Текст книги "Сорок третий 3 (СИ)"

Автор книги: Андрей Земляной

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Глава 9

Лурих ас Нург, восьмой барон Нург, задумал эту комбинацию очень давно ‑ ещё тогда, когда над старым герцогом Диргалом только сгущались первые слухи о проверках Внутренней службы. Для Луриха это стало не озарением и не внезапным порывом, а обычной, рутинной работа по выстраиванию будущих ходов. На тонких листах, на матовом стекле демонстрационных панелей, в пометках личного секретного досье «Проект Небо‑17».

Комбинация, строго говоря, была даже не особенно изящной. Никакого гениального прорыва, сплошная скучная бухгалтерия и юриспруденция. Просто целая куча лицензий, разрешений и патентов, в принципе привязывалась к правам герцога, как к физическому лицу, но решением прежнего владельца переписана на сам завод – производственный комплекс в Улангаре вместе со всеми конструкторскими бюро, производственными линиями испытательными стендами и лётно-пилотажной зоной. Формально – ради ускорения продажи и повышения цены актива. Реально, по совету ловкого проходимца, уже тогда намечавшего себе интересную комбинацию на случай ареста герцога.

Да, в той ситуации это и правда имело смысл. Когда за самим герцогом уже почти выехала внутренняя безопасность, продать хотя бы часть хозяйства «пакетом» казалось единственным шансом. Но Диргал тянул до последнего, надеясь «как‑нибудь утрясётся», и в итоге, разумеется, не успел. Его увезли в сером броневике, не дав даже толком собрать личные вещи а все имущество герцогства, от охотничьих угодий до контрольного пакета акций верфей, одной строчкой указа перешло в распоряжение Канцелярии как конфискованное.

Но и это, по большому счёту, ещё не стало проблемой. В подобных случаях назначается аукцион, и именно к нему барон подготовился с той занудной тщательностью, которая часто решает дело. Он заказал три независимые юридические экспертизы, оплатил пачку «научных» статей о вреде монополизации авиационного рынка и заранее собрал документы, блокирующие любые попытки трёх главных конкурентов ‑ Зальтов, Шунго и Сарлинас сунуться к лоту даже с обозом золота.

Иск против них собрали образцовый. Толстый, в тяжёлом тёмно‑зелёном переплёте, с золотым гербом Палаты. Сотни страниц расчётов, диаграмм, выписок из контрактов, показаний «независимых экспертов». Их обвиняли во всём сразу: в монополизации производства воздухолётов, скрытой координации поставок военной техники, картельном сговоре по установлению завышенных цен и вытеснению «некрупных, но перспективных игроков» с рынка.

Ничего из этого в реальности, конечно, не существовало. Барон сам оплатил свидетелей, аналитиков, и тех самых мелких игроков, якобы разоряемых нечестной конкуренцией. Но закон писали не для реальности, а для бумаги. Пока королевский суд, обложившись папками, станет по всем правилам рассматривать жалобу, назначать слушания, откладывать заседания, возвращать отдельные тома на доработку экспертам, время аукциона подойдёт неотвратимо. А к тому моменту единственными, кого формально не отстранят от торгов под предлогом «предполагаемого картельного сговора», останутся случайные статисты и заранее подготовленные структуры самого Нурга.

Производственный комплекс, если всё пойдёт по плану, купит тот, кому он действительно нужен. То есть барон Нург. Ведь в проект будущего авиационного кластера уже вложены немалые деньги. Через подставные фирмы выкуплены земельные участки под испытательные полигоны, подписаны предварительные договоры на поставку редких сплавов, под это тихо взяты кредиты в трёх банках, а в двух крупных газетах ещё полгода назад прошли аккуратные заметки о «назревающем технологическом рывке в воздухоплавании».

Даже то, что завод внезапно пожаловали какому-то удачливому егерю «герою короны», само по себе большой бедой не казалось. Наоборот, в схемах Луриха это выглядело даже удобнее. Парень из леса, без связей, без понимания, сколько всё это на самом деле стоит, с головой, забитой романтическими представлениями о дворянской чести, и постоянными тратами на певичек и украшение замка.

Такого куда проще надурить. через сладкое предложение мгновенно обменять обременительное хозяйство за сумму, которую любой специалист назвал бы неприличной.

Именно с такой задачей, с разрывом в десять минут в далёкий Улангар сразу за официальным, вылетел курьерский воздухолёт, Первый с гербом на борту, конвертом от Канцелярии и каменной важностью секретаря, для торжественного вручения егерю грамоту о пожаловании и краткого разъяснения, что к чему, а второй куда скромнее, без гербов, но с уже подготовленным платёжным поручением на руках у человека Луриха на борту.

