Текст книги "Спасти детей. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Анатолий Дроздов

Соавторы: Анатолий Матвиенко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 31 страниц)

Разумеется, сей браконьерский метод сокращать время от начала знакомства до его продолжения на простынях Андрей использовал лишь в ситуациях, когда отдавал себе отчёт: возникшие отношения не перерастут в долгие. С Крис даже не пытался.

С Зиной тем более ничто подобное невозможно. Он подпустил её слишком близко, открыв правду о себе. Не постыдную, но всё же интимную. Теперь поздно играть роль, цеплять маску.

Оно и к лучшему.

* * *

Начался июнь 1942‑го года, почти год прошёл с начала Восточной кампании Вермахта, совсем не столь краткосрочной и победоносной, как виделось вначале. Впрочем, фронтовые сводки давали надежду на скорое окончание войны с Россией. Катастрофа большевиков под Харьковом открыла подвздошье всей оборонительной линии русских. Генералитет уверен – удар на Кавказ и к низовьям Волги будет сокрушительным и смертельным.

Ещё более шефа Гестапо вдохновляли донесения из Белорутении. Загадочный противник не просто дал о себе знать, но развернул в Минске систематическую работу!

Каждый рыбак знает это радостное возбуждение, когда после долгого и упорного ожидания клюёт крупная рыба. У Мюллера начало клевать, да ещё как!

Минское Гестапо получило несколько сообщений, что из гетто начали массово исчезать евреи, за май и начало июня – не менее тысячи. Преимущественно женщины и дети. Организует их вывод юденрат, но вот что странно: ночью их уводят из нижних кварталов, от Немиги и берега Свислочи, к еврейскому кладбищу около улицы Клары Цеткин, там обитатели гетто растворяются бесследно! Нет никаких следов, что их выводят за проволоку. Не приезжает никаких машин. Самолёт там не сядет. Доверенное лицо осмотрело едва ли не каждое надгробие на кладбище в надежде найти скрытый подземный ход, поиски продолжаются… Но всё очень похоже на похищение детей в Самохваловичах или автомобилей в Дзержинске. Снова – они! Кто эти «они», Мюллер не знал, но собирался выяснить в ближайшее время.

Он доложил рейхсфюреру, что ему необходима поездка в Брест‑Литовский и Гродно, о Минске умолчал, иначе узнает СД, и люди Шеленберга в который раз испортят задуманное. Накрыть вражескую группу придётся без привлечения подразделений СС, исключительно батальоном местной полиции и комендантскими частями Вермахта.

Важнее всего – точное время… Евреи ускользают неизвестно куда весьма часто, но не каждую ночь. Значит, нужно обеспечить агентуру в гетто радиостанцией и обучить пользованию.

Евреи достаточно охотно шли на сотрудничество в надежде избежать отправки в Тростенец. Их орган самоуправления – юденрат – полностью состоял из экземпляров, причислявших себя к сопротивлению, к борцам с оккупацией. Эти борцы идеально поддерживали порядок! В результате их «сопротивления» обитатели гетто почти не причиняли хлопот, исправно выделяли мужчин на работы в городе, не упирались, когда приходило время изъять очередную партию для утилизации в Тростенце. Имена‑фамилии евреев‑подпольщиков из юденрата были известны доподлинно, но их не трогали ни Гестапо, ни другие службы. Зачем, если те прекрасно справлялись с возложенными функциями?

Пока евреи не начали испаряться.

Перед вылетом в Брест‑Литовск Мюллер получил очередной рапорт из Минска: депопуляция гетто ускорилась приблизительно до 200 в сутки. Начальник отдела спрашивал о принятии экстренных мер.

Экстренных? Ни в коем случае! Неизвестный противник, если на то пошло, делает за немцев их работу – снижает в Минске поголовье расово‑неполноценных. Уводит их в болота к бандитам, именующих себя партизанами? Зиму не переживут. А в Россию к большевикам слишком далеко.

Всё равно – с ними надо кончать. Мюллер приказал передать в Минск распоряжение ничего не предпринимать до его прибытия и поднялся на борт «юнкерса».

