Текст книги "Выдумщица"

Автор книги: Андреа Семпл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

81

– Пять сотен фунтов ежемесячно, – говорю я ему в офисе, обговаривая наше соглашение. – Прямым дебетованием.

– Хорошо…

– Конечно, решение должно исходить исключительно от вас. Я ни в коем случае не хочу, чтобы вы думали, что я шантажирую вас или что-нибудь в этом роде. Просто я уверена, что вы не захотите лишить Оскара этой помощи.

– Конечно же нет, – отвечает он. – Ни в коем случае.

Из офиса я выхожу с улыбкой, получив от него обещание, которое, я знаю, он не нарушит. По пути к лифту я прохожу мимо густой челки, мечущей на меня испепеляющие взгляды, и замечаю сыпь по линии подбородка, уходящую ниже, на шею.

– Дорогая моя, вам следует проконсультироваться с кем-нибудь насчет этого, – говорю я ей, и челюсть у нее отвисает.

82

– Итак, – спрашивает Фрэнк, проверяя, как печется в духовке лазанья со шпинатом и творогом рикотта, – ты получила работу?

– В общем нет, – отвечаю я, прежде чем приступить к своему рассказу.

– И что же он сказал?

– Ничего. Он был не в состоянии что-то сказать.

– Не хотел бы я оказаться с тобой по разные стороны баррикады!

– Да уж, сэр, – отвечаю я, смеясь, – не стоит.

– Так что же ты собираешься делать с работой? – спрашивает он.

– Не знаю даже. Что-нибудь придумаю.

– А как насчет твоей старой работы? Есть ли какая-нибудь возможность вернуться?

– Сомневаюсь, – говорю я.

Во время обеда Фрэнк рассказывает мне чуть-чуть больше об альтернативных вселенных. Но, честно говоря, я его не слушаю. Просто киваю головой и думаю о том, как классно он смотрится в хорошей одежде и без бороды. Его лицо со светлой кожей, голубыми глазами и черными волосами колышется в темноте, высвечиваемое мигающим огнем свечи, которую он поставил на стол.

Он спрашивает, что я делаю в выходные. Я говорю, что еду в Париж. А это ведет к разговору о свадьбе Хоуп и к тому, что все думают, что у меня есть бойфренд.

– А что, если мне поехать с тобой? – спрашивает он.

– Ты что, серьезно?

– Да, – отвечает он. – А почему бы нет?

– Потому что один раз ты уже пошел на ложь ради меня.

– Фейт, – говорит он. – Если я не поеду на свадьбу, то сделаю тебе только хуже.

– Но почему ты должен… Я не понимаю.

– Потому что… – говорит он, желая сказать еще что-то. – Потому что мне так хочется.

83

Вечером накануне девичника Хоуп я останавливаюсь на ночь в квартире своего брата в Сити. Поезд «Евростар» отбывает рано утром, и я не успела бы на него, если бы ехала из Лидса.

Я целую вечность не видела брата. Ну, как минимум, с Рождества. Он был слишком занят на работе. А я – выдумывая себе бойфрендов.

Как бы то ни было, видеться с ним приятно. Сегодня вечер пятницы, и он только что вернулся с работы. Он обнимает меня, целует в щеку.

– Рад тебя видеть, – произносит он формальную фразу.

Вообще-то в нем все стало формальным, прихожу я к выводу. Его костюм. Прическа на косой пробор.

– Хорошо выглядишь, – говорю я ему.

– Взаимно, – отвечает он.

Взаимно?

Мой брат говорит «взаимно»? Что с ним случилось?

Я сажусь на диван, а Марк стоит, потом начинает ходить, потом опять останавливается. Я завожу разговор о маме, о том, как она взволнована предстоящей свадьбой, о том, что она никак не может поверить, что одна из ее дочерей выходит замуж.

Потом открывается входная дверь, и в комнату входит мужчина в костюме и в очках.