В глазах стороннего наблюдателя егерю просто предлагали выгодно выйти из непрофильного актива, а для Луриха, замыкание цепочки сделок и переводу прав на завод туда, где он и должен был оказаться с самого начала.

Но всё рухнуло сразу.

Сначала сапог так в высоких гостиных называли военных за спиной, с ленивой усмешкой отказался принимать сверхщедрое предложение о продаже. Отказался не так, как отказываются люди, впервые увидевшие в жизни сумму с восемью нулями. Без растерянных вопросов, без суеты, спокойно с непонятно откуда взявшимся пониманием того, что ему предлагают и зачем.

Луриху принесли депешу сразу после обеда, когда он как раз просматривал еженедельный отчёт по биржам какие его акции сработали, где публика заглотила наживку, где стоит подогнать пару «случайных» слухов. Секретарь покашлял, покрутил в пальцах телефонограмму с сообщением, и по одной этой нерешительной паузе барон уже понял, что что‑то пошло не так.

Потом выяснилось, что егерь не просто упрям, а ещё и, по странному стечению обстоятельств, близко знаком с Альдой Зальта – той самой, чья фамилия стояла первой в списке фигурантов баронской жалобы о картельном сговоре. Знаком не на уровне «видел пару раз на приёмах», а до такой степени, что они за один разговор умудрились договориться о создании совместного предприятия на базе того самого производственного комплекса.

Новость пришла в виде сухой заметки на третьей полосе столичного «Коммерческого вестника»: «Госпожа Альда Зальта и граф… дальше шла длинная, никому не интересная двойная фамилия егеря »…оговорили принципы стратегического партнёрства в сфере авиационных технологий'. Внизу маленькое фото. он, в парадном мундире и она в белом платье с алым шарфом на шее, снятым в момент посещения графом выставки.

Лурих смотрел на снимок так, как смотрят на неисправимый дефект в сердце сложнейшего механизма. Сначала пытался найти рациональное объяснение: подлог, газетная утка, чья-то контригра. Затем, когда телефон его основной линии стал разрываться от вопросов банкиров, партнёров по другим схемам, от одного очень настойчивого человека из военного министерства, пришлось признать очевидное. Комбинация провалилась.

Огромные деньги, сто двадцать миллионов золотых, живых, неучтённых, прошедших через доверенные банки, спущены в унитаз. И это ещё без учёта косвенных затрат: оплаченных экспертиз, подкупленных свидетелей, год работы целой группы аналитиков, аккуратно выстраивавших информационный фон.

Теперь предстояло не только объясняться с инвесторами, но и срочно латать дыру в собственной репутации. Репутации человека, способного на головоломные финансовые трюки и никогда не проигрывающего. А репутация, как Лурих знал лучше многих, – это тоже капитал. Причём куда более капризный, чем золото.

Половина, если не больше, его так называемых «успехов» за последние десять лет составляли именно медийные комбинации. Перераспределение активов под шум скандалов, игра на падении акций, искусственно вызванные «утечки» и «расследования». Шума эти штуки поднимали море, реальной чистой прибыли приносили считанные проценты, но именно на этом шуме строился образ.

Публичная оболочка Луриха ас Нурга, видимая обществом, создавалась в газетах и на приёмах весьма тщательно. Холодный, просчитывающий всё на десять ходов вперёд финансист, в любой партии заранее знающий, где окажется фигура через месяц, полгода и год. К нему шли не потому, что он единственно, кто мог провернуть сложную сделку, а потому, что казалось, с ним безопаснее и он всегда выигрывает.

Теперь же та же самая публика увидит другое. Громкий провал, плохо скрытую панику мелких акционеров, нервные комментарии финансовых аналитиков. Несколько дней подряд в светских разделах уже шли прозрачные намёки: «некоторые самонадеянные игроки переоценили собственное влияние на авиационный рынок», «попытка рейдерского захвата закончилась неудачей». Имена, разумеется, не называли, но в узком кругу и так все знали, о ком речь.

Конечно, действительно доходные дела у Луриха тоже имелись. Пара поставок вооружений в обход эмбарго, пара крупных операций с колониальными концессиями, несколько хорошо организованных «несчастных случаев», после которых нужные месторождения переходили в нужные руки.

