Текст книги "Фигляр 2 (СИ)"

Автор книги: Анастасиос Джудас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

ТРЕЩИНА В СТЕНЕ

Со-юн задумалась над словами харабоджи, вспоминая, что почти то же самое ей говорил Ин-хо. На миг её лицо прояснилось, потом, омрачилось ещё больше.

– Это совсем ничего не объясняет, – твёрдо заявила она, пододвигая чашку. – Вон у пуккёсов вся страна выживает, и что? У них что, все поголовно ходят с манерами наследников «Чеболя»? Или ты хочешь сказать, что любой оборванец из Пусановских трущоб с рождения знает, как должен сидеть костюм от Tom Ford? Или инстинктивно выберет Jacques Marie Mage, а не сомнительные Ray-Ban с уличного лотка? – её голос звенел от сарказма и нетерпения. – А как он ест, дед? Ты видел, как он ест? Как держит палочки? Этой безупречной, почти незаметной грации тоже учат в портовых забегаловках между разборками?

Гён-хо, до этого спокойно пивший свой соджу, замер. Он положил чашку на стол и уставился на свиток с каллиграфией на стене, но видел не его. Острые, как иглы, вопросы внучки пронзили его собственные уверенные предположения, и он с неприятной ясностью осознал, что за деревьями не видел леса.

Он с неприятной ясностью осознал простой факт: он отгородился от этой проблемы. Удобной, красивой формулой – «приёмный сын старого Канга». Этой фразой он мысленно поставил галочку, закрыл досье, переложив ответственность на волю покойного и сентиментальные обязательства. Он купился на простоту ярлыка. Он клюнул на слова о «приёмном сыне старого Канга», но что стояло за этими словами? Ничего. Пустота. Чёрный ящик, в который он даже не попытался заглянуть, приняв на веру старую дружбу и посмертную волю.

Глаза старика медленно вернулись к Со-юн. В них уже не было снисходительности, а лишь тяжёлое, холодное понимание.

– Нет, – тихо, но отчётливо произнёс он. – Нет, этому в забегаловках не учат. Ты права.

В этих словах призналась не просто его ошибка. В них призналась его уязвимость. Он впустил в свой дом загадку, не потрудившись её разгадать. И теперь эта загадка, похоже, была куда сложнее и опаснее, чем он предполагал.

Глава 11

ТРЕЩИНА В ФУНДАМЕНТЕ

Ресторан «Хвегакван» замер в послеобеденной истоме, будто весь торговый центр поставили на паузу, и только где-то на крыше Galleria тихо гудел кондиционер. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь бумажные ширмы, рисовали на полу удлинённые прямоугольники света, в которых медленно, как в замедленной съёмке Reels, танцевали редкие пылинки – ленивые, невесомые, словно забытые лайки в сторис. Воздух в отдельной комнате, где обедали Со-юн и Гён-хо, всё ещё был густым от ароматов: кунжутное масло, чеснок, свежий имбирь, сладковатый дым и соджу, и где-то на дне – лёгкая острота кимчи, которая уже улетела, но всё равно дразнила ноздри.

Пак Гён-хо сидел неподвижно, его пальцы, покрытые тонкой паутиной морщин, бессознательно водили по краю пустой чашки, оставляя на фарфоре едва заметные следы – как будто он пытался стереть невидимую надпись, которую никто не видит. Перед ним стояли остатки ханчжонщика: аккуратно съеденные кусочки говядины, пустые пиалы из-под намуля, пара листочков периллы, которые он так и не тронул, и крошечный кусочек рыбы, который он отложил в сторону. Несмотря ни на что, обед был съеден с обстоятельностью – жизнь приучила. Обычно этот ритуал приносил ему умиротворение, как шахматная партия, где каждый ход предсказуем и под контролем. Но сегодня внутри скреблась настырная чёрная кошка тревоги, царапая когтями по рёбрам, и он не мог её прогнать, как ни пытался.

Со-юн, откинувшись на мягких подушках, наблюдала за дедом. Её телефон лежал на столе экраном вниз – редкость для неё, привыкшей листать TikTok даже за ужином, когда все вокруг говорят о том, кто из Starline дебютирует в следующем месяце, и чья дочка уже в списке на стажировку в Dior, о том, какой бренд снял новый кампейн в их особняке в Ханнам-доне, и кто из айдолов пришёл на вечеринку в Cheongdam, о том, чей сын купил новый Genesis GV80 в цвете «midnight sapphire» и уже поставил его у ворот, чтобы все видели, о том, кто из семьи Пак поедет на Art Basel в Гонконге и кто уже забронировал люкс в Four Seasons.