– Это Ли, – говорит Марк. – Мы на пару снимаем эту квартиру.

– Приятно познакомиться, – говорю я.

– Взаимно, – отвечает он.

Взаимно?

Он еще более нервный, чем Марк. И более привлекательный. Серьезно, мне кажется, я никогда не встречала более опрятного мужчины.

После рабочего дня на его рубашке нет ни единой складочки. Да и вообще, замечаю я, во всей квартире царит та же безупречная аккуратность. Я смотрю на книжный шкаф и вижу, что их книги расставлены по высоте. Комнатные растения расставлены на подоконнике на одинаковых расстояниях друг от друга. А паркетный пол блестит так, что может заменить зеркало.

И как это Марку удалось найти напарника с такими исключительно высокими стандартами гигиены? Он что, печатал объявление в еженедельнике «Памятные анналы»? («Ищу компаньона для совместного проживания. Необходимые условия: безукоризненная рубашка и аллергия на пыль».)

Я хочу сказать, что, когда мы росли, у меня было подозрение, что с братом у меня что-то не то. Я его любила и все такое, но меня всегда интересовало, расставляют ли и другие мальчики свои кассеты строго в алфавитном порядке. Помню, как один раз я поставила пленку «Сестренка, покачайся», которую брала, между «Дюран-дюран» и «Ирейжер». Он взбесился. Почти так же, как когда я разлила суприбену на ковре в его спальне. Или в тот раз, когда я сказала, что у него нет девушки потому, что у него ноги тощие. Конечно, говорить такое не следовало, теперь-то я это понимаю, но тогда мне было тринадцать, и это все из-за гормонов.

Но как бы там ни было, хозяева они хорошие. Они кормят меня прекрасной пастой, и угощают красным вином, и занимают приятными разговорами. Потом укладывают в кровати Марка, а Марк ложится на пол в комнате Ли.

Вот я лежу в спальне брата, и у меня возникает непонятное чувство печали. Я вспоминаю его спальню, когда он был еще мальчиком. Она была такой же вылизанной, но в ней была особая атмосфера. На стенах висели афишки. В ней была доска, на которую накалывались фотографии, почтовые открытки, письма и концертные билеты. На каждой полке, на каждой свободной поверхности было что-то, что говорило об его характере, его пристрастиях.

Но, оглядывая эту комнату, даже в тусклом ночном свете, я чувствую ее обезличенность. Она может принадлежать кому угодно. В ней совершенно не чувствуется его присутствия, как будто это просто запасная комната.

Потом я начинаю размышлять о вечере в целом. Об этой атмосфере формальности. Обо всей этой вежливости.

И о том, как смешно: можно расти вместе с человеком, каждый день кричать на него, так же, как он, переживать из-за того, что расстались с любимым, и тем не менее чувствовать, что надо быть сдержанными и вежливыми – только из-за того, что вы с ним не виделись какое-то время.

Но, может быть, я тоже в этом виновата, не только мой брат. Возможно, это потому, что я не могу открыто говорить о своей жизни. Я вынуждена рассказывать о работе, которой у меня нет, о любовнике, который в настоящее время является лишь плодом моего воображения.

Может быть, это из-за того, что мы с ним стали взрослыми людьми.

Но я не чувствую себя взрослой женщиной.

Взрослые женщины не выдумывают себе бойфрендов.

Взрослые женщины не говорят, что работают там, где не работают.

Так взрослые женщины себя не ведут.

Взрослые говорят правду.

84

Это просто кошмар.

Сейчас я где-то в тоннеле под Ла-Маншем. Еду на поезде, рядом со мной группа женщин, которых я раньше никогда не встречала. И моя сестра, которую тоже можно считать женщиной, которую я никогда раньше не встречала.

И все они говорят, перебивая друг друга, громкими голосами – кто громче? – о своих любимых клубах. О своих любимых модельерах. О своих любимых позициях при занятиях сексом.