Но о таком не только не хвастаются, о них стараются не вспоминать даже мысленно, не связывая с собой никакими нитями. Законность большинства этих операций оставалась, мягко говоря, весьма сомнительной. И в случае, если кто-то слишком внимательно пересмотрит бумаги по улангарскому заводу, цепочка может потянуться вглубь, туда, где у барона не было ни прикрытия Канцелярии, ни публичной легенды о «сложном, но законном манёвре».

Он сидел за своим столом, среди аккуратно рассортированных папок, и впервые за много лет позволил себе роскошь, просто ничего не делать несколько минут. Слушать, как в соседней комнате торопливо шепчутся секретари, как негромко щёлкают печати на входящих донесениях, как где‑то внизу, в вестибюле, глухо стучат каблуки очередного курьера.

Схема, выстроенная годами, рухнула от одного непредусмотренного человеческого знакомства, а Лурих ненавидел случайность.

И именно сейчас ему предстояло доказать всем, и себе в том числе, что его имя на биржевых полосах стоит не только шума и красивых заголовков.

А у главного инвестора этой аферы, герцога Трагора, тоже имелись свои планы, и отнюдь не самые скромные.

С самого начала комбинация виделась ему простой, словно палка. Некий проворный финансовый шнырь, именующий себя бароном и корпящим над балансовыми ведомостями, выкраивает у Канцелярии нужный Трагору заводик. Суетится, пыхтит, возможно рискует репутацией, светится в докладах Внутренней службы… всё то, что ему, герцогу Трагору делать неудобно и невыгодно.

А уж отнять завод у какого‑то шныря дело, по первоначальному раскладу, примитивное. Пара звонков в банки, один‑два замороженных кредита, проверочка налоговой инспекцией, слухи о «финансовой несостоятельности» и через полгода Нург сам приползет с просьбой «перехватить актив, лишь бы спасти остальное».

Поэтому Трагор наблюдал за комбинацией со спокойным интересом человека, уже мысленно переставляя завод на свою доску и только ждущего, когда фигуру официально дотащат до нужной клетки.

Но вдруг в дело стали вмешиваться какие‑то лишние силы, к которым он сам не имел ни малейшего отношения.

Сначала Канцелярия, вместо того чтобы тихо передать комплекс «на открытые торги с ограниченным кругом участников», шарахнула жестом широкой политической воли и подарила завод какому‑то егерю. Не министру, не заслуженному промышленнику, не проверенному теневому партнёру, а линейному офицеру, вытащенному из леса с карабином за спиной и охотничьими привычками.

Трагор тогда ещё только усмехнулся, пролистывая утренние сводки. Ещё один герой короны. Подкинули кость армейцам, пусть грызут. Ничего, Нург у него всё равно отнимет вкусняшку.

По его расчётам, это лишь добавляло одному из звеньев схемы лишний шаг: вместо сделки «Канцелярия ‑ Нург ‑ Трагор» получалось «Канцелярия ‑ егерь ‑ Нург ‑ Трагор». Неприятно, чуть дороже, но терпимо.

Однако затем последовал второй поворот, от которого у герцога ощутимо похолодело под рёбрами. Егерь этот, вместо того чтобы радостно сбыть непонятное хозяйство первому же ловкому банкиру, вдруг оказался в тесной связке с Зальтами.

Совместное предприятие, равный контрольный пакет и Альда Зальта на фото рядом с деревенским валенком, хотя по виду он, кстати, на валенка совсем не тянул.

Вот это всё уже было отвратительно. И лично, и профессионально.

С Зальтами тягаться, конечно, можно. Герцог Трагор не относился к тем, кто склонен благоговеть перед громкими фамилиями. Но это всегда риск. Встречные иски, информационные кампании, завуалированные удары по концессиям и проектам, проблемы с кредитными линиями. Каждая такая война превращалась в долгую и дорогую мясорубку, где победа зачастую выглядела как красиво оформленная взаимная капитуляция.

Но отнимать что‑то у армейца – это уже совсем другой уровень глупости.

Войска надо кормить, поить, вооружать и при этом изображать из себя образец верноподданнической морали. Военное министерство пользовалось редкой привилегией: оно обладало не только бюджетом, но и бумажкой, которой можно было перекрыть почти любому поставщику кислород одним росчерком пера. Бумажка называлась красиво и вязко: «Акт о моральном духе общества».

А формулировки в нём, одна другой прекраснее: «несоответствие поставщика высоким требованиям нравственного облика, создаёт неразрешимые препятствия в снабжении войска, дабы не подрывать доверие граждан к армии и короне».

Грубо говоря, стоит кому‑нибудь в генеральском мундире обидеться, и все твои контракты с фронтовыми складами летят в корзину под одобрительный шёпот бюрократов. Формально ‑ из соображений морали. Фактически, потому, что ты вовремя не понял, что с армейскими игрушками играют аккуратно.