«Харабоджи явно не здесь. Сейчас что-то будет. Чинча, опять семейный plot twist?» – подумала она, снова ощущая тот самый зудящий вопрос про Ин-хо, который не давал покоя с самого утра.

Она сжала пальцы под столом. Ногти впились в ладонь – не больно, но достаточно, чтобы почувствовать реальность.

Гён-хо медленно, почти церемониально, достал из внутреннего кармана пиджака телефон. Старомодная, но дорогая модель с золотым логотипом – как и всё в его жизни, от трубки до курительной трубки в кабинете. Его пальцы, привыкшие к трубке и шахматным фигурам, неспешно набрали номер.

– Чон-хо-я, – его голос прозвучал глуховато, будто он говорил из колодца, – ты занят?

На том конце провода послышался привычный, слегка уставший голос сына:

– Нет, абочжи, всё в порядке. Вы уже пообедали?

– Да, только что, мы с Со-юн сидим в «Хвегакване», – Гён-хо помедлил, взгляд его вновь скользнул по свитку с каллиграфией на стене, где иероглифы казались живыми, извивающимися, как змеи в старой дораме. Потом упал на внучку, прислушивавшуюся к разговору, – и он положил телефон на стол, переключив на громкую связь. – Слушай, этот мальчик… Ин-хо. Твои люди в Пусане работали по нему? Служба безопасности что-нибудь выясняла?

Пауза на том конце затянулась. Слишком затянулась.

– Абочжи, а почему вы спрашиваете? – голос Чон-хо стал осторожным, в нём появились беспокойные нотки, как будто он почувствовал подвох. – Что-то случилось? Это из-за Ми-ран? Она говорила вам о своём… неприятии опекунства?

Гён-хо почувствовал, как Со-юн в недоумении уставилась на него. Он видел её взгляд краем глаза – изучающий, цепкий, как у студентки, которая только что нашла ошибку в контрольной. Он раздумывал, стоит ли дальше говорить при ней. Но тут она театрально закатила глаза, её губы сложились в беззвучное «оммая, харабоджи в dark mode». Этот жест, полный знакомого им обоим раздражения, решил всё.

– Нет, сын, – Гён-хо выдохнул, смиряясь с неизбежным. – Это не Ми-ран. Мы тут с Со-юн… – он сделал паузу, подбирая слова, – у нас возникли некоторые вопросы.

Он перевёл взгляд на внучку, ища поддержки, но та лишь подняла бровь, словно говоря: «Ну давай, дед, рассказывай, не томи».

– Видишь ли… – старик снова заколебался, но твёрдость во взгляде Со-юн заставила его продолжить. – Этот мальчик… он не совсем такой, каким мы его представляли. Его манеры, его знания… Они не вяжутся с образом сироты из Пусановских трущоб. Сегодня в Galleria он… – Гён-хо мотнул головой, будто отгоняя наваждение, – он вёл себя как выпускник европейского лицея. По словам Со-юн, он поцеловал руку Ким Джи-вон так, будто делал это всю жизнь. При этом оделся как сынок чеболей, ну или на худой конец – дипломатов.

Он замолчал, давая сыну переварить услышанное.

– Со-юн сделала очень верное наблюдение, мы не понимаем, кто этот юноша, – наконец произнёс он, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность, как трещина в фарфоре. – Здесь что-то не так. Что-то, что мы упустили.

Он посмотрел на телефон.

– Так кто он, Чон-хо? – спросил он прямо, без обиняков. – Кто этот мальчик на самом деле? Что тебе раскопал Ли Гён-су?

Наступила тишина, густая и тяжёлая, будто кто-то выключил звук в торговом центре. Слышно было только, как в соседнем зале официант ставит пиалу – лёгкий звон фарфора, – и где-то в коридоре Galleria цокают каблучки, приглушённые ковром, а из динамиков бутика доносится тихий бит K-hip-hop.

Гён-хо не шевелился. Со-юн смотрела на него, ожидая, её дыхание стало чуть чаще.