Глава 14

14.

Ян Дворжецкий положил в водонапорную башню очередное донесение, на этот раз – весьма тревожное. Полицию перевели на особый режим службы, готовится какая‑то громкая ночная акция. От Буевич узнал, что работодатель разведчицы Кушель взволнован прибытием высокого полицейского начальства из самого Берлина, кто именно приехал, ей узнать не удалось.

Журавков предложил притормозить операцию «Гетто» и оставить только Широкую. Если, к примеру, приезд Гиммлера в Минск в 1941‑м году известен широко, остались снимки его променада вдоль забора лагеря с военнопленными, то о визите бонз СД, Гестапо или, на худой конец, Крипо, в источниках не нашлось ни слова. Похоже, что это событие наступило именно в результате их действий в прошлом.

Председатель Комитета подошёл к решению вопроса чисто советским и привычным ему способом – созвал очередное совещание. У него сидели Олег, Геннадий, Антон и Андрей, от еврейской группы – Айзекман, одновременно на экране светился высокий израильский чин, тот категорически возражал против снижения темпов эвакуации соотечественников. Контракт, суливший Беларуси огромные барыши, предусматривал спасение не менее 5 тысяч евреев, примерно 10 процентов их численности на момент оккупации города, на данную секунду самолёты компании Эль‑Аль увезли в Бен‑Гурион всего лишь 1789, да полторы сотни ждут отправки. К тому же приближался июль, там – начало массового избиения запертых в гетто.

– Мы берём на себя основной риск! – уговаривал израильский генерал. – Наши 18 человек выполнят основную работу по охране портала, спасаемых ведут к кладбищу патриоты из юденрата. – Ваша задача – лишь держать переход открытым и сдавать переправленных волонтёрам «Эмуны» и нашим консульским. Если полиция откроет огонь… то погибнут те, кто всё равно обречён.

– А ваши солдаты?

– Они знают, на что согласились. Даже если кто‑то из израильтян будет погибать, не пытайтесь эвакуировать, наши сами о себе позаботятся. Всё 18 человек – добровольцы, знают на что идут. В силу необычайных условий мы готовы поступиться традициями. Немцы не должны вас достать.

Борух Айзекман, только что приговорённый к принесению в жертву вместе с сослуживцами, лишь печально кивнул.

– 5 тысяч мы без проблем наберём по местечкам, – пообещал майор. – Как только ужесточатся меры в Минском гетто, жители местечек не будут упорствовать и покинут дома.

Он умудрился вставить эти слова удивительно не вовремя, израильтянин вспылил:

– Как вы можете⁈ Речь не просто о цифрах для выполнения контракта и получения вами вознаграждения, а о настоящих, конкретных, живых людях! Спасите кого можете!

– Возможности группы не безграничны. А нам ещё надо эвакуировать белорусских женщин и детей. Не забывайте, господин Кац, белорусов и других славян в оккупацию погибло намного больше, чем евреев. У нас болит душа за всех, за жертв Холокоста – весьма и весьма, но спасать исключительно ваших мы не собираемся.

– Я доложу премьер‑министру, – пообещал ближневосточный генерал и отключился.

– Очень испугал… – со вздохом обронил председатель. – Борух, твоё мнение?

– Риск возрос, но отступать не имеем права. Работаем в гетто, – конкретно ответил полицейский, не размениваясь на торговлю и встречные вопросы.

– Синицин?

– Поддерживаю.

– Журавков?

– Предлагаю пропустить одну ночь по их времени. Пусть юденрат выведет часть людей к кладбищу, но мы не объявимся. Если всё ОК, работаем на следующие сутки.

Лёгкая неприязнь к эксперту, однажды вскипевшая из‑за его необдуманного шага и почти забытая, у Андрея всколыхнулась с новой силой. Хорошо, что иностранный генерал отключился, можно говорить без обиняков. Он поднялся.

– Считаю данное предложение безнравственным и неприемлемым. Если немцы начнут спецоперацию против жителей гетто, которых привели к кладбищу по нашей инициативе, а мы не появимся вообще и не вытащим сюда хотя бы часть… Я разобью дома зеркала, потому что не смогу смотреть себе в глаза.