Впервые я понимаю, почему такие вечеринки по-английски называются «куриными». Из-за всего этого квохтанья и кудахтанья по поводу «петушков».

И все они такие тощие. И высокие. И у всех у них такой «VIP»-вид. Как будто все вечера они просиживают в огромных ваннах с крем-де-ла-мер.

Сестра все время улыбается мне, персонально мне. Но конечно, даже она понимает, что я не принадлежу к лиге этих моделей и телезвезд.

Она представила нас всех друг другу, еще когда мы были в зале для отъезжающих на вокзале Ватерлоо. Но я уже забыла, как их зовут. У них у всех имена вроде Наталия, или Кларисса, или Тара-Джейн фон Тощежоп, но я не помню, кто из них кто.

Время от времени, когда мне удается сосредоточиться на разговоре, я присоединюсь к их смешкам и в нужные моменты понимающе киваю, и мне кажется, что Хоуп благодарна мне за мои усилия. В конце концов, мне действительно стоит поднапрячься, раз Хоуп заплатила за гостиницу. И по телефону она говорила так, что, кажется, и в самом деле хотела, чтобы я поехала.

Но я все время выключаюсь, все время думаю о Фрэнке. Обо всем том, что он сделал для меня. И даже мысли о нем греют меня. Я начинаю за него беспокоиться. Как бы он снова не превратился в старого, бородатого, пропитого Фрэнка.

И потом начинаю думать, почему это меня так волнует его судьба.

Обедаем мы в заведении под названием «Ла Кантин дю Фобор», хотя слово «кантин» – столовая – имеет к нему весьма отдаленное отношение. Вся она бело-розовая, красивая, с рисунками-шаржами на стенах. В такое место, вероятно, ходят всякие знаменитости, наверное, и сейчас их здесь полно, но все они – французы, поэтому мы их и не узнаем. Ну, кроме вон той девушки из «Амели», или Жерара Депардье, или Жана-Поля Готье, или парня из «Юротрэш».

Нас посадили за большим столом у одной из перегородок, по которой над нашими головами ползут нежные световые переливы. Мы как будто сидим внутри гигантской лампы-вулкана.

Официанты – вопреки мнению, сложившемуся о парижских официантах, – принимая заказ, ведут себя очень мило. Большинство женщин заказывает салаты, но моя сестра, на удивление, останавливает свой выбор на большой порции пасты. Я беру то же самое, потому что это одно из немногих вегетарианских блюд.

Они также заказывают две бутылки самого дорогого шампанского. Конечно, думаю я, что еще они могут заказать?

– Мне просто не верится, что вы сестры, – говорит тощая задница номер один и качает головой, показывая, как трудно в это поверить.

– И мне не верится, – говорит тощая задница номер два. – Хотя брови у вас похожи.

– А скажите, – спрашивает тощая задница номер три, – что вас заставляет жить в Лидсе?

– А где это, Лидс? – спрашивает тощая задница номер четыре.

– О, – говорит тощая задница номер один, когда появляется заказанное мной блюдо, – хотелось бы мне быть такой, как вы. Хотелось бы не беспокоиться о весе.

Я улыбаюсь, и улыбаюсь, и улыбаюсь, но в душе мечтаю о самой болезненной, самой изматывающей кончине для них всех.

После еды сестра отправляется в туалет.

При мысли о том, что я остаюсь один на один с этим кудахтающим курятником, я немедленно впадаю в панику. Все они начинают говорить о том, какое счастье ей привалило, ведь она выходит за Джейми Ричардса, такого сексуального и богатого.

– А как с этим у вас? – спрашивает тощая задница номер два, оборачиваясь ко мне. – В вашей жизни есть мужчина?

– Хм, да, есть, – отвечаю я, верная своей лжи. – Эдам.

– И чем он занимается?

– Он… э… адвокат. В Лидсе.

– А, – произносит тощая задница номер один, морща нос. – Как мило.

