошо. Малыш уже заметно шевелится. Через два месяца мы уже станем родителями.
Накамура одобрительно кивнул, отпил чай и слегка подмигнул.
– Я мог бы предложить вам виски, но ещё слишком рано. Утром не пью. Хотя иногда очень хочется.
Кэндзи улыбнулся. Он понимал, что премьер не вызвал его просто так поболтать о погоде и о семье.
– Как дела в Бюро? – продолжил Накамура. – Работа идёт спокойно?
– В принципе да. Сводки приходят вовремя, формулировки выдерживаются, радиопередачи звучат уверенно. Особых проблем нет.
Накамура отставил чашку и посмотрел на него прямо.
– Я очень доволен вашей работой. Именно поэтому и позвал. Вы сейчас на высокой должности, Ямада-сан. Директор Бюро информации – это член правительства, хотя и не министр. Несколько лет назад вы были простым журналистом. А теперь вот здесь.
Кэндзи слегка наклонил голову.
– Да. Я и сам иногда удивляюсь. Никогда не думал, что окажусь на таких вершинах.
Накамура кивнул.
– Я оценил, как вы работаете. Вы способный человек. Вы были хорошим журналистом – я ведь читал ваши статьи ещё когда мы не были знакомы. Знаю, какой вы профессионал. Потом вы были хорошим главным редактором «Асахи». Сейчас вы хороший директор Бюро. Всё, за что вы берётесь всерьёз, у вас получается хорошо.
Кэндзи почувствовал, как в груди стало теплее, и ответил:
– Спасибо, Накамура-сан. Мне даже как-то неловко.
Накамура улыбнулся шире.
– Мне нужны профессионалы. А тут как раз такое дело. Мой глава канцелярии, Хирасава Тоору, попросился на заслуженный отдых. Человеку уже за семьдесят. Я сказал ему: ну что ж, ты большой профессионал, но раз уже хочется отдыхать, то не могу же я тебя держать против воли. – Он коротко рассмеялся. – Я хочу, чтобы вы возглавили мою канцелярию. Уверен, вы прекрасно справитесь.
Кэндзи не поверил своим ушам. В горле пересохло. Он молча налил себе ещё чаю, чтобы скрыть замешательство. Стать главой Канцелярии премьер-министра – это значило быть самым близким человеком Накамуры. Через него будут проходить все документы. Он будет фактически казнить и миловать любых министров, влиять на принятие решений. С виду обычная секретарская должность на самом деле была вторым постом в государстве.
– Я… конечно, очень польщён, – сказал он и замолчал.
Накамура был в весёлом настроении и улыбался.
– Спасибо. Я принимаю это за согласие.
Кэндзи чуть наклонил голову.
– Если честно, это неожиданно. Вы знаете, я по своей натуре не карьерист. Я всегда думал, что до старости буду просто журналистом.
– Я знаю, – ответил Накамура. – Это тоже один из ваших плюсов, за который я вас ценю. Вы подходите ко всему беспристрастно. И главное – вы очень хорошо осваиваете новую информацию. Поэтому быстро войдёте в роль главы канцелярии. Через три дня вы вступите в должность. Я пока попрошу ваших будущих коллег и подчинённых подготовить указ.
Кэндзи встал и раскланялся. Накамура тоже поднялся.
– Да, ещё вот что. Я могу предложить вам резиденцию неподалёку от меня. Вы можете жить там, рядом со мной.
Кэндзи покачал головой.
– Я даже не знаю. Нам с Мицуко нравится наш дом. Через пару месяцев родится малыш, а мы уже всё распланировали и обустроили комнату. Я могу остаться жить у себя или переезд обязателен?
Накамура вновь рассмеялся.
– Нет, конечно можете остаться, если вам хорошо и уютно дома. Просто в резиденции больше места и там удобнее для вашей же безопасности. Но я не настаиваю.
Кэндзи поблагодарил его ещё раз, поклонился и вышел. Слуга проводил его до выхода. Автомобиль ждал у ворот. По дороге обратно в Бюро Кэндзи сидел молча, глядя в окно. Мысли крутились одна за другой.