– Так чисто же как вариант… – начал юлить Геннадий, но председатель оборвал его, услышал «поддерживаю» от Антона и закрыл совещание, приказав действовать дальше, но с максимальной осмотрительностью.

Теперь им полагалось несколько часов на отдых перед ночной акцией, по ряду причин переход из ночи в ночь давался спасаемым проще. Правда, на Ратомку уже опустился морозец, а в 1942‑м году календарь уходил в лето. Болтаясь в безлюдных местах ради «откручивания счётчика», Андрей успел неплохо загореть, чем выделялся в команде. Никто из мужиков в солярий не ходил, Зина, естественно, тоже, считала подобное времяпровождение «буржуйским бездельем».

Она встретила «буржуина‑домовладельца» во дворе, удерживая прыгающего Карла за ошейник. Увидела озабоченное выражение лица и спросила:

– Идём в ночь? Но что‑то не так?

– Идём, но без тебя. Немцы, похоже, что‑то пронюхали, операция оценивается как сопряжённая с повышенным риском.

– С повышенным риском… Ровно об этом тогда говорила Кристина. Кстати, встретила её в магазине, когда ходила за продуктами.

– И что? – Андрей принял у неё Карла, наклонился и позволил лизнуть себя в нос.

– Потрясающе! – комсомолка выдержала театральную паузу. – Просто – шок. Представляешь? У неё такое красивое пальто на меху с кожаным верхом, что даже я позавидовала.

– О чём‑то говорили?

– Нет… Она едва меня заметила, кивнула, я пальто рассматривала.

– И ладно. Идём в дом.

– И ладно? – возмутилась Зина. – Это же твоя бывшая подруга, практически невеста! Неужели не интересно, как она, с кем, вспоминает ли о тебе?

– Но ты же с ней не разговаривала. Кивнули одна другой как китайские болванчики – очень содержательно. Через месяц наступит Новый год, позвоню‑поздравлю. Тогда и спрошу, всё ли у неё ОК.

Зина обидно засмеялась.

– Ну ты и… Мы были как две подружки, заботились об одном и том же мужичке. Столкнулись и разбежались? А косточки перемыть?

– Если там что‑то интересное, за ужином просветишь.

– Ох, какие мы твердокаменные… Будто и не любопытно. Не верю! Ладно – за ужином.

Хоть голова была занята другим, Андрей не без удивления отметил, что практически выбросил наездницу из головы. Расстались‑то всего месяц или два назад… А по его субъективному времени прошло много больше за счёт пребывания в 1942‑м году. Причём многие выходы в прошлое были весьма горячие, и поймать пулю даже легче, чем в тот раз, когда его пытался достать Авгидор. Поэтому за столом слушал болтовню сожительницы не так чтобы слишком внимательно.

– У неё всё хорошо и всё по‑прежнему. Одна. В активном поиске, но безуспешно. Знает, что у нас бурлит жизнь в обоих потоках времени, смирилась. Привыкла даже.

– Не спрашивала, ты ночуешь в отдельной спальне или в моей? У неё был пунктик подозрительности на этот счёт.

– Спрашивала, – хихикнула Зина. – Я ответила уклончиво. Прости, не могла себе отказать. Но на самом деле… Не хочешь ей позвонить раньше Нового года?

– Смысл? Она выкатила условие: или я, или походы в прошлое. Мне пришлось выбрать второе. Ничего не изменилось.

– Она изменилась. Мне кажется, больше не настроена столь категорично. Вдруг сама позвонит?

Андрей к тому времени прикончил антрекот с горошковым салатом и налил себе чай.

– В одну реку не войдёшь дважды.

– А в одну женщину – запросто. Причём много раз и с удовольствием. Не смотри так! Да, в меня ещё никто не входил, но все уверяют: если понравилось с самого начала, то и потом в радость. Ты же ни с кем после неё…

– Нет, если тебе важны столь животрепещущие подробности. Но, Зин… При моём образе жизни, этом небывалом задании, неопределённости, постоянном риске… Какие, к чёрту, отношения? Ты – единственная девушка‑единомышленник, но неприкосновенна как родная сестра. У нас же не «Игра престолов», мы не Джейме и не Серсея Ланнистеры.