– Абочжи, – голос Чон-хо стал тише, но твёрже. – Гён-су проверил всё, что смог. Официально – он считается приёмным сыном Канг Сонг-вона. Сирота. Никакой документации о его происхождении до Пусана не существует. Вообще.

Он сделал паузу, и в этой паузе повисло невысказанное «но».

– Но есть один момент, – продолжил Чон-хо, и по тому, как он это произнёс, стало ясно: судьба сделала очередной ход. – Никто из старой гвардии Сонг-вона не знает, откуда тот взял мальчика. И никто не видел документов на усыновление. Только слухи. Один из самых старых бойцов, тот, что сейчас в лечебнице, сказал Гён-су странную фразу…

Гён-хо замер, не дыша.

– Какую фразу? – выдавил он.

– Он сказал: «Старик Канг нашёл его там, где пахнет морем и смертью. И привёз как самое ценное, что у него когда-либо было». И больше – ничего.

Со-юн вся превратилась в слух. Сначала она просто следила за пальцами деда на чашке, потом за тем, как дрогнула жилка на виске. С каждым словом харабоджи терял привычную уверенность, и эта нарастающая тревога холодной тяжестью ложилась на её собственное сердце.

«Там, где пахнет морем и смертью…» – эти слова, густые и тяжёлые, как свинец, поразили её своей трагичностью и мистикой. Оммая, это что, концепт альбома ATEEZ?

Она почувствовала, как по спине пробежали мурашки, и в душе зажёгся мрачный, жуткий восторг – как от вирусного тизера дорамы.

Гён-хо медленно взял в руки телефон. Посмотрел на Со-юн, и во взгляде старика читалось то, чего она никак не ожидала – настоящая, леденящая душу тревога.

Он на мгновение ушёл в себя, словно пытаясь вспомнить что-то давно забытое – запах порта в Пусане, старого друга, письмо.

– Абочжи, вы ещё на связи? – голос Чон-хо вернул его к реальности.

– Да, да, я тебя слушаю, – подхватился старик.

– Есть ещё кое-что, – Чон-хо произнёс это с лёгкой, почти ироничной интонацией. – Ну, помимо того, что наш мальчик уже стал звездой интернета благодаря своему прощанию с псом, выяснилось, что он ещё и фотограф. И, судя по всему, очень неплохой.

Гён-хо нахмурился, не понимая.

– Какой ещё фотограф?

– В день их прибытия в Сеул, на вокзале KTX, он устроил импровизированную фотосессию для Со-мин и её племянницы. Снимки, которые он сделал на телефон, буквально взорвали блог девочки. Профессиональный ракурс, композиция, эмоции... Словно работал не школьник с мобильником, а выпускник Сент-Мартинс.

Гён-хо перевёл взгляд на Со-юн. Та сидела, затаив дыхание, её глаза были широко раскрыты. Казалось, она мысленно добавляла этот новый пазл в свою и без того переполненную головоломку под названием «Канг Ин-хо».

Чинча… он ещё и фотограф? Это уже не сирота, это… мейн-леад дорамы.

Чон-хо сделал паузу, и следующая его фраза прозвучала уже без тени иронии, а с лёгкой настороженностью.

– И есть ещё один момент. Похоже, нашего мальчика в Сеуле кто-то... опекает.

– Как это опекает? Кто? – не сдержался Гён-хо.

– Представь, мальчишку возят на чёрном Mercedes-Benz V-Class. Люксовый микроавтобус, тонированные стёкла. Машина попадала в камеры наблюдения дважды – в день прибытия и вчера вечером, когда он ушёл от особняка. Люди Гён-су уже работают по этому направлению, поднимают все камеры по маршруту, ищут владельца. Но пока – тишина.

Со-юн остро захотелось с кем-нибудь поделиться, обсудить – открыть KakaoTalk, кинуть голосовуху подруге: «Ты не поверишь, что только что рассказала наша СБ!». Она пребывала в состоянии шока от вновь открывающихся сведений об Ин-хо и его талантах.

Вместе с тем она поняла – её дед всерьёз встревожен. И эта тревога была заразна, как вирусный челлендж.

«Фотограф... Вирусная звезда... Загадочный покровитель с мерседесом...» – пронеслось у неё в голове. Обычный сирота из Пусана? Щибаль, если раньше в это верилось с трудом, сейчас это просто не укладывалось в голове.

Гён-хо медленно выдохнул в трубку.

– Понял тебя, сын. Держи меня в курсе.