В кабинете он сел за стол, но сосредоточиться не мог. Судьба сама несла его наверх. Он даже не предпринимал никаких особых усилий. Неужели так бывает? Он думал о Мицуко, о том, как вечером расскажет ей всё. Думал о Таро Сибуе и других министрах. Ещё совсем недавно он был как бы их младшим братом: они – министры, он – статусом ниже. А теперь он будет выше их всех. Подумал о Хасэгаве. Тот был помощником Накамуры и довольно сильным политиком, но даже Хасэгава формально становился теперь ниже него.
А ещё он подумал о своей давней тайне. О советском кураторе, с которым уже довольно давно не общался. Кэндзи казалось, что при Накамуре Япония изменилась. Она перестала быть злом и опасностью, какой была при милитаристах. Он давно понял, что больше не хочет сотрудничать с советской разведкой. Но у них мог быть на него компромат, доказательства сотрудничества. Он отмёл эти мысли. Здесь, в Японии, он сумел избежать давления кэмпэйтай, когда его пытались подмять. И теперь всё складывалось удачным образом само собой. Скоро он станет самым близким человеком к Накамуре, и ничто не будет ему страшно.
Интересно, как скоро Сибуя узнает о его назначении? А Хасэгава? В правительстве слухи распространяются быстро. Впрочем, какая разница.
Кэндзи заставил себя вернуться к бумагам. Он понял, что надо отвлечься, доработать до вечера и потом спокойно обсудить всё за ужином с Мицуко. День ещё не закончился, и работа ждала.
* * *
Июль 1939 года. Неаполь.
Бертольд вышел из своей квартиры ближе к вечеру. Он надел светлый костюм, который уже успел немного выцвести от солнца, но всё ещё выглядел прилично, и направился в район Санта-Лючия. Раз в неделю, иногда чуть реже, он возвращался в дом с зелёной дверью.
Он постучал условным стуком. Дверь открыл крепкий мужчина в тёмной рубашке, кивнул коротко и пропустил внутрь. Зал уже заполнился людьми. Кто-то сидел за картами, кто-то стоял у шкафа с бутылками, переговариваясь вполголоса. Бертольд поздоровался с несколькими знакомыми, кивнул Винченцо, который сидел за дальним столом, и занял место за одним из средних. Колода была из сорока листов, без восьмёрок, девяток и десяток. По три карты каждому, четыре на стол. Ставки – пять лир, иногда семь.
Он играл спокойно, без спешки. Брал карты осторожно, иногда уступал, иногда забирал. В первом круге захватил семёрку и тройку, набрал немного очков. Во втором объявил скопу, очистив стол, и собрал монеты. Соседи кивали с пониманием. Один из них, молодой посредник по хлопку, сказал:
– Сегодня удача благоволит тебе, Карло. Видно, месяц будет получше предыдущего.
Бертольд пожал плечами.
– Бывает, что везёт. После задержек с поставками приятно хоть немного деньжат вернуть.
Он пил граппу маленькими глотками, поддерживая видимость обычного вечера. Разговоры шли о делах. Бертольд слушал, иногда вставлял короткие реплики, но больше сосредоточивался на картах. Через час за столом осталось трое. Он выиграл два круга подряд, собрав несколько семёрок. Стопка монет перед ним выросла, но он не радовался громко. Просто кивнул и продолжил игру.
Вскоре в зал вошёл Дон Сальваторе Грасси. С ним были те же двое спутников, что обычно его сопровождали. Дон сел за соседний стол, поздоровался коротко, заказал граппу и взял карты. Игра там шла своим чередом. Бертольд видел краем глаза, как Дон спокойно собирал очки, иногда проигрывал. За столом Бертольда игроки постепенно выбывали. Остались двое – он и Винченцо. Они сыграли ещё несколько кругов. Бертольд захватил почти все карты в одном из раундов, объявил скопу. Винченцо покачал головой и отдал монеты.
– Хорошо играешь сегодня. Мне с тобой точно не тягаться.
Бертольд собрал выигрыш – небольшую, но заметную сумму – и отодвинул карты.
– На сегодня достаточно. Месяц выдался не самым худшим, но и не самым лёгким. Лучше остановиться, пока удача не отвернулась.