– Главное, ты – не Тирреон Ланнистер. Тот малыш ни в жизнь не донёс бы меня раненую на руках сколько‑то километров по лесу.

– И даже не белый ходок. Спасибо за заботу о моей личной жизни, принцесса Дейнерис, в чём‑то странном рождённая, а я иду отдыхать. Ночь обещает быть трудной.

…Она началась рутинно, как и многочисленные предыдущие, когда каждое действие повторено много раз, все знают свою роль. Андрей открыл портал по старой метке – на окраине большого еврейского кладбища, заросшего высокими деревьями. В их листве шуршал ветер, чёрный прямоугольник перехода (в гараже, естественно, без освещения) был почти неразличим на уходящей вглубь рядов могил аллее.

Не страдая фобиями и предрассудками, Андрей предпочёл бы ночью по кладбищу не шастать. Вряд ли из опасений, что некий мертвец встанет из могилы и начнёт душить лишёнными кожи пальцами, в любой реальности живые люди, особенно с оружием наизготовку, куда опаснее мифических существ, а встреча с ними неизмеримо более вероятна.

Нет, даже не так… В кладбищенском уединении проглядывает нечто интимное. Вторгаясь сюда в ночной тьме, человек нарушает чьё‑то личное пространство. Вообще, кладбище – не место для прогулок, а лишь для посещения усопших, он никогда не понимал праздно фланировавших и рассматривающих надмогильную архитектуру как экспонаты.

Ночное кладбище – мрачное место, но они пришли сюда работать, а не прислушиваться к эмоциям. 18 израильтян, взяв МП40, пулемёты и гранаты, рассредоточились полукольцом, прикрывая зону перехода со стороны городских улиц, служащих границей и кладбища, и гетто. Десяток бойцов Вашкевича выдвинулись к непрезентабельным домишкам.

Возможно, в Минске ближе к центральной Советской улице были кварталы исторической застройки, о которых стоит сожалеть, что не сохранились. Ну а что касается гетто и улицы Широкой образца 1942‑го года, то для их приведения в симпатичный вид в первую очередь требовался бульдозер. Или экскаватор с шаром‑молотом для сноса стен. В ночной темноте улочки гетто, не освещённые фонарями, да и из окон свет не падал, смотрелись уходящими в бездну провалами. Часть не была мощена даже булыжником, днём брызнул дождь, под ногами хлюпала грязь.

Андрей, выпустив обе команды, забрался назад в гараж и сел на складной стульчик в сантиметрах от 1942‑го года.

Спасаемые опаздывали, только примерно через полчаса раздался отдалённый шум, потом шаги, детские голоса, шиканье матерей, чтоб дети вели себя тише…

И вдруг чёрное небо как салютом осветилось – в него взвились сигнальные ракеты – со стороны городских улиц. Не скрываясь, что уж тут таиться, Андрей заорал:

– Быстрее! Быстрее сюда, бего‑о‑ом!

И включил фонарик, чтоб лучше видели направление.

А ещё через несколько секунд загремели выстрелы. Он спрыгнул на землю, чтобы понять – откуда атакуют. Похоже, немцы прорвали ограждение и давят напрямую через кладбище. Судя по воющему звуку двух пулемётов и частым очередям МП40, израильтяне попробовали их задержать. А потом стрельба донеслась и со стороны еврейских кварталов, спасителей и спасаемых взяли в сжимающееся кольцо.

Первым к переходу примчался Вашкевич, буквально метнул пару подростков внутрь, их приняла Зина. Затем показался Олег, они встали вдвоём с Андреем у самого края – подхватывать и направлять людей.

Всё очень напоминало бой в Самохваловичах, но с одной существенной разницей – звуки стрельбы приближались чрезвычайно быстро, скоро пространство перед порталом начало озаряться вспышками близких выстрелов. Очень много грохотало гранат. Скорее всего, противник заранее предполагал, что придётся выкуривать обороняющихся из‑за могильных плит.

