Текст книги "Сорок третий 3 (СИ)"

Автор книги: Андрей Земляной

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Глава 10

Полковые соревнования неожиданно для всех, кроме старших офицеров, привлекли внимание прессы. В какой‑то момент стало ясно, что дело уже вышло за рамки внутренней затеи: в штаб корпуса пришёл запрос из военного министерства, а оттуда, по своим каналам, ‑ и в редакции крупных столичных изданий.

По согласованию с командиром Корпуса и самим военным министром, в первые дни зимогляда в части появились съёмочные группы, и не только официальные армейские хроникёры, аккуратно работающие по утверждённому списку объектов, но и отдельные личности без явных опознавательных знаков.

Они двигались по территории без всякого сопровождения, лишь иногда предъявляя какие‑то бумаги дежурным у КПП, а после засовывали свой нос везде, куда их пускали, а там, где их видеть не желали, встали вооружённые посты.

Но в остальном у журналистов имелся почти полный доступ. Кухня с котлами, паром и грохотом крышек, учебные классы, с досками где мелом выводили тактические схемы взаимодействия на местности, тренировочные залы, где солдаты с потемневшими от напряжения лицами тянулись на перекладинах и били по мишеням и даже комнаты отдыха, с играми на столах и горячим солго в автомате.

Везде можно было встретить пытливые журналистские лица с микрофонами а рядом оператора с громоздкой камерой дальногляда.

К счастью, собственно камеры по-прежнему оставались неудобными и тяжёлыми устройствами длиной в тридцать-сорок сантиметров и весом порядка десяти килограммов, с массивными блоками накопителей и аккумуляторов, а стало быть команда с такой штукой на плече заметна издалека.

Опытные егеря, назначенные в скрытое сопровождение, отслеживали их заранее: по характерной походке оператора, по блеску линз, по неуклюжим попыткам репортёров сделать «непостановочный кадр». Поэтому журналисты, как правило, двигались в безлюдном пространстве, где не могли случайно снять того, чего показывать нельзя.

Если же какая‑нибудь слишком ретивая съёмочная группа приближалась к реальному делу, пара «случайных» сержантов мягко, но настойчиво перенаправляла их в сторону.

‑ Тут сейчас идёт обработка секретных данных, господа. Пройдите лучше в спортзал, там как раз началась тренировка.

Ардор не бегал от журналистов. Он считал бегство, и в буквальном, и в переносном смысле унизительным для офицера.

Когда к нему подходили с вопросами, он останавливался, выслушивал до конца, иногда просил повторить формулировку, если та была особенно витиеватой, и вполне спокойно и обстоятельно отвечал на всё, что не касалось военных секретов.

‑ Нет, военнослужащие до уровня старшего сержанта не имеют свободного выхода в город, ‑ ровным голосом пояснял он, глядя прямо в глазок камеры. ‑ Но в случае необходимости и при наличии у них свободного времени получают увольнительные на срок, определённый командиром роты.

‑ Нет, военнослужащий не офицерского звания не может носить гражданскую одежду, ‑ выдержанно поправлял он очередного остряка с блокнотом. ‑ А для офицеров подобное не приветствуется, хотя и не запрещено прямо. Мы всё-таки на службе, а не на модном показе. Да, баллы боевой эффективности могут расходоваться военнослужащим по его личному усмотрению, ‑ он терпеливо загибал пальцы, ‑ либо на увеличение дней отпуска, либо на сокращение срока службы по контракту, либо на увеличение денежного содержания в пределах, определённых уставом…

Он объяснял, как живёт армия: распорядок дня, система поощрений, почему в казармах висят те или иные приказы, откуда берутся слухи о «сверхсекретных» частях и чем на самом деле занимаются роты, о которых никто не пишет.

Порой вокруг Ардора выстраивались целые гроздья журналистов, словно он внезапно проводил полноценную пресс‑конференцию. Микрофоны тянулись вперёд, камеры тихо урчали, фиксируя каждое слово, а за их спинами маячили лица тех, кто явно интересовался не только спортом, но и политическим фоном.

Граф не делал из этого шоу. Он не любил позы и заранее заготовленные пафосные речи. Ответив на несколько вопросов подряд, он вежливо, но твёрдо извинялся:

‑ Господа, служба не ждёт. Остальные вопросы, если нужно, через пресс‑офицера.

И шёл по своим делам ‑ на плац, в штаб, в оружейную ‑ оставляя репортёров перешёптываться и лихорадочно проверять записи.