Он вновь положил телефон на стол. Звонок окончен, но тишина, что воцарилась за столом, была куда громче любого разговора – она обволакивала, как густой туман над Ханганом в полночь, наползала, как тень от небоскрёба в Хондэ, давала в грудь, как бас из клуба в Итэвоне, висела, как влажный воздух после дождя в Каннаме, и в этой тишине Гён-хо смотрел на внучку. В его глазах читался один-единственный, невысказанный вопрос, который теперь витал в воздухе, как запах соджу в стакане.

«Кого же мы впускаем в свой дом?»

ОБЕД ДВУХ ХИЩНИЦ

Третий этаж Galleria. Ресторан «Le Pré» встречал гостей прохладной тишиной, контрастирующей с гулом торговых залов ниже – будто кто-то надел наушники с шумоподавлением и оставил только эхо собственных шагов по мрамору. Стеклянные стены открывали вид на Апгуджон-ро, где вечерний Сеул начинал зажигать неоновые огни: вывески Gucci мигали розовым, Chanel – золотым, а где-то внизу, у входа в Louis Vuitton, вспыхивали фотовспышки инфлюенсеров, снимающих сторис с новыми сумками. Воздух пах белым трюфелем, свежими устрицами, дорогим парфюмом – и чем-то ещё. Напряжением, густым, как дым от гриля в «Хвегакван».

За столиком у окна сидели две женщины, воплощающие разные грани элиты. Пак Ми-ран в своём кожаном бунте от Balenciaga выглядела как воплощение дерзкого протеста: чёрные ботинки с металлическими пряжками, платье с асимметричным вырезом, будто она только что вышла с подпольной вечеринки в Итэвоне и решила не переодеваться. Напротив – Ким Джи-вон в идеально скроенном костюме-двойке от Alexander McQueen, классическом и безжалостном: белая рубашка с острыми воротниками, брюки с идеальной стрелкой, волосы собраны в низкий хвост, как у CEO, которая только что вышла из переговорной на 42-м этаже, где закрыла сделку на миллиард вон, не моргнув глазом.

Официант с безупречными манерами – белые перчатки, лёгкий поклон – только что обслужил их: перед Ми-ран стояла тарелка с фуа-гра и фигами, политыми бальзамическим кремом, рядом – крошечные тосты с икрой белуги; перед Джи-вон – салат с лангустинами и авокадо, украшенный микрозеленью, и пара устриц Gillardeau на льду, с долькой лимона. В хрустальном графине плескалось белое бургундское – Puligny-Montrachet Premier Cru, 2018 года, с нотами лимона и миндаля.

– Итак, твоя галерея готовится к выставке молодых корейских художников? – Джи-вон сделала небольшой глоток вина, её взгляд скользнул по залу, отмечая знакомые лица: вот прошла жена вице-президента Samsung в платье от The Row, вот – арт-директор Hybe с айфоном в чехле Supreme, болтающий по AirPods. – Слышала, Чон Иль-нам представит новую серию. Говорят, он использует экстракт кимчи в качестве фиксатива. Это гениально или безумно?

Ми-ран улыбнулась, вращая ножку бокала между пальцами.

– В современном искусстве грань между гениальностью и безумием тоньше паутины, Джи-вон-а. Но его работы… они пахнут настоящей Кореей.

Обе рассмеялись – звонко, но сдержанно, словно боялись разбить хрусталь.

– Да, такую Корею лучше не показывать туристам, – добавила Джи-вон, вытирая уголок глаза.

– А в твоём мире, – парировала Ми-ран, – пахнет потом и глянцем.

– И деньгами, – кивнула Джи-вон. – Мои девочки из Eclipse репетируют до полуночи, а в шесть утра – съёмки. Айдолы не стареют, если не спят.

Обе засмеялись снова, но теперь в их голосах звенел металл – как цепи на сумке Chanel.

Разговор тёк плавно, как вино в бокалах: они обсуждали новые коллекции – кто из дизайнеров дебютировал на Seoul Fashion Week с коллекцией из переработанного пластика; последний скандал в мире искусства – как один коллекционер купил NFT за 69 миллионов, но забыл оплатить газ и потерял всё; предстоящий аукцион Sotheby’s, где, по слухам, уйдёт картина Ли Уфана за рекордную сумму. Но под этой светской гладью скрывалось напряжение – как ток, бегущий под водой, как бас в наушниках, который чувствуешь грудью, но не слышишь.

