Текст книги "Фигляр 2 (СИ)"

Автор книги: Анастасиос Джудас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

Ин-хо не было.

Ни у бокового выхода.

Ни у лестницы на второй уровень.

Ни в импровизированной зоне отдыха, где обычно зависали артисты после номера.

Джи-вон остановила первого попавшегося координатора.

– Парень. Соло. Только что пел. Где он?

Тот побледнел.

– Саджан-ним… я… я думал, он с вами… Его не проводили. Он сам ушёл.

– Сам – куда? – её голос стал опасно спокойным.

Координатор сглотнул.

– Я… не знаю. Его никто не видел после схода со сцены.

Джи-вон резко развернулась.

– Розовая, – бросила она в рацию. – Стажёрка. Где она?

Ответ пришёл почти сразу – растерянный, сбивчивый:

– Я здесь, ним… Я искала его… я думала, он пошёл переодеваться… но его там нет…

Джи-вон сжала челюсть.

– Охрана! – уже другим тоном. – Камеры. Проходы. Кто-нибудь фиксировал его выход?

Ответы накладывались друг на друга, создавая какофонию оправданий:

– Камеры в этом коридоре – только общий план…

– Он не проходил через основной выход…

– Боковые двери под контролем, но…

– Никто не запрашивал пропуск…

И самое страшное – ни одного уверенного «да».

Никто.

Ни розоволосая поклонница, у которой ещё полчаса назад дрожали руки от одного его взгляда – а теперь этих поклонниц у него станет в сотни раз больше.

Ни работники стафа, привыкшие помнить всех и всё.

Ни даже охранники, для которых исчезнуть «просто так» – почти невозможно.

Ин-хо словно… растворился.

Как будто сцена была единственным местом, где он вообще существовал.

Джи-вон медленно остановилась посреди служебного коридора. Шум шоу, крики зала, команды в рациях – всё это будто отодвинулось на задний план.

– Щибаль… – выдохнула она сквозь зубы.

Это было уже не раздражение.

И не злость.

Это было осознание.

Она только что выпустила на сцену не артиста.

Она выпустила нечто, он словно ветер сейчас тихий и ласковый, и сразу, без предупреждения —ураган валящий деревья с корнем.

И тигрица, привыкшая контролировать каждое движение добычи, впервые за долгое время поняла: её добыча ушла.

Джи-вон резко развернулась на каблуках и выхватила телефон из кармана так, будто он был последней ниточкой, связывающей происходящее с логикой. Большой палец нашёл нужное имя автоматически.

Ми-ран.

Гудок. Второй. Третий.

– Джи-вон? – голос на том конце был живой, шумный, на фоне ревел зал и кто-то восторженно визжал. – Ты это видела?! Ты… ты вообще понимаешь, что сейчас было?!

– Он с тобой? – перебила Джи-вон без приветствий. – Ин-хо. Он рядом?

Пауза. Совсем короткая – и оттого пугающая.

– Нет… – растерянно ответила Ми-ран. – Он… он же только что ушёл. Прямо со сцены. Я думала, ты его забрала. Он даже не оглянулся.

Джи-вон на секунду прикрыла глаза.

– Так и есть «ушёл»! – голос её стал ниже, опаснее. – И я хочу знать куда?

– Да откуда я знаю! – в голосе Ми-ран впервые за весь вечер прозвучала настоящая паника. – Он выступил, улыбнулся… и пошёл. Как будто… как будто это вообще не имело значения.

Связь оборвалась. Джи-вон даже не стала перезванивать.

Она медленно опустила телефон.

– Ну так же нельзя… – вырвалось у неё вслух.

Она провела рукой по волосам, сбивая идеальную укладку, и резко вдохнула. В груди всё клокотало: злость, тревога, адреналин – и то самое острое, почти детское чувство, когда понимаешь, что упустила нечто важное.

– Щибаль… – процедила она. – Он что, вообще не понимает, что сделал?

Перед глазами вспыхивали картинки одна за другой: визжащий зал, вытянутые телефоны, первые клипы, которые уже сейчас разлетаются по соцсетям, заголовки, которые появятся через полчаса.

Таинственный солист Eclipse.

Кто этот парень?

Новый айдол?

Сенсация Galleria.

– Меня же сейчас разорвут… – выдохнула Джи-вон, сжимая пальцы в кулак. – На тысячи маленьких тигрят.

Не образно. Буквально.

Фанкамы. Фандомы. Продюсеры. Журналисты. Агентства-конкуренты. Скауты. Инвесторы.

Все почуют кровь.

Все захотят кусочек.

А он… он просто взял и ушёл.

Выполнил обещание – спел "серенаду," и пошёл дальше по своим делам.

Джи-вон резко выпрямилась.

– Найти его, – бросила она в рацию так, что в эфире повисла мгновенная тишина. – Камеры. Выходы. Парковки. Метро. Такси. Всё. Мне нужен его маршрут. Сейчас.

Она шагнула вперёд, и её шаг снова стал тем самым – хищным, стремительным.