Соревнования начались с учебной тревоги. Сирена завыла ещё до рассвета, тоненько, противно, пробирая до костей. В казарме, где только что ещё шумно сопели и переворачивались на бок, в одну секунду поднялся гул: койки заскрипели, ремни звякнули о пряжки, сапоги загрохотали по дощатому полу.

По легенде егеря поднимались по боевой тревоге, совершали пеший марш и вступали в условный бой, у каждой роты своя вводная, своя маленькая война. Ардору достался штурм укреплённого пункта ‑ классика жанра, но от этого не легче.

Марш прошёл без сюрпризов: подваленная снегом дорога, пара контрольных точек посредников, оценка строя, темпа, дисциплины. Рота держалась ровно, без санитарных потерь и отставших, что само по себе стало неплохим началом.

Укрепрайон, выделенный для штурма, представлял собой аккуратный полигонный ДОТ с бетонными куполами, огневыми точками и имитацией крытой траншейной системы. На бумаге ‑ «укреплённый пункт средней степени защищённости». В реальности ‑ весьма недёшевое строение, которое инженеры полка берегли и чинили после каждых учений.

Ардору приказали использовать при штурме штатное техноэфирное вооружение. В контейнере из рыжего бакелита лежало устройство, знакомое ему лишь по картинкам из наставления: «Огненное ядро», переносной техноэфирный разрядник для поражения долговременных огневых точек.

‑ Прекрасно, ‑ только и подумал он, распечатывая пломбы. ‑ Сейчас ещё это сломается у меня в руках, и будем брать в лоб, как деды.

Без лишних сомнений и без привычной для большинства офицеров брезгливости к техномагии, он распаковал контейнер, проверил серийный номер, сверил его с маршрутным листом и, опустившись на одно колено за маленькой горкой, начал приводить устройство в рабочее состояние.

Тяжёлая, чуть неуклюжая штуковина, похожая на раскормленную ракетницу, легла в ладонь рукояткой, упираясь в плечо упором.

Ардор сдвинул шторку контрольного окна, и убедившись в полном заряде накопителя, опустил рычаг предохранителя и включив заполнение конденсатора разрядника, прижал кнопку пуска. Именно так это выглядело в «Наставлении по использованию боевых техноэфирных устройств в частях и соединениях Егерского Корпуса», где на тридцати страницах подробно, с картинками, рассказывалось, что, куда и в какой последовательности крутить.

На бумаге всё выглядело просто.

В реальности, когда палец уже утопил кнопку, наступила короткая, вязкая пауза. Ничего не происходило.

Внутри устройства, по идее, в этот момент эфир должен был вытекая из накопителя, собираться в пространственном конденсаторе и на это инструкция отводила пару секунд задержки. Но когда ты лежишь под свинцовым небом учебного полигона, а впереди у тебя цель, пауза в две секунды кажется вечностью.

Ардор воспринял её как сбой.

‑ Да бей уже, сука, ‑ терпеливо, но зло выдохнул он про себя.

И, словно дёрнув невидимую внутреннюю струну, выплеснул в устройство облако собственной эфирной энергии.

Сгусток, невидимый глазом, но ощутимый для всякого, кто, когда‑либо пользовался внутренним каналом, ударил в техноэфирный разрядник. Тот, к такому не предназначенный, послушно впитал всё, что в него влили и на короткий миг внутри «Огненного ядра» совпали две волны ‑ штатная, из накопителя, и дикая, из живого проводника.

Разрядник, не рассчитанный на подобную щедрость, начал разрушаться, и, ломаясь, выдал импульс в десятки раз сильнее того, на который был спроектирован.

Снаружи это выглядело просто.

Мелкая, почти игрушечная огненная струя, толщиной с палец, вылетела из жерла оружия и мелькнула в утренних сумерках алой строчкой. В полёте она росла, набирая массу и плотность, как снеговой ком с горы, только из огня и к тому моменту, как она достигла цели, выглядела шаром диаметром около метра.

Он врезался в бронещиток головного ДОТа, прожигая не столько взрывом, сколько плотным, вязким жаром, ударившим по бетону и металлу, словно по жидкому маслу. Щиток, рассчитанный на удержание стандартного заряда, брызнул огненными искрами, и огненный шар ворвался внутрь, разрывая укрепление изнутри.