Он встал, кивнул оставшимся и отошёл к шкафу с бутылками. Заказал ещё один маленький стакан граппы, выпил медленно и стоял, глядя в зал. Дон Сальваторе тоже закончил игру. Он отложил карты, собрал оставшиеся монеты и кивнул одному из спутников. Тот подошёл к Бертольду.
– Дон хочет сказать пару слов. Наедине.
Бертольд кивнул и прошёл за спутником в небольшой боковой закуток, где стоял столик и два стула. Дон уже сидел там, бокал стоял перед ним. Он указал на свободный стул.
– Садись, Карло. Надо немного поговорить.
Бертольд сел. Дон говорил тихо, почти не повышая голоса.
– Через четыре дня придёт груз. Очень важный. Его будет много. Ящики под гражданскими накладными, как обычно. Надеюсь, всё пройдёт как всегда. Ты получишь хорошие отступные. Лучше, чем прежде.
Бертольд кивнул.
– Понял. Бумаги будут чистыми?
– Да. Пьетро принесёт тебе копии заранее. Ты проверишь, распишешься, проследишь погрузку. Дальше – всё как всегда. Без лишних глаз и без вопросов.
– Хорошо.
Дон допил граппу, кивнул и поднялся.
– Приходи, когда скажут. И держи язык за зубами.
Он вышел, спутники последовали за ним. Бертольд остался ещё несколько минут, пересчитал монеты, потом спустился по лестнице и тоже вышел на улицу. Он поймал такси и направился домой. В квартире запер дверь, зажёг лампу и сел за стол. Записал в блокнот шифром: четыре дня, важный груз, большой объём, гражданское прикрытие. Потом потушил лампу и лёг. Спал недолго.
Около двух часов ночи он тихо встал, оделся в тёмную одежду и вышел. Двор был пуст. Он прошёл боковыми переулками до старого склада у железнодорожной ветки. В тайнике лежал передатчик. Бертольд быстро собрал антенну, настроил частоту, включил питание. Код был коротким. Он передал: важный груз через четыре дня, большой объём, маршрут прежний, характер – оружие под гражданским прикрытием, посредник – он сам. Попросил указания.
Ответ пришёл не сразу. Было длинное сообщение. Бертольд слушал внимательно, записывая ключевые слова на клочке бумаги, который потом уничтожит. Когда передача закончилась, он отправил короткий сигнал подтверждения: понял. Разобрал передатчик, спрятал в тайник и тем же путём вернулся домой. На улицах было тихо. Он вошёл во двор, поднялся по лестнице, тихо закрыл дверь. Умылся, лёг и закрыл глаза.
На следующий день Бертольд вышел ближе к полудню. Он прошёл пешком до небольшой таверны у Виа Толедо, где иногда останавливались водители и портовые посредники. Внутри было прохладно, пахло вином и жареной рыбой. За дальним столом сидел Луиджи – невысокий, крепкий мужчина лет сорока, с обветренным лицом и руками, привыкшими к рулю. Он часто играл в карты и проигрывал больше, чем следовало. У него была жена и четверо детей. Бертольд знал это. Луиджи иногда возил для него небольшие партии – ткани, масло, иногда ящики с образцами. Платил Бертольд всегда вовремя и чуть выше обычного.
Бертольд сел напротив.
– Как дела, Луиджи?
Тот поднял глаза, кивнул.
– Живём. Работа есть, но мало. Жена ворчит вечно. Говорит, денег не хватает. Четверо ртов, понимаешь.
– Но все живы-здоровы?
– Да. Только она… Ну, сама знаешь.
Бертольд кивнул, заказал два стакана вина.
– Есть одно дело. Я готов неплохо заплатить.
Луиджи оживился.
– С тобой я всегда готов работать. Ты платишь хорошо. Что нужно?
Бертольд понизил голос.
– Скоро прибудет одна партия с товаром, которую я отправлю от Дона Грасси. Если вдруг что-то случится с этой партией – ты скажешь, что сам дон перед отправкой приезжал и лично проверял ящики. И что он сказал тебе: «Это моё, смотри, чтобы дошло». Ты понял?
Луиджи немного помолчал, перебирая пальцами край скатерти.
– Дон… лично?
– Да. Ты просто скажешь эти слова. Больше ничего.