А этот егерь, если честно, совсем не выглядел жертвой. Не тот тип, которого можно безнаказанно ткнуть носком сапога в сторону выхода.

В его-то года, такой набор орденов, что китель едва выдерживал вес наград, командование ротой, причём не парадной, а той самой, что числилась в отчётах как «несла службу в зонах повышенной активности противника». Случайные люди туда не попадали, а те, кто попадал и выживал, умели не только стрелять, но и отлично разбираться с любыми врагами.

Трагор листал личное досье егеря, которое его люди на ночь вытащили из армейских архивов, и по мере чтения его раздражение сменялось тяжёлым, холодным неудовольствием.

Биография не давала ни одного удобного крючка. Ни долгов, ни любовниц из оппозиционных салонов, ни тайных поездок в сопредельные княжества. Чисто, сухо, аккуратно: авария, егерская учебка, фронт, служба, повышение и несколько эпизодов, о которых в отчётах писали туманно ‑ «действовал с честью и мужеством».

Это уже не мальчишка, случайно поднявший с дороги золотую корону, а проверенный винтик армейской машины, за которого, при желании, вполне могли вписаться и генералы, и та же Альда, если её экономический интерес совпадёт с интересом штаба.

Связываться с таким, означало мгновенно оказаться в списке «сомнительных» для Министерства войны. А это, в свою очередь, обрекало на пересмотр всех текущих контрактов, где в графе «Поставщик» значился дом Трагор.

Ради одного завода, пусть даже очень хорошего, очень нужного, но уже ускользнувшего из-под ножа оно того не стоило.

Герцог, откинувшись на спинку кресла, ещё некоторое время сидел неподвижно, глядя на чёрную обложку папки, где на обложке чётким почерком выведено: «Улангарский авиационный комплекс».

В голове, привычно, встали столбиками цифры: вложенное, обещанное, ожидаемая прибыль, возможные потери. Цепочки зависимостей потянулись к другим делам, к флотским поставкам, к контрактам, и тонкой договорённости с парой маршалов, которые при первом же намёке на «подрыв морального духа» от него с отвращением отшатнутся ‑ и будут, кстати, по‑своему правы.

Он выдохнул, коротко, почти беззвучно. Потянулся к стоявшему чуть в стороне от прочих досье чернильному перу и медленно, без привычной резкости, открыл папку. На чистом, ещё вчера многообещающем титульном листе аккуратным письмом вывел:

«Фиксировать убытки».

Ниже поставил дату и свой короткий, резкий автограф.

Закрыл папку, чувствуя, как под кожей лица ходят мышцы ‑ не от ярости даже, а от внутреннего отвращения к самому факту провала.

‑ В канцелярию учёта, ‑ сказал он, протягивая досье стоявшему за спиной секретарю. ‑ По третьему кругу. Без комментариев.

Секретарь кивнул, зажал папку под локтем так, будто та внезапно потяжелела, и вышел, мягко прикрыв за собой дверь.

В кабинете опять стало тихо.

Герцог Трагор откинулся в кресле и впервые за весь день позволил себе подумать не о том, как отвоевать потерянное, а о том, какие именно сети придётся перетянуть на другие, ещё не засвеченные проекты, чтобы ни один посторонний не догадался, что в этой партии он только что признал поражение.

Не подозревая, что стал причиной чьей‑то очень крупной финансовой печали, Ардор занимался делами службы. Бумаги, строевые смотры, занятия с младшими командирами, проверки оружейных ‑ обычная, скучная, но нужная рутина. В промежутках он, по заведённому порядку, заглядывал в Офицерское Собрание. Обсудить распоряжения корпуса, новости назначений, перекинуться парой слов с командирами соседних рот и просто отдохнуть попивая всякие напитки под расслабляющую музыку. Приглашения же в Дворянское Собрание он стабильно выбрасывал в урну.

Ему и без местных свах с их подопечными хватало забот. Пара особенно настойчивых матрон даже присылала к нему аккуратно оформленные «приглашения на благотворительный вечер», где в графе «гости» подчёркнуто значились имена незамужних дам. Письма эти, после вежливого, формального ответа, неизменно отправлялись в ведро. Армейская служба, подготовка личного состава, переработка боевых наставлений ‑ всё это, в отличие от светских вечеров, приносило ему ощутимую пользу.