Следующая секунда превратила аккуратное полигонное строение в фонтан огня и осколков бетона. Обломки брони, куски арматуры и строительного раствора полетели во все стороны; имитационные мишени внутри ДОТа вспыхнули, словно сухая щепа. Там, где минуту назад стояло «учебное долговременное сооружение», осталась дымящаяся куча строительного мусора с торчащими в небо, разогнутыми рёбрами арматуры.

Такого эффекта не ожидал никто.

Ни посредник, двигавшийся вместе с ротой с момента выхода из казармы, отмечая в блокноте каждый шаг и каждое нарушение, ни наблюдатели от штаба полка, сидевшие в стороне с дальноглядными камерами и уже приготовившиеся фиксировать «стандартный штурм укреплённого пункта». И уж тем более старшие офицеры Корпуса, наблюдавшие за ходом учений с командного пункта, где на стене висел большой тактический планшет с отмеченными маркерами рот.

На планшете рядом с условным значком ДОТа вспыхнула отметка «уничтожено» ‑ почти одновременно с тем, как до командного пункта донёсся глухой гул взрыва, и ударная волна чуть дрогнула в стёклах.

Полковые начальники поначалу задумались, а затем, почти хором, начали было говорить об аннулировании результата, и о неисправности прибора, превышении допустимой мощности что наверняка стало следствием нарушением инструкции.

Кто‑то из штабных уже прикидывал на ходу формулировку, чтобы вычеркнуть результаты и заставить повторить выход, но представитель Корпуса, невысокий полковник с тонкими сухими губами, не глядя вытащил из планшета залоснившийся от использования том и, едва бросив взгляд открыл на нужной странице и ткнул их носом в «Правила учений и иных мероприятий Корпуса Егерей».

‑ «В случае поражения учебной цели любым из штатно допущенных к применению на учениях средств, при отсутствии прямого нарушения инструкции по технике безопасности, результат поражения цели засчитывается вне зависимости от характера действия средства».

Полковые пожали плечами. Формально возразить было нечего, а по факту ещё и страшновато. И в строчке итогового протокола, аккуратно выведенной писарской рукой, появилась сухая запись:

«Время выполнения итогового задания учений ‑ 5 секунд».

Где‑то в других местах, в более благополучных, строевых частях, такая запись вызвала бы бурю. Споры, рапорты, требования всё переиграть, комиссию, внеплановую проверку боеприпасов. Здесь же отцы‑командиры только переглянулись, обменявшись парой коротких фраз в курилке.

‑ Ну повезло старлею, чего уж. Не в первый раз, к слову.

Формулировки, полковых магов, не вошедшие не в протокол, звучали просто. «Сломанный прибор не взорвался, а выдал импульс, решивший вопрос самым кардинальным образом. Так ему и дальше пусть везёт, потому как в противном случае, им всем было бы очень плохо, а графу уже всё равно».

Дело осложнялось ещё и тем, что большинство офицеров вообще предпочитало техномагическими устройствами не пользоваться. Не из-за суеверий, а по причине сугубо практической. Делались эти штуки не так чтобы «На века», сроки годности короткие, ремонт дорогой, а списывать их та ещё головная боль.

Стоило техномагическому оружию треснуть при транспортировке или перестать подавать признаки жизни в бою и офицера начинали гонять по комиссиям, доказывая, что ты не разбил его прикладом об камень, не продал направо, не утаил. В худшем случае приходилось компенсировать стоимость из собственного кармана, потому что «служебной необходимости в применении не установлено».

В результате большинство подобных устройств лежало в ротных оружейках под тремя замками, аккуратно учтённое, покрываясь ровным слоем пыли, а на ежеквартальных проверках интенданты любовались их идеальным состоянием: ни царапинки, ни скола.

И только сейчас, когда один такой пыльный экземпляр превратил укреплённый ДОТ в воронку за пять секунд, кое-кто наверху задумался, что, возможно, не зря в наставлениях всё ещё имелись десятки страниц по их применению.

В личном зачёте, Ардор вполне ожидаемо занял первое место, положив в финале турнира по рукопашному бою командира разведроты, а на полосе препятствий обогнав замкомандира полка по физо на целых пять секунд.

Но и парни из роты тоже выложились на все сто процентов заняв общекомандное третье место.

Но у соревнований, кроме всеми декларируемых, имелась куда более приземлённая и важная цель чем выяснение у кого бицепс толще.