Где-то в зале звякнул бокал – официант разлил шампанское для пары за соседним столиком. Джи-вон отпила ещё вина и жестом указала на наряд подруги – лёгким движением пальца, как дирижёр.

– Это платье… Оно на тебе смотрится как вторая кожа. Бунт против всего нашего гламурного мирка, да? Или что-то другое? – Её глаза блеснули. – Когда я увидела тебя в нём, подумала: «Вот она, настоящая Ми-ран. Та, что может позволить себе бунтовать против обстоятельств».

Ми-ран почувствовала, как что-то сжимается внутри – не напряжение, а предчувствие. Комплимент был точным, как удар в спину завёрнутый в шёлк стилетом.

«Чинча, Джи-вон-а, ты всегда умела бить в самое сердце.»

– Иногда нужно напомнить себе, кто ты есть на самом деле, – произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, как тиканье её Cartier.

– Именно, – Джи-вон наклонилась чуть ближе, понизив голос до шёпота, который всё равно резал тишину. – Мы, женщины на вершине, часто забываем, что можем позволить себе быть… настоящими. Не только жёнами, матерями, боссами.

Она сделала паузу, давая словам просочиться в сознание собеседницы, как вино в кровь.

– Например, я сегодня позволила себе по-настоящему увлечься. Увидела нечто… редкое. Такую фактуру, которая бывает раз в столетие.

Джи-вон не смотрела на Ми-ран, а изучала свой бокал, поворачивая его так, чтобы свет отражался в вине, как в зеркале. Но каждая фраза была направлена точно в цель – как снайперская винтовка с глушителем.

Ми-ран взяла вилку, стараясь, чтобы рука была твёрдой. Пальцы сжались на серебре. Она отрезала кусочек фуа-гра, положила на тост с икрой – хруст, кремовость, солёность.

Охота началась.

Ми-ран понимала, что от неё ждёт Джи-вон. Но не понимала, как ей обойти то, что она совершенно не знает, что за молодой человек был с её дочерью.

– Щибаль, Джи-вон-а… ты знаешь, как я к тебе отношусь. Но не могла бы ты быть более конкретна.

За окном неон Апгуджон-ро мигнул – розовый, синий, белый. Как сигнал.

Где-то в зале раздался приглушённый смех – группа девушек в углу фотографировалась с десертом, официант принёс им macarons в форме сердец.

Джи-вон отложила в сторону прибор, пристально смотрит на Ми-ран и мысленно выстраивает следующую фразу.

Ми-ран ждёт, имитируя вид отдыхающей светской львицы – откидывается на спинку стула, делает глоток вина, – но со скрытой настороженностью следит за подготовкой подруги.

Джи-вон наконец решается:

– Ми-ран-а, мне нужен этот парень. Я тебе клянусь, что всё останется между нами. Я понимаю интерес семьи, но не слишком ли он молод для Со-юн? – Джи-вон продавливала свой интерес и в то же время вплетала вопросы, побуждающие оправдываться.

– Дорогая, что ты такое говоришь? Разве на дворе времена Чосон? Молодые люди просто дружат.

– Хорошо, вижу, просто не будет, – Джи-вон подобралась как кошка перед броском на птичку. – Я возьму твою младшую на подтанцовку в шоу.

– Спасибо, конечно, Сун-ми очень ответственно подходит к своим занятиям танцами. Но что конкретно ты от меня хочешь? – Ми-ран начала терять терпение, её пальцы сжали бокал.

– Я хочу, чтобы ты поспособствовала тому, чтобы Ин-хо заключил контракт с моим агентством, – Джи-вон смотрит прямо в глаза собеседнице. Ей нужно только «да».

Если бы сейчас кто-то верхом на лошади въехал в ресторан на третьем этаже Galleria и потребовал овса, то и тогда Ми-ран удивилась бы меньше, чем тому, что услышала от генерального директора музыкального лейбла.

Глава 12

ТРЮФЕЛЬНЫЙ КРЕМ И ОТКРОВЕНИЕ

Тишина повисла между ними густая, как трюфельный крем на фуа-гра, и такая же тяжёлая – она давала в грудь, как бас из клуба в Итэвоне, когда ты стоишь слишком близко к колонке. Ми-ран почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Она медленно поставила бокал, стараясь не выдать дрожь в пальцах – ногти с идеальным маникюром Dior слегка царапнули хрусталь. За окном неон Апгуджон-ро мерцал розовым и синим, отражаясь в вине, как в зеркале её собственных сомнений. Где-то в зале звякнул бокал – официант разлил шампанское для пары за соседним столиком, и лёгкий смех девушек в углу донёсся, как из другого мира.