Луиджи нахмурился.
– А если…
Бертольд достал из кармана небольшой свёрток, положил на стол и подвинул к нему.
– Не бойся. Всё пройдёт хорошо. Просто скажешь, и больше никто тебя дёргать не будет. Деньги даю прямо сейчас. Остальное – потом, если понадобится.
Луиджи посмотрел на свёрток, потом на Бертольда. Взял медленно, сунул во внутренний карман.
– Понял. Скажу. Как ты и сказал.
– Хорошо. И никому больше ни слова.
Луиджи кивнул. Они допили вино. Бертольд встал, кивнул на прощание и вышел. На улице было жарко. Он направился к порту, потом к своей квартире. Вечером записал в блокнот: Луиджи согласен. Готов подтвердить.
Через день на склад в восточной части порта начали прибывать ящики. Их привозили на телегах, разгружали аккуратно, ставили в ряд. По бумагам – это было промышленное оборудование, запчасти, текстиль, масло. На деле – оружие, аккуратно упакованное в деревянные ящики под гражданскими наименованиями. Бертольд приехал утром. Пьетро уже был на месте. Рабочие вскрывали некоторые ящики для проверки, потом снова заколачивали. Бертольд ходил между рядами, проверял номера, смотрел бумаги.
Он намеренно в одной сопроводительной накладной указал чуть другое количество ящиков и немного другой вес. Не сильно – на два ящика меньше и на несколько десятков килограммов. Достаточно, чтобы при проверке таможенники или полиция обратили внимание именно на эту партию и начали вскрывать более тщательно. Он сделал это спокойно, будто исправляя ошибку переписчика. Пьетро ничего не заметил.
Потом Бертольд подошёл к одному из больших ящиков, который стоял чуть в стороне. Рабочие отошли за другими. Он быстро открыл крышку, засунул внутрь папку с документами. Бумаги были не идеально чистыми и не слишком новыми – чуть мятые, с пятнами, как будто реально валялись среди дел. В папке лежала короткая ведомость с пометками Дона – сумма, дата, пометка «для швейцарцев», личная подпись и характерный росчерк. Бертольд закрыл крышку, поправил пломбу и отошёл. Теперь всё было готово. Дон при всём желании уже не выйдет сухим из воды.
Он ещё раз проверил остальные бумаги, кивнул Пьетро и ушёл. Вечером в квартире он сидел за столом, перечитывая записи. Груз большой. Через два дня – отправка. Всё должно пройти как обычно. Только на этот раз – нет.
День отправки выдался ясным. Солнце уже к восьми сильно пригревало. Бертольд пришёл на склад к девяти. Рабочие уже готовили ящики к погрузке. Пьетро стоял рядом, наблюдая. Дон Сальваторе появился ненадолго – кивнул, спросил коротко, всё ли в порядке. Бертольд ответил:
– Всё отлично. Бумаги чистые, номера сходятся. Можно грузить.
Дон кивнул и уехал. Бертольд остался. Он расписывался везде, где требовалось: в накладных, в приёмных актах, в списках. Смотрел, как краны поднимают ящики на борт небольшого грузового судна. Всё шло без задержек. К полудню судно отошло от причала. Пьетро кивнул ему на прощание. Бертольд ещё несколько минут оставался на набережной, потом направился в кабак недалеко от порта.
Внутри было прохладно. Он сел за дальний стол, заказал бутылку красного. Пил медленно, глядя в окно. Думал о том, что дни Дона Сальваторе Грасси сочтены. Груз ушёл. В одной из накладных – ошибка, которая привлечёт внимание. В одном из ящиков – папка с его подписью и пометками. Луиджи, если понадобится, подтвердит, что Дон лично проверял груз и говорил: «Это моё, смотри, чтобы дошло». Теперь оставалось ждать. Бертольд допил вино, заплатил и вышел. Он поймал такси и направился домой. В квартире запер дверь, сел за стол и закрыл глаза. Скоро всё начнётся. А пока оставалось только ждать.
Глава 15
Июль 1939 года близился к концу, но жара в Вашингтоне не думала сдаваться. К вечеру температура чуть спадала, и становилось легче.