Полк переформировывали в бригаду ударного состава в шесть тысяч человек, вбирая в себя один из егерских полков стандартного штата в тысячу сто военнослужащих, и частично переформировывая несколько отдельных батальонов.

Всех будущих военнослужащих бригады переаттестовывали, и многие уже лишились должности поступив в распоряжение кадровой службы Корпуса, а кое-кто и военного министерства, потеряв право на егерский берет.

Оснований для таких кадровых решений было много, но главный заключался в том, что командиры хотели видеть в новой бригаде, парней относительно молодых и резких, так как основная функция нового формирования предполагалась в виде боевых действий высокой интенсивности в широкой полосе фронта, подпирая и обеспечивая пехотную армию полного состава в пятьдесят тысяч человек.

Шардальские генералы дураками не являлись и войну, набухающую на севере страны, видели, как никто другой. Да, одиночный рейд молодого егеря многое подвинул в головах гилларцев и дал море информации для анализа, но тем не только некуда было деваться из финансовых трудностей, но их ещё и активно подогревали из Балларии, и набивались в военные союзники таргианцы. Воины недисциплинированные, туповатые, но отчаянно-смелые и с высокой боевой устойчивостью.

В таких условиях бригада специального назначения из отморозков могла стать решающей силой и такую силу генштаб усиленно создавал.

Для того и переаттестовывали всех командиров сверху донизу, убирая одних, повышая других или оставляя всё как есть.

И по результатам всех скачек, Восьмой полк Чёрные Ястребы стал отдельной гвардейской бригадой Чёрные ястребы, со штатным составом в шесть тысяч триста человек, командир полка стал командиром бригады получив первое генеральское звание, и также подросли почти все старшие офицеры, в частности заместители командира полка стали бригадными генералами. Уже не полковниками, но ещё не полноценными «лампасниками».

А вот Ардор весьма неожиданно для всех стал командиром батальона, хотя в звании и не вырос. Но это и понятно, потому как минимальный временной ценз никто не отменял.

Бригада из трёх полков полуторатысячного состава, плюс технические и штабные подразделения, отдельная рота разведки, авиационный полк со штурмовой и тремя десантно-транспортными эскадрильями конечно уже не помещалась на старой территории полка, но строители уже заканчивали возводить новый военный городок на окраине Улангара, а старый отдавали офицерской школе, тоже расширенной указом короля.

Но переезд, по слухам равный двум пожарам и трём разводам, проходил на удивление спокойно и организованно. Подразделения одно за другим покидало старый городок, и въезжало в новый, начиная обживать казармы.

Бригады военных строителей ещё копошились на полигоне, заканчивали отделку штаба и чего-то ковырялись в подземелье, а Ардор, принимал новых людей, размещая в большом жилом корпусе, имевшем даже свой внутренний дворик и солдатская зона отдыха с солгарней и закусочной.

Командир батальона в Корпусе это уже не тот, кто командует солдатами, а человек прежде всего управляющий офицерами и всей жизнью немаленького военного организма. Питание, места отдыха, вечно просранное снаряжение и склоки за нормы снабжения.

Комбатами обычно становились наиболее опытные командиры рот и всех конечно интересовало как это справится с задачей совсем молодой ещё старлей. Одно дело геройствовать лично, а совсем другое – заставить столовую точно соблюдать нормы выхода мяса.

И Ардор не подвёл ожиданий, в первый же день сев обедать вместе со своими людьми за солдатский стол, и попробовав ложку супа, тут же вызвал военную полицию, и командира первого полка.

Скандал внезапно вышел достаточно громким, потому как в деле разворовывания пайков участвовал свеженазначенный начальник продуктового снабжения, сразу поехавший осваивать тюремные правила в гарнизонный следственный изолятор.

– Резковато начали, господин старший лейтенант. – С кривоватой ухмылкой попенял Ардору заместитель командира полка подполковник Сардор, вечером в бригадном Офицерском Собрании. – У снабженцев длинные руки и отличная память.

– Но это же прекрасно. – Ардор широко улыбнулся. – Длинные руки, значит будет что рубить, а память им пригодится чтобы вспоминать куда это у них руки подевались. – И уже серьёзно добавил. – Если мы, командиры не сумеем защитить наших парней дав им всё что положено, и даже чуть сверху, нам всем грош цена в базарный день.