– Джи-вон-а, – Ми-ран вновь подняла бокал и сделала большой глоток, чувствуя, как холодное бургундское обжигает горло, оставляя послевкусие лимона и миндаля, – я теряюсь в догадках, откуда ты вообще можешь знать о Канг Ин-хо. Он только три дня как в Сеуле. Три. Дня.

Джи-вон улыбнулась – той самой улыбкой CEO, которая закрывает контракты на миллиарды одним взглядом. Она откинулась на спинку стула, скрестив руки под грудью, и её Alexander McQueen слегка зашуршал, как страницы нового контракта. Свет от люстры отражался в её глазах, делая их ещё пронзительнее.

– Дорогая, ты забыла, каким бизнесом я занимаюсь? – Джи-вон посмотрела на подругу сквозь поднятый бокал, свет отражался в вине, превращая её глаза в два тёмных озера. – В век соцсетей и интернета это как раз совершенно не удивительно. Плюс Дон-ху – это поистине гений, когда нужна информация об интересующем меня лице. Он нашёл его за пять минут.

Ми-ран сжала губы.

«Дон-ху? Тот самый «следопыт» из Starline? Щибаль, они уже копают досье? А если найдут что-то… лишнее?»

– Ин-хо в соцсетях успел тебя заинтересовать? – она старалась звучать равнодушно, но голос всё равно дрогнул на последнем слоге, как стрелка Cartier на запястье. – И чем же?

– Вот этим, – Джи-вон протянула смартфон с уже открытым роликом – YouTube Shorts, где счётчик просмотров уже перевалил за восемь миллионов.

Ми-ран взяла телефон. Пальцы чуть дрожали.

На экране – кладбище Чонгсин. Тихая мелодия на традиционных корейских инструментах, переходящая в мягкое фортепиано. Камера медленно движется по аллее, листья шумят на ветру.

Юноша сидит на траве рядом со старым пхунсаном – огромным, серо-белым, с грустными глазами. Он гладит пса, шепчет что-то, прижимается лбом к его морде. Потом встаёт и уходит. А пса положившего голову на передние лапы накрывают старой дерюгой.

На экране появляется текст (титры): «Этот момент я не мог не снять...» «Они понимали друг друга без слов.» «А ты знаешь… что все псы попадают в рай?»

Ми-ран почувствовала, как горло сжалось. Глаза стали влажными помимо воли.

«Это… он? Тот самый фигляр с пакетом из E-Mart? Тот, кто устроил в нашей столовой дешёвый перформанс? Он… скорбит по собаке? Айго… это разрывает сердце.»

Ролик закончился. Она уставилась в чёрный экран, где отражалось её собственное лицо – растерянное, с мокрыми глазами, макияж Chanel конечно выдержал и не поплыл.

Джи-вон мягко забрала телефон.

– Видишь? Восемь миллионов за три дня. Хэштеги #GoodbyePungsan #SeoulBoy уже в топе Naver и Melon. Комментарии – сплошной крик: «Кто этот парень?», «Хочу его в дораме», «Starline, подпишите его!» – последнее она добавила уже от себя.

– Это не просто видео. Это вирус. Это… золото.

Ми-ран моргнула, пытаясь собраться. Голос всё ещё дрожал.

– Это… он такой искренний. Эта боль… – она осеклась, понимая, что только что сказала это вслух. Оммая, я чуть не расплакалась перед ней.

Джи-вон почувствовала слабину и «надавила»:

– Кстати, о Сун-ми… Я действительно возьму её на подтанцовку. У неё хорошие данные. А ты… поможешь мне с ним?

Ми-ран кивнула автоматически, всё ещё переваривая увиденное. В голове крутилось:

«Что скажет Чон-хо? Он уже видел? А Гён-хо? Семья? Весь Сеул уже знает парня, который прощается с собакой на кладбище? Это… это же из первого тома Фигляр, »

Она сделала ещё глоток вина. Большой.