Эверетт Хейл приехал к отелю «Мейфлауэр» за двадцать минут до официального открытия выставки. Он специально выбрал маршрут через более тихие улицы, чтобы не застрять в пробке у Белого дома. «Паккард» остановился у подъезда, швейцар в красной ливрее уже протянул руку к дверце. Хейл вышел, поправил галстук, почувствовал, как под воротничком собирается испарина, и вошёл в прохладный холл.
Выставка советского искусства и культуры была устроена в двух больших залах на втором этаже. Организаторы постарались придать мероприятию солидность. На стенах висели репродукции и оригиналы: широкие полотна социалистического реализма, портреты рабочих с молотками и крестьян с серпами, индустриальные пейзажи с доменными печами, несколько работ более раннего периода. В витринах лежали книги, фарфор, образцы тканей, деревянные игрушки. В углу играл небольшой оркестр.
Людей было много. Дипломаты, чиновники, журналисты, несколько сенаторов, жёны и дочери тех, кто считал своим долгом появляться на подобных вечерах. Мужчины почти все в тёмных костюмах из тонкой шерсти или тропического габардина, белые рубашки с накрахмаленными воротничками, галстуки в полоску или с мелким геометрическим узором. Некоторые носили лёгкие летние пиджаки светло-серого или бежевого цвета. Женщины – в платьях с широкими плечами и узкими юбками, в лёгких шифоновых платьях пастельных тонов, в белых перчатках до локтя. Причёски – мягкие волны, уложенные у висков, иногда с лёгкой вуалью. В воздухе смешивались запахи духов, табака, воска для паркета и едва уловимый аромат кофе из соседнего буфета.
Хейл сразу заметил нескольких своих. У колонны стоял Чарльз Уитмор из Отдела Западной Европы – полный, с румяным лицом и вечной улыбкой человека, который знает все сплетни города. Рядом с ним – молодой второй секретарь из британского посольства, высокий блондин в идеально сидящем костюме. Чуть дальше, у стены с портретами шахтёров, собралась небольшая группа из французской миссии. Они говорили тихо, жестикулируя, и время от времени переглядывались с американцами.
Хейл взял с подноса бокал холодного шампанского и подошёл к Уитмору.
– Эверетт, ты всё-таки пришёл, – сказал тот, пожимая руку. – Я думал, ты сегодня с бумагами до полуночи.
– Бумаги подождут. Выставка обещала быть любопытной.
Уитмор кивнул в сторону залов.
– Любопытной – мягко сказано. Русские явно хотят показать, что у них есть не только танки и заводы.
Они посмеялись. Разговор перешёл на обычные темы: кто из сенаторов сегодня появится, как долго продлится жара, что нового в корреспонденции из Лондона. Хейл слушал, кивал, иногда вставлял короткие замечания.
Через четверть часа он отошёл и направился к группе у дальнего зала. Там стояли двое итальянцев и один голландец. Разговор шёл о живописи. Итальянец – худощавый человек с седеющими висками – утверждал, что современное советское искусство слишком прямолинейно, что в нём нет той тайны, которая есть у старых мастеров. Голландец возражал, что прямолинейность – это честность эпохи. Хейл вмешался мягко, сказал несколько слов о том, как американские художники тоже ищут баланс между реализмом и формой. Его слушали вежливо. Через несколько минут разговор прекратился, и каждый пошёл своей дорогой.
Он уже собирался подойти к стенду с книгами, когда услышал голос за спиной – спокойный, чуть низкий, с безупречным американским произношением, без малейшего акцента.
– Простите… вы не мистер Хейл из Государственного департамента?
Хейл обернулся.
Перед ним стоял мужчина лет тридцати шести, среднего роста, с плотной фигурой. Тёмные волосы, зачёсанные назад с лёгкой волной, высокий лоб, правильные, почти классические черты лица. Глаза серо-зелёные, внимательные, чуть прищуренные. Тонкие губы, едва заметная улыбка. Он был одет в тёмно-синий костюм отличного покроя, белую рубашку и галстук с мелким серебристым узором. На руке – простые, но хорошие часы. Всё в нём выглядело так, будто он вырос не в Москве, а где-нибудь на Лонг-Айленде или в Бостоне, в доме с библиотекой и теннисным кортом.