А тут ещё, с какого‑то, с его точки зрения, непонятного взбрыка начальственной мысли наверху, решили провести внутриполковые соревнования. Не просто привычный зачёт по физподготовке, а настоящий фестиваль, как среди отдельных военнослужащих, так и среди рот в целом. Штаб корпуса разослал циркуляр, и когда офицеры увидели перечень призов, даже самые циничные и ленивые вскинули брови.

Командир лучшей роты получал внеочередной отпуск, личный денежный бонус и право первым выбирать место будущей боевой службы из списка гарнизонов. Лучшие солдаты, дополнительные боевые баллы, возможность досрочно подать рапорт на перевод в учебные части или к особым подразделениям. Даже тем, кто обычно игнорировал подобную активность, стало как‑то неловко оставаться в стороне. В казармах резко прибавилось желающих по вечерам не лежать на койке, а бегать круги по спортплощадке.

Ардор, как командир, естественно, всячески приветствовал ажиотаж. Но понимая, что на одних криках и лозунгах ротный результат не вытянуть, полез в собственный кошелёк.

Через надёжных поставщиков в столице он приобрёл на свои деньги несколько комплексных тренажёров ‑ тяжёлые, многопозиционные рамы с блоками, противовесами и регулируемыми снарядами. Для армейских условий такая роскошь считалась запредельной. В обычной роте солдаты довольствовались перекладинами и брусьями, да редко обновляемыми гантельными рядами.

Кроме того, он оплатил ротному санинструктору не только закупку алхимических добавок в пищу, но и подробную инструкцию к их применению у одного известного столичного мага.

Алхимия в армии давно стала такой же рутиной, как сапоги и котелок. Подобное разрешалось повсеместно, в том числе и в официальном спорте. Без укрепляющих зелий и восстанавливающих настоев можно было даже не мечтать о высоких результатах. Но по сложившейся практике препараты среднего и тем более высокого качества до рядового состава почти не доходили.

Офицерский уровень ‑ да, там работали более тонкими смесями. Солдатам же оставалось уповать на то, что выдавалось штатным порядком: слабые общеукрепляющие, дежурные стимуляторы перед маршами и стандартные регенерирующие микстуры после учений. Этого хватало, чтобы личный состав не валился от истощения, но не для демонстрации выдающихся результатов.

Закупленные же Ардором в столице зелья, полученные через Доставку проходили по другому классу. Там, где штатная порция давала один‑два условных пункта прироста выносливости по армейской шкале, эти поднимали показатели в полтора‑два раза при грамотном курсе. На уровне организма разница чувствовалась как смена старых, разбитых сапог на новую, отлично подогнанную обувь.

Чтобы не плодить разговоры, не привлекать внимание завистников и не тревожить лишний раз инспекторов из медслужбы, дорогие зелья приходили в простых, обезличенных упаковках. Серые, с типовой маркировкой, ничем внешне не отличающиеся от самого дешёвого лекарства, которым заливали простуды.

Санинструктор получил от Ардора отдельный приказ: выдачу вести строго по графику, дозировки не превышать, отчёты не писать ‑ кроме личного журнала наблюдений, который хранился в его сейфе. Солдаты поначалу лишь удивлялись: привычная похлёбка стала как будто чуть насыщеннее, сон ‑ крепче, суставы после многочасовых марш‑бросков ныли меньше.

А потом начали расти результаты.

На полосе препятствий время пробежки стало сокращаться на секунды, а затем и на десятки секунд. В тире стабильная кучность у тех, кто прежде едва держался на минимуме, вдруг полезла вверх. На силовых ‑ подтягивания, жимы, переноска грузов ‑ парни, которых сержанты раньше тянули к планке ногами, теперь сами перехватывали перекладину и висели там, как пауки.

Кто‑то шептался про «счастливый месяц», кто‑то вспоминал старые солдатские байки про «весеннюю кровь», но в целом рост показателей списывали на общий настрой и правильный график тренировок.

Ардор и сам не строил иллюзий насчёт первого места. Он отлично видел состав других рот, особенно тех, что уже давно сидели ближе к корпусному штабу и пользовались его расположением. Но поднять самоощущение своих парней, дать им понять, что они способны на большее, чем считали сами ‑ это было очень неплохим результатом.

Да и сам не собирался стоять в стороне, раздавая указания со скамейки. Вместе с ними бегал, прыгал, стрелял, отрабатывал тактику, на утренних маршах шёл в строю, на тактических занятиях лично разбирал ошибки отделений, в тире стрелял параллельно, показывая, как надо. Старослужащие это ценили, а молодые подчинённые смотрели на него с тем особым уважением, которое возникает к командиру стоящему с ними плечом к плечу.