Черт-те что! Лги не лги, на тебя все равно смотрят свысока. Сестра все еще не вернулась, а я уже не могу выдержать с ними ни секунды дольше, поэтому и я иду в уборную.

Захожу в кабинку рядом с единственной запертой. Предполагаю, что сестра в ней, но на всякий случай ничего не говорю. Сижу в своей, не в силах выдавить ни капли, просто убиваю время.

Раздается звук. Хлюпающий. Это плачет моя сестра.

Прочистив нос и уняв слезы, она дергает за цепочку спуска и выходит из кабинки. Я выхожу из своей.

Увидев меня, она удивляется.

– Привет, – говорит она. Лицо у нее бледное.

– Привет, – говорю я в ответ, не зная, что еще сказать. В конце концов, это ее девичник. И мне не хочется его портить. Я вижу, что она плакала, и теперь хочет что-то сказать.

– Я чувствую себя так странно, – говорит она. – Наверное, это нервы, перед свадьбой.

– Ну конечно, – говорю я. – Родная ты моя.

Она делает глубокий вдох. Но ничего не говорит, потому что начинает плакать.

– Эй, – говорю я, обвивая ее руками. – Эй, ведь все в порядке. Все в порядке, – нас подозрительно разглядывает какая-то шикарная парижанка, проходящая мимо.

– Нет, – говорит Хоуп. – Ничего не в порядке. Все в беспорядке. Я знаю, ты думаешь, что у меня есть все, чего можно достичь, но чувствую я себя ужасно. Жирной и страшной.

– Жирной?! Да грабли и те толще!

Она улыбается сквозь слезы. Улыбкой, которая говорит: «Ты хочешь меня утешить, но ты всего не знаешь».

– Здесь не так, как в реальном мире. Знаешь, меня ведь окружают не настоящие люди. Вокруг меня эти, насекомые, кровососы, – она машет в сторону стены, за которой где-то там находится стол с тощими задницами. – Все это еще то удовольствие. Мне сказали, что, если я хочу сняться в следующем видео по йоге, мне надо сбросить по крайней мере пять фунтов. А Джейми…

– Что Джейми?

– Джейми говорит, что мне не надо их слушать.

– Ну что, Джейми прав. Тебе совершенно не нужно ничего сбрасывать, – я говорю это и понимаю, что мои слова, слова «настоящего человека», ничего для нее не значат.

– Никому не говори, ладно?

– Конечно.

– И маме не говори, хорошо?

– Не скажу.

– И никому сегодня не говори.

– Не скажу. Конечно же не скажу.

Она смотрит на меня – я никогда не видела ее глаза такими беспомощными. Меня мучает вопрос, что же все-таки с ней случилось. Я понимаю, что все, из-за чего я ей завидовала – ее внешность, деньги, карьера, личная жизнь, – все это ничего ей не дало. В ее жизни все еще менее определенно, чем когда ей было пятнадцать.

И тут до меня доходит. Наверное, она переживала гораздо глубже, чем, по моему мнению, могла. Ну, когда умер папа. Может быть, она уехала в Австралию не потому, что не хотела лишних проблем – горя и боли. Убежать от горя нельзя, и она, наверное, загнала его внутрь себя и все еще живет с этим.

– Спасибо тебе, – говорит она. И обнимает меня.

Мы возвращаемся в это осиное гнездо и видим, что все тощие задницы, длинные, как жирафы, сгрудились у монументального бара, изваянного из аспидно-черного камня.

Сестра угощает меня коктейлем. И я решаю даже не упоминать о том, что только что произошло.

– Итак, что ты о них думаешь? – спрашивает она.

Я оглядываюсь на жираф, цедящих спиртное через соломинки.

– Они очень милые, – вру я. – Очень доброжелательные.

– Все с точностью до наоборот, – говорит она. – Они полные сучки в основном. Но могут быть забавными, когда их узнаешь получше.