ФОТОГРАФ

Отдельный кабинет в «Хвегакване» погрузился в глубокую тишину – особенную тишину этого места, где звук будто гаснет в древесных стенах и тонет в ароматах бульона, имбиря и старого дерева. Только где-то за ширмой едва слышно звякнула посуда – официант убирал стол в соседнем зале, – и из динамиков бутика внизу доносился приглушённый бит, как далёкий пульс Galleria.

Эту тишину нарушали лишь приглушённые звуки из телефона Со-юн.

Она сидела, чуть наклонившись вперёд, как школьница, которой подружка показывает секретный Reels. На её лице одна эмоция сменяла другую – любопытство, удивление, затем что-то тёплое, щемящее, как будто дорама, которую она смотрит тайком, вдруг дотронулась до самого сердца. Пальцы сжимали телефон так сильно, что казалось боятся выпустить.

На экране шёл тот самый вирусный ролик – уже восемь миллионов просмотров.

Камера фокусируется на юноше. Он треплет пса за холку – движение мягкое, бережное, будто боится потревожить. Его рука едва заметно дрожит. Юноша (медленно, с паузами, будто выбирая слова, чтобы удержать голос от дрожи): – А ты… знаешь… что все псы… попадают в рай?

Пёс смотрит на него долгим, пронзительным взглядом – словно пытается запомнить каждую линию на его лице. Затем медленно опускается на землю, прикрывает глаза.

Крупный план морды – усталой, мудрой, почти человеческой.

Юноша поднимается. Куртка свободно болтается на плечах, руки длинные, движения плавные, но какие-то несовершенные – как будто внутри него всё ломается, а он пытается не выдать. Он уходит. Камера следует за ним. Юноша уже почти у выхода, когда внезапно останавливается. Зритель видит, как в этот момент рабочий берёт парусину и аккуратно накрывает пса. Камера вновь фокусируется на юноше: он оборачивается, лицо напряжено. Камера показывает его взгляд, полный горечи. Он словно хочет что-то сказать, но поворачивается и уходит.

Последний крупный план – накрытый, неподвижный пёс.

Со-юн выдохнула: – Оммая… – почти молитвенно, голос дрогнул.

Она пересмотрела последнюю сцену ещё раз, будто пытаясь понять, почему от неё так ноет внутри – как будто этот ролик вывернул её наизнанку.

«Это… он? Тот самый фигляр из La Perla? Тот, кто заставил меня купить бельё Антигона? Он… плакал по собаке? Чинча… это разрывает сердце.»

Пальцы сами собой начали листать комментарии. Сердечки. Слёзы. Фразы, полные тепла и сострадания: «Этот взгляд…», «Я тоже прощалась со своей собакой…», «Он – настоящий».

Она почувствовала странное, непривычное желание – тоже что-то сказать. Выразить то, что распирало грудь, будто она сама стояла рядом с тем местом на кладбище Чонгсин.

– Харабоджи, посмотри! – выдохнула она и протянула телефон Гён-хо. – Это же… тут столько комментариев! Люди… они плачут! Весь интернет в слезах!

Гён-хо мельком взглянул. Очень коротко. Как будто видел этот ролик десятки раз – и каждый раз он оставлял след.

Вздохнул: – Видел. – Пауза. – Чон-хо прислал ещё раньше.

Со-юн удивлённо подняла брови, но уже через секунду отвлеклась, вспоминая слова отца про блог Хе-вон. Она быстро вбила в строку поиска: Ким Хе-вон.

Страница открылась – и Со-юн вновь застыла.

Перед ней – те самые кадры. Снятые Ин-хо на вокзале KTX.

Со-мин у колонны – силуэт, мягко разрезанный холодным светом ламп. Она выглядела как героиня европейского артхауса – строгая, одинокая, но невероятно притягательная, с тенью от волос на лице и бликом в глазах.

Хе-вон – рука чуть вытянута вперёд, взгляд – полный надежды, как будто она ловит момент между «сейчас» и «будущим». Отражения в стекле вагона. Игра теней от фонарей. Глубина кадра такая, что хочется войти в фото.

Это был не просто «удачный ракурс». Это был взгляд художника.

– Щибаль… – прошептала Со-юн. Слово сорвалось слишком тихо, почти нежно. – Это не просто лайки от одноклассниц… Люди реально впечатлены… Это же… это же уровень Сент-Мартинс!