– А я поддержу, вас. – Заместитель командира бригады по материально-техническому обеспечению, бригадный генерал Тальво, стоявший у стойки, махнул рюмку сатальского бренди, и крякнув, закусил ломтиком сыра. – От нас, господа, ждут не только сверкания эполет и прохода торжественным строем у трибун, но и высочайшей боевой эффективности на поле боя. Один егерь обходится короне как три – четыре пехотинца, а если учесть, что отбирают к нам весьма толковых парней, то и ещё дороже. И как ни странно это звучит, но не только выполнение боевых задач, но и сбережение людей, должно стать нашим главным принципом. А какое тут сбережение, когда солдат, простите недокормлен? Нормы питания не с потолка берутся. Граф, я уверен, мог просто своей властью докладывать своим людям в рацион за свой счёт, и всё было бы чинно и тихо. Но, вот. Пошёл на скандал, чему я лично очень рад. Это значит, что мы не ошиблись, назначая совсем молодого офицера на такую ответственную должность.

Умному достаточно, и информация о словах одного из командиров бригады, разлетелась по офицерским компаниям быстрее огня, а следом интенданты сразу почувствовали «новый подход» к делу. То, что ранее подмахивалось не глядя, теперь пересчитывалось и принималось по факту и порой вспыхивали громкие скандалы, когда со складов Корпуса пытались впарить старое, негодное или вообще расписаться за несуществующее.

Тихая война внутри снабженцев Корпуса, между теми, кто работал честно и теми, кто пощипывал от общего пирога, относительно бескровно завершилась победой «честной» фракции, что конечно не могло полностью уничтожить воровство, но свело его к разумным пределам.

Да, разумеется любая проверка батальона Ардора теперь будет пристрастной, но имея в активе доходы в размере десяти – двадцати миллионов годовых, можно о таких мелочах не беспокоится. В этом и состоял главный секрет вороватых снабженцев – держать офицеров на поводке финансовых трудностей. Молчи а то хуже будет. А как можно сделать хуже графу с сотнями миллионов на счету? Ну попробуй, и получи толпу злых адвокатов, и огромную гору проблем. И все покровители принимавшие подарки и подношения сразу растворятся в тумане, и за всё придётся отвечать собственной задницей.

И поэтому армейские крысы, просто вычеркнули Отдельную Бригаду из списка доходных «коров» на чём все и успокоились, пообещав себе непременно это всё припомнить. Когда-нибудь. Потом.

Глава 11

Несмотря на то, что Ардору по результатам соревнований полагался внеочередной отпуск, он, естественно, никуда не поехал. Само слово «отпуск» в его текущем состоянии воспринималось примерно, как предложение полежать в гамаке посреди артиллерийского полигона. Звучит странно и сильно отдаёт хроническим кретинизмом. Да и оставлять только что собранный батальон без присмотра ему казалось затеей настолько же мудрой, как поручить стае голодных шакалов охрану колбасного склада в надежде на их природную сознательность.

Поэтому свой заслуженный отдых он аккуратно отправил туда же, куда обычно отправлял все прочие приятные, но несвоевременные мысли, и занялся делом. Командиров бывшей четвёртой, а ныне первой роты батальона он придержал, отпуская на внеплановый отдых по одному, строго дозированно, словно дорогие снаряды для очень долгой войны. Солдаты, впрочем, убывали в отпуска свободно, без таких изысков, потому что рядовой состав – это, конечно, тоже важнейшая часть боевой машины, но, если у тебя одновременно исчезают все толковые командиры, машина начинает работать в крайне творческом режиме, а Ардор творчество в армии любил примерно так же, как зубную боль и внезапные визиты контрразведки.

Кроме того, всем в роте начислили призовые баллы боевой эффективности и денежные премии. Деньги, как известно, не делают человека счастливым, но весьма заметно улучшают настроение даже у самого мрачного егеря, особенно если тот за последние месяцы привык получать в основном приказы, пыль, усталость и новые поводы стрелять в людей. Поэтому самочувствие у личного состава заметно поднялось. Кто-то уже прикидывал, сколько именно можно будет пропить, кто-то, что купить домой, а кто-то, будучи человеком практичным, просто кивнул и мысленно записал в графу «окупаемость службы растёт».

Вторая рота подобралась хорошая. В основном из ветеранов, послуживших, нюхнувших не только пороха, но и всей той прелести, которая идёт к нему бесплатным приложением: грязи, недосыпа, потерь и внезапных решений начальства. Люди там собрались в массе своей битые жизнью, чужими кулаками и собственным опытом, а потому спокойные, цепкие и неприятные для противника. Такие не бегут, когда надо стрелять, не суетятся, когда надо думать, и не задают глупых вопросов, когда уже всё понятно и пора рыть окоп.