Я смеюсь. С такой стороны я не видела сестру довольно давно. И мы с ней говорим, и говорим, и постепенно переходим к Джейми. Она говорит, как сильно его любит. Какой он романтичный. Не могу отрицать, все это кажется вполне реальным, по крайней мере для Хоуп. Но и реальных вещей оказывается недостаточно, чтобы она почувствовала уверенность в себе. Но какой бы угнетенной ни была она сейчас, с ним она, вероятно, будет счастливее, чем без него.

И пока тощезадые клушки квохчут и кудахчут у нас за спиной, я чокаюсь с ней и желаю ей счастья. Она берет меня за руку и благодарит за то, что я ее сестра. И ее настоящий друг.

86

Когда приезжаю в Лидс, я захожу повидаться с Фрэнком.

Вообще-то до отъезда на свадьбу я заходила к Фрэнку каждый день. Учитывая, что Элис страшно занята на всех этих занятиях по уходу за младенцами, в группах домохозяек и молодых матерей (настолько занята, что у нее не было ни единого приступа паники с того случая, когда мы наткнулись на Джона Сэмпсона) и что мама полностью поглощена свадьбой Хоуп, Фрэнк – это единственный человек, с которым я могу поговорить по-настоящему.

И с каждым днем мы становимся все ближе друг другу. Мы становимся такими близкими, что со мной происходят странные вещи.

Фрэнк, человек, которого я воскресила к жизни, делает со мной сейчас то же самое.

Правда. Я и в самом деле чувствую, что оживаю. Пожалуй, впервые в жизни для другого человека важно, что я существую в этом мире. Для человека, который не является моей мамой или моей подругой. Для человека, который мне нравится, очень нравится, и которому нравлюсь я. И это приятное чувство. Я почувствовала, что есть в мире я. Пусть я нахожусь не на уровне Нельсона Манделы или Ганди, но на уровне Бейонс Ноулес – пожалуй.

Мне хочется запечатать это чувство в бутылку. Хранить его, оставить про запас на черный день. Но даже черные дни сейчас уже не такие черные, как раньше. Они как задник декорации следующих один за другим видеоклипов для массового зрителя – с «карпентерами», или с секс-бомбой Систер Следж, или с этим смехачом Фрэнки – вероятно, последнее подходит лучше всего.

Ведь мир можно видеть с разных точек зрения. И с одной из них мне кажется, что Фрэнк может быть не просто хорошим другом. В мире все взаимосвязано. Деревья, дороги, машины, здания – они такие же части друг друга, как губы и глаза – части одного лица. Я вижу красоту во всем. Мир вокруг принарядился и подкрасился.

И вечером, накануне свадьбы, Фрэнк говорит, что и он заметил это. Ну, насчет мира и видеофильма.

– Птицы постоянно прилетают непонятно откуда, – говорит он, – каждый раз, когда ты рядом.

Я нервно смеюсь, а потом вижу, что лицо Фрэнка очень близко. Я смотрю в его глаза и пугаюсь. Пугаюсь того, как легко смогу его полюбить.

– Почему ты все это делаешь? – спрашиваю я.

– Потому, что ты мне небезразлична. И думаю, никогда не будешь безразлична.

То, что кто-то может говорить такое мне, кажется необычным.

– Не делай этого, не надо.

– Нет, надо.

Но вместо того чтобы потянуться к моим губам, его губы легонько целуют меня в лоб.

– Ладно, – говорит он. – Нам, наверное, надо лечь пораньше. Завтра у нас большой день.

87

В начале нашей длинной поездки на поезде в Сассекс (дальше, до маленькой деревушки, где моя сестра будет венчаться, Фрэнк возьмет машину), видно, что он не в своей тарелке. Сначала я думаю, что это нервы. Что он нервничает из-за той лжи, что ожидает его.

Но когда я разговариваю по телефону с мамой (которая была у дверей Хоуп уже в семь утра, всю ночь проведя в автомобиле), я понимаю, что его беспокоит что-то другое.