Она подняла взгляд на деда. Без слов. Только вопрос в глазах: Ты видел это?

Гён-хо медленно протянул руку. Пальцы – твёрдые, стариковские, с венами, как корни старого дерева – аккуратно приняли телефон, бережно, будто это была семейная реликвия, а не айфон.

Он смотрел долго. Не моргал. Не менялся лицом. Но внутри него явно что-то двигалось – тяжёло, медленно, как айсберг.

Наконец вернул телефон.

– Да. – Пауза. – Фотограф.

Одно слово. Выстрел. Вердикт.

Слово, которое одновременно объясняло всё и ничего.

Они сидели в тишине – каждый думая о своём.

Со-юн – о молодом человеке, которого вдруг увидела совершенно по-новому: не фигляром, не мальчишкой, а кем-то… настоящим.

Гён-хо – о том, что судьба этой семьи становится всё менее предсказуемой, и что этот мальчик, похоже, умеет не только маски носить, но и сердца трогать.

Телефон лежал между ними на столе, словно мост, перекинутый через пропасть. Экран всё ещё светился комментариями. Сердечки. Слёзы. Восторги.

И где-то внизу – новый: @soyun_pak: «Это… невероятно красиво. Спасибо».

Со-юн не заметила, как её палец сам нажал «отправить».

ДВА ЛИКА ОДНОГО ЧЕЛОВЕКА

Ресторан «Le Pré» продолжал жить своей ровной, дорогой жизнью – тихие разговоры за перегородками, звон бокалов, шелест белоснежных скатертей под пальцами официантов, тонкий аромат белого трюфеля и розового перца, мерцание свечей в хрустале, отражавшееся в глазах гостей, как маленькие сделки. Где-то в зале звякнула ложка о фарфор, кто-то рассмеялся – лёгко, светски, – но за столиком у окна Ми-ран и Джи-вон происходило нечто, больше похожее на абсурдную комедию положений, чем на обед двух уважаемых дам из высшего общества. Воздух между ними уже искрил, как неон за окном, когда он мигает слишком быстро.

Джи-вон чуть наклонилась над столом, пальцы нервно постукивали по ножке бокала, словно отсчитывали последние секунды до взрыва – тук-тук-тук, как метроном в голове продюсера, который чувствует, что ситуация выходит из‑под контроля.

– Ми-ран-а, – её голос стал бархатным, но с острым краем, – Ин-хо и Со-юн… они действительно друзья?

Ми-ран подняла взгляд, внутренне напрягшись – плечи чуть поднялись, как будто она готовилась к удару.

– С чего такой вопрос? Они до вчерашнего вечера вообще не знали друг о друге, – произнесла она категорично, но в голосе всё равно скользнула лёгкая дрожь неуверенности, как трещина в дорогом фарфоре.

– Вот как? – в голосе Джи-вон блеснула ледяная ирония, бровь поднялась так высоко, что могла бы коснуться линии волос. – А сегодня они, по-твоему, случайно вместе идут в La Perla? В La Perla, Ми-ран-а. В магазин, куда мужчины заходят, только если хотят показать женщине весь спектр своих намерений.

У Ми-ран дёрнулся глаз – левый, тот, что ближе к окну, где неон Апгуджон-ро мигнул розовым, как насмешка.

Именно в этот момент официант принёс их блюда – бесшумно, как тень: томлёная утка с мандарином перед Ми-ран источала глубокий аромат апельсиновой цедры и розмарина, морской ёж с трюфелем у Джи-вон мерцал под светом ламп, словно маленькая чёрная жемчужина на льду. Официант поклонился и исчез, оставив после себя только лёгкий шлейф его одеколона.

Когда он скрылся, Джи-вон продолжила – уже мягче, но с огоньком в глазах, который Ми-ран знала слишком хорошо: подруга ищет свою «фактуру».

– Ты же обещала помочь мне получить Ин-хо в агентство. – Она едва заметно улыбнулась, мягко, но хищно, как кошка, которая уже видит птичку.

Ми-ран на секунду закрыла глаза, как от мигрени – свет люстры вдруг стал слишком ярким.

– Я просто не понимаю… что ты в нём нашла. – Она отодвинула утку – тарелка почти не тронута, аромат мандарина теперь казался приторным. – Джи-вон-а, этот мальчик… он же совершенно не воспитан! На ужине вчера он был одет как… как бродяга с рыбного рынка Пусана!