– Да, – ответил Хейл. – А вы…
– Юрий Константинович Разумовский. Второй секретарь посольства СССР. Очень приятно.
Они пожали руки. Рукопожатие у Разумовского было крепким, уверенным, но без лишней силы.
– Я видел вашу фамилию в списке гостей, – продолжил он. – И подумал, что человек, который занимается Восточной Европой, может найти здесь что-то интересное. Хотя, признаюсь, большая часть экспонатов – скорее пропаганда, чем искусство в чистом виде.
Хейл улыбнулся.
– Вы говорите об этом довольно откровенно для дипломата.
– А зачем притворяться? Мы же не на приёме в Кремле. Здесь, в Вашингтоне, можно позволить себе чуть больше честности. По крайней мере, в разговоре об искусстве.
Они медленно пошли вдоль стены. Разумовский остановился перед большим полотном, изображавшим строительство метро.
– Вот, например. Технически – очень сильно. Свет, перспектива, движение. Но посмотрите на лица. Все они одинаково счастливы. Как будто художник получил указание: «Радость обязательна». А теперь сравните с вашими американскими реалистами тридцатых. С тем же Хоппером. У него одиночество. Пустые улицы. Люди, которые сидят в кафе и смотрят в никуда. И это тоже правда. Просто другая.
Хейл кивнул.
– Хоппер умеет показать тишину. А у вас… у вас всё торжественно. Даже когда на картине ночь.
– Именно. Мы пока не научились создавать атмосферу тишины. Может, и не хотим. Эпоха такая.
Они перешли к следующему залу. Там висели работы более раннего периода – несколько осторожных полотен с элементами импрессионизма, портреты актёров и писателей. Разумовский остановился у небольшого портрета женщины в белом платье.
– Это уже другое. Здесь ещё чувствуется дыхание двадцатых. До того, как всё стало… официальным. Знаете, что меня всегда удивляло в американском искусстве? У вас есть этот странный баланс. С одной стороны – коммерция, реклама, Голливуд. С другой – совершенно безумные эксперименты. А у нас… у нас пока только один разрешённый путь.
Хейл посмотрел на него с интересом.
– Вы очень хорошо ориентируетесь в американской живописи.
– Я жил здесь достаточно долго, чтобы научиться. И, признаюсь, мне это нравится. Особенно джаз. И ваши писатели. Фолкнер, Хемингуэй… Хотя Хемингуэй иногда слишком прямолинеен. Как наши плакаты, только наоборот.
Они оба рассмеялись. Смех получился лёгкий, настоящий.
Разговор шёл дальше – о театре, о кино, о том, как в разных странах изображают войну и мир. Разумовский говорил свободно, без малейшего напряжения. Он цитировал американских критиков, вспоминал выставки в Нью-Йорке, сравнивал советский балет с тем, что видел в Метрополитен-опере. Иногда бросал короткие, очень точные замечания, от которых Хейл невольно улыбался. В какой-то момент Разумовский рассказал анекдот про нью-йоркского коллекционера, который купил картину, не заметив, что она висит вверх ногами. Шутка была чисто американская, с правильным ритмом и правильной паузой. Хейл рассмеялся уже от души.
– Вы говорите по-английски лучше многих моих коллег, – сказал он.
– Спасибо. Я старался. Когда живёшь в чужой стране, язык – это не просто инструмент. Это возможность проникнуться менталитетом народа.
Они остановились у окна. За стеклом мерцали огни города. В зале становилось шумнее – подошли новые гости, где-то звякали бокалы, оркестр перешёл на более весёлую мелодию.
Хейл чувствовал странную лёгкость. Обычно на таких приёмах он говорил по необходимости, считал минуты, думал о том, сколько ещё нужно пробыть, чтобы это выглядело прилично. Сейчас время текло иначе. Разумовский был умён, наблюдателен, говорил без лишней патетики. И – что важнее всего – он явно понимал больше, чем говорил. Хейл это чувствовал. Он давно научился распознавать людей, которые держат что-то в резерве.