Сказав маме, в какой именно точке сети железных дорог Британии мы сейчас находимся, и отложив телефон в сторону, я спрашиваю Фрэнка: с тобой все в порядке?

– Да, – говорит он.

– Ты это из-за сегодняшнего? Нервничаешь?

– Просто думаю, когда все это закончится.

– Закончится?

– Ну, после сегодняшнего. Будут ведь и другие ситуации, когда ты станешь врать матери об Эдаме. Тогда что?

Вопрос по существу. Ведь не может же Фрэнк все время играть роль Эдама.

– Что ты имеешь в виду? Мне сказать маме правду? Что ты просто мой товарищ?

Он ничего не отвечает. Прижимается лицом к стеклу. Мы проезжаем маленькую станцию так быстро, что прочитать ее название невозможно.

– Может быть.

– Но если так, зачем ты тогда здесь? Какой смысл в твоем присутствии, если ты не можешь поддержать мою выдумку?

И опять он ничего не отвечает. На этот раз он выглядит обиженным. Я думаю над тем, что сейчас сказала, и мне самой приходят в голову ответы на собственные вопросы. Наверное, он здесь, чтобы…

– Я… Ты мне действительно очень небезразлична, Фейт. Вот почему я здесь.

Я смотрю на его нежный, красивый рот. На тонко очерченную выемку на верхней губе. Вспоминаю, как мне хотелось поцеловать его накануне вечером.

– Я знаю, – говорю я. – Прости.

– Я… – он говорит еще что-то, но я не слышу из-за шума встречного поезда.

– Прости, что ты сказал? Он делает паузу.

– Да так, ничего, – говорит он. – Ничего особенного.

– Значит, ты считаешь, что мне надо сказать маме, что друга у меня нет?

Он отвечает:

– Не обязательно.

– Что ты имеешь в виду?

Он пристально смотрит прямо мне в лицо и наклоняется вперед над столиком.

– Что, если бы я стал твоим другом?

Все вдруг обретает смысл. Все эти мои странные видео ощущения. На какой-то миг я не думаю ни о маме, ни о своем вранье, ни о том, что мне предстоит. Я думаю о том, что только что сказал Фрэнк.

Он хочет стать моим бойфрендом.

Я наклоняюсь вперед, перегибаюсь через столик и нежно целую его в губы. И ничто другое уже не имеет никакого значения. Даже то, что вокруг другие пассажиры.

Тут раздается голос сверху:

– Ваши билеты, пожалуйста.

Мы усаживаемся на свои места и ищем билеты, улыбаясь, как дети, которые не знают, что им делать. Мы показываем свои билеты, а я думаю о том, что Фрэнк для меня сделал. Он даже сам купил этот свой билет на то немногое, что осталось у него от студенческого займа на учебу.

Когда контролер отходит, я уже знаю, что сказать ему:

– Хорошо.

– Что хорошо? – спрашивает Фрэнк.

– Хорошо, если бы ты стал моим другом. И маме надо рассказать все.

Фрэнк улыбается. Он-то знает, как тяжело мне все это говорить.

– Но, Фейт, если ты не хочешь… Я имею в виду, что я не адвокат и все такое…

– Нет, – говорю я. – Я хочу. – И, секунду подумав насчет мамы, продолжаю: – Но что, если мы подождем и объявим все уже после венчания, на приеме?

– Да ради Бога, – говорит он, все еще улыбаясь. – Конечно.

Не могу поверить.

Я только что согласилась рассказать правду.

Ради Фрэнка.

Потому что, рассказывая правду, ты, по сути, рассказываешь о своей лжи. И когда ты это делаешь, все видят именно это. Ложь.

Но мне уже все равно. Если весь сыр-бор из-за выбора между тем, чтобы чувствовать себя хорошей, и тем, чтобы казаться хорошей, я предпочитаю первое.