А вот третья рота вышла совсем иного сорта – зелёные новобранцы, только-только из учебного центра. Свежие, звонкие, с ураганом в башке, горой амбиций и таким количеством детских комплексов, что при желании из этого добра можно было бы построить отдельный укрепрайон. Каждый второй ещё пытался выглядеть страшнее, чем он есть, каждый третий носил на лице выражение человека, лично собирающегося в ближайший вторник спасти королевство, а каждый четвёртый, наоборот, старательно делал вид, что вообще ничего не боится, хотя по глазам читалось: пугает его буквально всё, включая собственную тень и резкий голос старшего сержанта.

Но в подразделении, состоящем на две трети из опытных и послуживших бойцов, у них не оставалось ни малейшего шанса испортить статистику правонарушений. Старые кадры, как тяжёлые камни в бурной воде, быстро направили молодую пену в правильное русло. Конечно, некоторый пресс по отношению к молодым офицеры и сержанты устроили, но без этого вовсе никак. Армия – не пансион благородных девиц и не кружок художественного свиста. Если вчерашнему мальчику не объяснить быстро, жёстко и доходчиво, где заканчивается личная дурь и начинается дисциплина, потом объяснять это будет уже война. А у войны, как известно, педагогические методы довольно однообразные и крайне не располагающие к дальнейшему развитию личности.

Поэтому молодых мяли. Не ломали, а именно мяли, как тесто для хорошей выпечки. Где окриком, где насмешкой, где учебной тревогой в такую рань, что солнце ещё само не определилось, стоит ему вставать или лучше извиниться и полежать. Случалось показательно гоняли за ослабленный ремень, нечищеное оружие, болтовню в строю и за выражение лица, слишком отчётливо намекавшее на то, что человек всё ещё считает себя центром вселенной. Через пару недель большая часть молодняка уже поняла простую истину, что вселенная в армии имеет другое устройство, и в её центре, как правило, сидит очень злой старшина с отличной памятью и богатым набором мер воздействия.

Личный состав ещё прибывал, склады ещё не успели толком переварить поток имущества, бумажки ещё множились с той скоростью, с какой размножаются только штабные документы и крысы в урожайный год, когда пришлось заняться транспортом батальона. Так-то, при необходимости, бригада усиливалась за счёт отдельного транспортного полка, и это немного спасало нервы всем, кто хоть раз видел, как в бою внезапно выясняется, что перевозить людей, боеприпасы и раненых, оказывается, не на чем. Но и собственная техника у батальона имелась, и примерно треть состава могла выехать на своих машинах.

Основу этого небольшого, но вполне зубастого автопарка составляли тентованные грузовики, полсотни бронемашин разных классов и всё те же Алидоры – старые знакомые, ревущие, капризные, прожорливые и при этом любимые всеми, кто хоть раз выбирался на них живым оттуда, где пешком обычно не возвращаются. Машины были разные. Где-то поновее, где-то видавшие такие виды, что их броня, казалось, способна при желании сама рассказывать фронтовые байки хриплым голосом старого прапорщика.

В каком-то смысле бригада была укомплектована транспортом хуже, чем Восьмой полк, но это стало результатом спешки при организации, и в перспективе вопрос должны были решить. Именно так, во всяком случае, писали в красивых бумагах люди, сидящие далеко от грязи, топлива, сорванных резьб и личного опыта общения с техникой, у которой вместо двигателя давно уже живёт чистая ненависть ко всему живому. В перспективе у них всегда всё решалось. В перспективе в армии вообще существовал почти рай: всё исправно, все сыты, все обучены, снабжение вовремя, а начальство умно. Жаль только, что служить приходилось не в перспективе, а в реальности.

Но машины, приписанные к батальону, пришлось принимать уже сейчас. И это, как водится, снова вылилось в скандал, когда Ардор отказался подписывать акт приёмки на технику, не соответствующую техническому регламенту. Отказался спокойно, без истерики, без битья посуды и без художественного падения на пол. Просто положил бумаги на стол, ткнул пальцем в список неисправностей и сообщил, что этот цирк без него. В его голосе не было грома, но как-то сразу стало ясно: если сейчас на него начнут давить, скандал пойдёт вверх по инстанциям с такой бодростью, что у некоторых в штабах случится весьма нервный вечер.