Показались последние бойцы «Альфы», один прокричал:

– Там ещё больше сотни женщин и детей!

И упал. Похоже, пули летели уже со стороны гетто и практически в створ портала. Подстреленного подхватили двое и втолкнули в гараж, майор запретил кому бы то ни было прыгать обратно.

– Олег! Ни один израильтянин не вернулся! – воскликнул Андрей.

Действительно, евреи не приносили к переходу даже раненых, а при такой интенсивности пальбы и взрывов без ранений не обойтись.

Майор покачнулся у самого входа, наверно – решал, бежать ли к ним и пытаться эвакуировать хоть кого‑то, но тут у самого порога мелькнул Айзекман.

– Не выходите! Я слетаю в гетто, вдруг ещё вытащу женщин с детьми!

Он побежал, выхватываемый из темноты отсветами выстрелов, потом взлетела красная ракета, и фигуру полицейского перечеркнула очередь.

– Закрывай портал… – глухо скомандовал майор.

С первого выстрела минуло лишь шесть с половиной минут. За это время они успели втащить в переход меньше сотни людей, большинство – дети, остальные – женщины и двое‑трое стариков. То есть многие десятки брошены умирать… А люди из будущего ничего для них не могли сделать. Андрей опустился на пол гаража, стащил каску и обхватил голову руками.

– Ты чего? Ранен? – Олег присел рядом.

– Не задело. Другое… Знаешь, я в выходные водил Зину в театр на мюзикл «Бурлеск». Не смотрел? Не важно… Весёлая музыка, скачут полуголые тётки с фигурами подиумных мисок, надуманная мелодраматическая история со счастливым концом… и тут вот это вот всё. Наверно, солдатам в окопах было легче, они только эти окопы и видели.

– А я вижу другое. Нас начнут чихвостить: почему мы не закрыли портал и не вызвали подкрепление.

– Олег, без твоей команды…

– Знаю! Поэтому спросят с меня. Наш Костя, похоже, только ранен. Но 18 евреев – все остались там! Жизни положили, чтоб мы успели вывести как можно больше. И вот за них меня поимеют. Да хрен на него… – он вытер холодный пот со лба. – А как иначе? Схлопнуть квартал, вызвать стрелковую бригаду с ударными дронами и переколотить нахер всех наци и их полицаев Минска? Никто не позволит, нам же много раз говорили: никаких боёв в прошлом.

– Воевали израильтяне. Они нарушили приказ не ввязываться в горячее.

– Язык не повернётся их упрекнуть. А ведь раньше… Я как невзлюбил эту братию с самого начала, так и до сегодняшней ночи добрых чувств не питал. Но они – мои подчинённые, наши люди! И погибли. А ещё хуже будет… было… если кто‑то раненым попал в плен. Его казнят, но выпытают всё.

– Открой интернет и почитай, что история сохранила о ночи на 4 июня 42‑го года. В любом случае ты прав. Парни – герои. Хоть евреи. Мне тоже стыдно, что поддевал их при каждом удобном поводе.

Андрей встал, помог подняться к командиру и пошёл к выходу из гаража – в морозную ночь 2026‑го года.

* * *

ИНТЕРЛЮДИЯ

Из книги Артёма Драбкина «Партизаны и подпольщики»

Либерман Яков Наумович, ветеран подпольного движения минского гетто.

– Все погибли. Все наши, все мои друзья – Казинец, Миша Гебелев. И ещё много кто. Мы не были одной группой, их больше десятка, каждый знал всего нескольких товарищей. Кто‑то постоянно из гетто доносил немцам, надеясь выжить… Немцам верить нельзя. Никто не выжил из оставшихся! Мне удалось бежать, со мной Херш Смоляр, партизанили до 44‑го. Гебелева убили в августе, вскоре после первого восстания.

– Расскажите подробнее о событиях в ночь на 4 июня 1942‑го года.