Он сам пришёл сюда не только из любопытства. Уже несколько месяцев он искал… возможность. Не прямо, не грубо. Просто возможность. Деньги утекали слишком быстро. Долги на скачках, счета, Вивиан, дом, жена, дети. Пятьсот семьдесят долларов в месяц выглядели солидно только на бумаге. В реальности они превращались в дыру, которую невозможно было заткнуть. И если кто-то из советских… если кто-то мог предложить другой путь…
Он не произнёс этого вслух. Но интерес был. И Разумовский, кажется, этот интерес заметил. Только никак не показал. Он продолжал говорить об искусстве, иногда бросал взгляд в сторону, кивал знакомым, но ни разу не дал понять, что он что-то чувствует.
– Знаете, – сказал Хейл после небольшой паузы, – мне всегда казалось, что искусство – это последнее место, где ещё можно быть честным. Даже когда вокруг всё становится… официальным.
Разумовский кивнул.
– Возможно. Или это последнее место, где ещё можно притворяться, что ты честен. Зависит от точки зрения.
Они переглянулись.
Через несколько минут к ним подошла женщина из французской миссии – высокая, в серебристом платье, с приятным акцентом. Она обратилась к Разумовскому по какому-то делу, связанному с завтрашним приёмом. Он вежливо извинился перед Хейлом, обменялся несколькими фразами по-французски и отошёл.
Хейл остался один. Он взял новый бокал шампанского и медленно прошёл вдоль стены, уже почти не глядя на картины. В голове всё ещё звучал голос Разумовского – ровный, точный, с правильными американскими интонациями. Человек, который мог так говорить, который так легко понимал чужие шутки и чужие недосказанности, явно умел гораздо больше, чем просто представлять свою страну на приёмах.
Хейл пробыл на выставке ещё около часа. Поговорил с двумя коллегами из Государственного департамента, обменялся любезностями с послом одной из южноамериканских республик, выслушал длинный монолог журналиста о том, как советская пропаганда становится всё изощрённее. Всё это было привычно, почти автоматически. Настоящий разговор уже закончился.
Когда он вышел из отеля, на улице уже совсем стемнело. Он сел в «Паккард», завёл мотор и поехал в сторону Джорджтауна.
Дорога была почти пустой. Фонари отбрасывали длинные жёлтые пятна на асфальт. Хейл ехал медленно, одной рукой на руле, другой опираясь на открытое окно. Ветер слегка трепал волосы.
Он думал о Разумовском.
Хейл не строил планов. Он просто позволил этой мысли существовать. Встретиться ещё раз. Не на приёме. Где-нибудь, где тише. Поговорить… о чём-нибудь ещё. О литературе. О политике. О том, как устроен мир, когда смотришь на него с двух сторон одновременно.
Огни Джорджтауна уже были впереди. Дом ждал. Жена, возможно, ещё не спала.
Но сейчас, в тёмной машине, между двумя точками своего обычного маршрута, Эверетт Хейл впервые за долгое время почувствовал нечто похожее на интерес. Не к искусству. Не к дипломатии. К возможности жить иначе.
Он прибавил газу и поехал дальше.
* * *
Август 1939 года. Аддис-Абеба.
Генерал-майор Витторио ди Санголетто сидел в своём кабинете в императорском дворце – том самом, который когда-то принадлежал негусу, – и перечитывал короткую записку, принесённую утром ординарцем.
Бумага была обычной, сероватой, текст написан ровным, почти каллиграфическим почерком:
«Генерал, если у Вас найдётся час сегодня после полудня – буду рад видеть Вас у себя. Виа Рома, 14, второй этаж. Приезжайте один. М. Беллини».
Витторио отложил записку, потёр переносицу и посмотрел в окно. За стеклом раскинулся город, который он уже давно называл своим. Пыльные улицы, глинобитные дома, редкие каменные особняки колониальной администрации, минареты и кресты, смешавшиеся в одном мареве. Он подумал о Беллини с долины Аваша – спокойный голос, сильные руки с мозолями, серые глаза, в которых не было ни подобострастия, ни вызова. Тогда, у костра, этот человек показался ему просто ещё одним итальянцем, уставшим от Европы и решившим искать удачу в Африке. Теперь же записка лежала на столе, и что-то в её тоне заставило генерала насторожиться.




