Половина машин оказалась в состоянии «на ходу, если очень сильно молиться», а вторая – в состоянии «теоретически это всё ещё машина, если смотреть издалека и при плохом освещении». Где-то давно и уверенно отказали тормоза, где-то текли контуры, где-то силовая установка работала с тем мерзким, натужным звуком, который опытный техник узнаёт мгновенно и начинает одновременно креститься, материться и прикидывать стоимость замены. На одной бронемашине биение ходовой было таким, что её, кажется, собирали из разных эпох и при плохом настроении. На другой не работала часть системы стабилизации, и в бою она могла превратиться в весьма дорогой способ героически погибнуть на повороте.

Бурча под нос что-то непечатное и с хмурым выражением на лице, зампотех поменял негодные машины на нормальные. Вернее, на то, что в армии обычно именуют нормальными: то есть на технику, которая хотя бы не пытается убить экипаж ещё до встречи с противником. Вид у него при этом был такой, словно Ардор не просто испортил ему день, а лично и с наслаждением наступил на все любимые мозоли сразу. Впрочем, Ардора это мало трогало. Чужое оскорблённое достоинство не спасает людей от отказа тормозов на марше.

Зато личный состав батальона внезапно проникся к нему ещё большим уважением. Солдат вообще тонко чувствует, кто ради галочки поставит подпись под чем угодно, лишь бы от него отстали, а кто будет бодаться за дело до последнего, даже если за это потом неделю будут косо смотреть из всех штабных кабинетов. Здесь всё было очевидно: комбат не собирался выдавать брак за норму и железный хлам за боевую технику. А это, в глазах людей, значило очень много. Потому что в бою бумага не прикрывает, печать не увозит раненого, а «ну оно же числилось исправным» не помогает, когда у тебя на ходу отваливается что-нибудь критически важное.

Получив наконец более-менее пристойный парк, Ардор сразу всю «свою» технику загнал в боксы и на площадки обслуживания, устроив ей полную ревизию силами представителей концерна Зальт, а следом ремонт и полное восстановление до эксплуатационных норм. И это тоже выглядело почти как маленькая война. Боксы загудели, запахло нагретым металлом, смазкой, озоном от диагностических приборов и тем особым воздухом, в котором всегда живут работающие мастера, недосып и лёгкая техническая ярость.

Представители концерна прибыли с лицами людей, которых выдернули из нормальной жизни на встречу с очередной армейской катастрофой, но очень быстро поняли, что здесь их не собираются разводить на формальности. Ардор требовал не «посмотреть, оценить и потом когда-нибудь», а вскрыть, проверить, заменить, перебрать и довести до состояния, при котором техника будет ездить, стрелять и не разваливаться от дурного взгляда. Он ходил между машинами, слушал доклады, задавал короткие вопросы и смотрел так, что даже самые ленивые начинали шевелиться быстрее.

Техники сперва пытались привычно отбрехиваться в духе: мол, тут всё в пределах допустимого, там нужно просто подтянуть, а здесь вообще особенность модели. Но на Ардора такие песнопения действовали слабо. Он слишком хорошо знал цену слова «допустимо» в устах людей, которые сами под огонь на этой машине не поедут. Поэтому к вечеру первого дня даже самые упёртые специалисты работали уже без лишней философии. Где требовалось – меняли узлы. Где было можно – ремонтировали на месте. Где нельзя – снимали, тащили, перебирали, возвращали назад и снова проверяли.

Водители и механики-водители крутились рядом, сначала с настороженным интересом, потом с почти детской жадностью, запоминая всё, что им показывали. Для многих из них это было не просто обслуживание техники, а редкий праздник здравого смысла: когда машину не замазывают отчётом, а действительно лечат. Кто-то даже, забывшись, начинал улыбаться, глядя, как их бронемашины постепенно из уставших железных страдальцев превращаются в то, чем им и полагалось быть.

Сам Ардор к концу каждого дня чувствовал знакомую, тёплую усталость человека, который, пусть и не стрелял, но всё равно воевал, но только на этот раз не с людьми, а с разгильдяйством, спешкой и вечной армейской болезнью под названием «и так сойдёт». Эту болезнь он ненавидел почти физически. Потому что именно из неё потом вырастают похоронки, кресты на плацу, хриплые доклады и чужие фразы в прошедшем времени. А прошедшее время по отношению к своим людям Ардор не любил особенно сильно.