– Я был там, верно. Акцию готовили другие, они должны были переправить двести человек детей и женщин через подземный ход за улицу Клары Цеткин, оттуда увести в леса. Хоть кого‑то спасали! Ты представь… В Минске перед войной всего‑то было тысяч двести жителей. А в гетто нагнали сотню тысяч! Со всей Белоруссии, часть из Польши. И уничтожали. Выходит, надо было перебить половину города! И сволочи справились. Одних только погромов гетто пережило – семь! Множество людей умерло просто от болезней и голода. Кого не скосили голод, хворобы и полицейская пуля, уехали в Тростенец. В крематорий. Да, про 4 июня… Наши дали бой. Откуда‑то достали два пулемёта, автоматы, гранаты.

– Вы участвовали?

– Непосредственно – нет. Моя ячейка только собрала эвакуируемых. Шли три моих дочки, старшая вела младших, жена‑то умерла в апреле… Мы вели их к кладбищу, как вдруг слышу – впереди выстрелы, со стороны Кларочки (улицы Клары Цеткин – прим. автора). Сзади лай собак, крики по‑нашему и по‑литовски. Всё, окружили. Мы врассыпную. А куда деться? Дома закрыты, ставни наглухо. Понятно – боятся. Я с дочками добежал до родни, стучусь: Циля, открывай! Она девочек впустила, а полицаи близко уже… Надо увести! В дом ворвутся – всех убьют! Бегу дальше, за мной собака, тёмный проулок, потом тупик… Вскарабкался на сарай, все руки в кровь ободрал, собаки внизу прыгают, лают… Вдруг голос слышу: «пойдзем, хлопцы, потым гэтага жыда дастанем». И ушли…

– А чем закончился бой у кладбища?

– Погибли, конечно, всё. Но и полицаев отправили в ад – много. А на следующий день был погром. Страшный. Мстили. Нас выволакивали из домов, избивали. По малейшему поводу и без повода стреляли – прямо в голову. Девок и молодых женщин насиловали прямо на улице, не стесняясь. Софу, старшую мою, красавицу – прямо на моих глазах! И застрелили… (плачет, прерывает рассказ)

– Немцы?

– И немцы. Но преимущественно – местные. И литовцы.

– Продолжайте. Если возможно.

– В погроме погибло ещё больше, чем в том бою, но нам, евреям гетто, всё равно путь был один… Мне минуло девяносто, и я тоже отправлюсь далеко‑далеко, где меня ждут Софа, Ривка, Сара – все три мои дочки, не пережившие 42‑й год. Звёздочки мои! Скоро мы будем вместе.

* * *

Восемнадцать обнажённых тел лежали на столах отдельно – в низком длинном бараке около гетто. Генрих Мюллер, привычный к осмотру трупов ещё со времён службы в криминальной полиции, натянул перчатки и приблизился к первому.

За окном слышались выстрелы, крики, плач, топот, звон стекла. Минская полиция предавалась любимому развлечению: еврейскому погрому.

– Герр группенфюрер! – поторопился чин из местного Гестапо, отобравший тела повстанцев и первым исследовавший их, после чего осмелился просить высокое начальство лично убедиться, что убившие свыше четырёх десятков минских полицейских – отнюдь не рядовые аборигены гетто. – Прошу заметить: хорошо питавшиеся, мускулистые. С отличными зубами, коротко стрижеными волосами, ухоженные. Высокого роста.

– И все – обрезанные, – обронил генерал. – Не местные, но евреи. Большинство убито попаданием в голову.

– Так точно! Секрет их живучести в особых кирасах из лёгкого, но чрезвычайно прочного сплава. Пробиваются только винтовочной пулей с близкого расстояния, осколки гранат отражают.

– Что ещё необычного?

– Нижнее бельё. Трусы, сорочки без пуговиц, они очень хорошего качества. Гимнастёрки, пилотки и штаны – обычные большевистские, только ни у кого ни знаков различия, ни звёздочек. Такие вполне могли остаться в гетто после драпа большевиков. Но нижнее…

– Понятно. Что ещё?

– Ни у одного нет при себе ни документов, ни чего бы то ни было личного. Пустые карманы! Папирос и спичек даже. Лишь у одного нашёл фотокарточку, тоже чрезвычайно качественную. Представьте, герр группенфюрер, цветную!

Край фотографии был заляпан кровью, но в целом она практически не пострадала. Была размером с почтовый конверт и действительно отличалась редкой сочностью красок. Даже в Гестапо пользовались обычной чёрно‑белой фотосъёмкой, цвет – невиданная роскошь.

Со снимка на немецкого генерала радостно таращилась типично еврейская семья – мужчина в пёстрой рубашке, баба в легкомысленно коротком платье и целый выводок из трёх маленьких поганцев. Фотограф запечатлел их на фоне моря, вплотную подступающего к городу с высокими зданиями, гораздо выше, чем любое в Германии, кроме, наверно, шпилей церквей.

– Вот и ответ, гауптштурмфюрер. Отвратительные твари, американские евреи, чтоб их… Только в Америке такое возможно. Это набережная Лос‑Анджелеса или Нью‑Йорка. Лишь американцы способны конкурировать с учёными Рейха в создании сплавов или строить абсурдно высокие небоскрёбы.

Но это не всё… Мюллер морщил лоб в предельном напряжении мысли, пытаясь понять, что это значит.

Военные США вряд ли отправят спецназ в гетто. Спасение нескольких сотен или тысяч евреев никак не повлияет на успех на поле боя. А вот тайные объединения сионистов вполне способны – чисто из национальной солидарности.

Генерал умолчал, что американское вмешательство объясняет и присутствие аппаратуры, обеспечивающей исчезновение людей и машин. К великому сожалению, захватить технику не удалось. Но в любом случае уничтожение группы американских евреев заставит их свернуть операции хотя бы на время, это – чувствительный удар по врагу.

– Похоронить падаль в общей яме. Дайте задание своим людям выяснить – как эти заокеанские выродки попали в гетто, быть может, здесь ещё есть такие. Поторопись! Скоро СД уничтожит гетто полностью, тем самым сотрёт нужную нам информацию. Все их кирасы доставить на мой самолёт, сегодня же улетаю в Берлин.

Он быстрым шагом покинул барак и направился к машине. Несмотря на одержанную победу, гетто его нервировало и раздражало. Казалось, даже слепые стены без окон смотрят ненавидящим взглядом, а то и взглядом через прицел… Нырнул в салон «мерседеса» с заметным облегчением.

В воздухе группенфюрер не отдыхал ни минуты, прокручивая в голове, в каком свете представить случившееся рейхсфюреру. Восстание в гетто, пусть малочисленное и тут же подавленное полицией, всё равно событие достаточное, чтоб сведения дошли до Гиммлера. Каждая из служб припишет себе заслуги по укрощению расово неполноценных бунтовщиков.

А что Гестапо?

Когда «юнкерс» уже выпустил шасси и приступил к снижению, Мюллер принял окончательное решение не оповещать патрона об участии тайной полиции в подготовке облавы на американцев, стоит считать, что Гестапо Минска подключилось лишь на этапе расследования. Американский след тоже не имело смысла выпячивать, иначе начнутся упрёки: почему не задействованы силы СД и ваффен‑СС.

«Особый сплав» в кирасах евреев имеет какую‑то ценность, но в любом случае это оснащение для подразделений специальных операций, в массовом масштабе, особенно в условиях намечающегося дефицита цветных металлов, оно неприменимо. Поскольку Вермахт находится в заведомо выигрышной ситуации и вот‑вот дожмёт большевиков, вырвав доступ ко всем богатствам русской земли, пусть он использует своё преимущество обычным оружием, безо всяких чудесных диковинок, перегружающих экономику.

Мюллер одержал победу в бою на еврейском кладбище Минска, но был достаточно мудр, чтоб не выпячивать каждый свой успех, если заявление о нём чревато проблемами и неудобными вопросами. Бронежилеты и фотография с видом набережной Тель‑Авива со стороны Яффо отправились в тайное хранилище.