– Ин-хо, – тихо сказала она себе под нос, и в этом имени было всё: и ярость, и азарт, и странное, пугающее восхищение. – Ты даже не представляешь, во что только что вляпался.

А где-то далеко, за пределами огней, софитов и рёва толпы, этот самый фигляр шёл по своим делам.

Глава 24

ДЫХАНИЕ ДРАКОНА И ТЕНИ ПРОШЛОГО

Патриарх клана, старый Пак Гён-хо, сидел в своём кабинете, в кресле, которое помнило десятки лет его размышлений и решений. Давно село солнце, и густая вечерняя тьма за панорамными окнами его особняка в Ханнам-доне билась с холодными вспышками автомобильных фар и ядовитым неоном рекламных вывесок – вечным, беспокойным пульсом Сеула.

Его руки, покрытые тонкой паутиной морщин и выпуклыми венами, медленно крутили в пальцах не курительную трубку, а легендарную. Ту самую. «Дыхание Дракона». Пальцы, чуткие, несмотря на возраст, скользили по тёплому дереву, ощупывая каждый миллиметр тончайшей инкрустации – два дракона, воплощение противоборствующих сил, сплелись в нескончаемой схватке, обвивая ствол – ось мира, что удерживала их в вечном равновесии. Находили едва заметную, микроскопическую трещину у основания чаши, выточенной из морской пенки, почерневшей от времени и многих прикосновений.

«Трубка легендарного Ли Сунсина… – мысль, как раскалённая игла, пронзала его разум в который уже раз. – Откуда она у мальчишки? У этого… сироты из Пусана?»

Слова внучки, Со-юн, звучали в его голове навязчивым, тревожным рефреном весь вечер: «Харабоджи, а кто он? Кто такой Ин-хо на самом деле?»

А ведь он, старый дурак, опытный, видавший виды волк, должен был понять. Должен был почуять сразу, как только тот переступил порог его дома. Не в одежде, не в манерах – в глазах. В этой странной, спокойной уверенности, не по годам. В этих двух разноцветных окнах в душу, в которых читалась не детская непосредственность, а глубина памяти предков.

Мысли старика, подгоняемые тревогой и запахом трубочного табака, унеслись прочь от роскоши кабинета. Далеко-далеко, в туманные и голодные годы его собственной юности. В военное лихолетье, когда страну разрывали на части, а люди бедствовали, выживая как могли.

Он вспомнил дом своего отца, скромного служащего, ответственного за одно из хранилищ Национального музея. Хаос царил повсюду.

И в один из таких тревожных вечеров к ним заявилась знатная дама.

Она вошла без стука, но с таким неоспоримым, ледяным достоинством, что воздух в комнате словно застыл. По виду – кореянка, безупречные черты, высокие скулы. Но речь… речь была с лёгким, неуловимым акцентом, который не принадлежал ни одному из местных диалектов. Она говорила тихо, но каждое слово падало, как камень, обладая невероятным весом. При общении с ней любой, даже самый уверенный человек, невольно робел, чувствуя себя песчинкой перед скалой.

Молодой Гён-хо, тогда ещё подросток, прижавшийся в углу, запомнил её навсегда. И запомнил то, что она говорила его отцу, глядя на того таким взглядом, что тот лишь молча склонил голову, приняв тяжесть этой встречи.

Дама посетовала на плохие времена. На то, что не все государственные учреждения должным образом исполняют свой долг, и не на всех служащих можно положиться в это смутное время. Голос её был ровным, но в каждой фразе слышалось презрение к хаосу и твёрдая, несгибаемая воля.

Она расспросила, как хранятся исторические документы и артефакты в Национальном музее сейчас, в условиях войны и неразберихи. Внимательно, не перебивая, слушала скупые, честные ответы отца Гён-хо, который отвечал, стиснув зубы, чувствуя на себе тяжесть этого необычного экзамена.

В какой-то момент она перешла к сути, опустив голос почти до шёпота, отчего слова звучали ещё весомее.

– Мне нужно, чтобы вы оказали услугу. Лично мне и всей Корее. Нужно найти в хранилище под вашим началом один конкретный исторический документ. Свиток. Очень старый.

Отец остолбенел. Его лицо побелело.

– И что… я должен с ним сделать? Украсть? Передать… иностранным коллекционерам? – в его голосе прозвучало отвращение.

– О, нет-нет, как вы могли подумать, – она качнула головой, и в её движении была холодная грация. – Ни в коем случае. Вы не должны даже упоминать о том, что знаете о его существовании. Никогда и никому.

– Тогда я не понимаю, что вы от меня хотите, – сбивчиво проговорил отец.

– Нужно, чтобы ваша семья позаботилась о его сохранности. Обеспечила ему… неприкосновенность. Пока не наступят другие времена.

– То есть… выкрасть и спрятать у себя? – уточнил отец, всё ещё не веря своим ушам.

– Нет! – её голос прозвучал жёстко, со сталью, и её глаза, тёмные и пронзительные, блеснули в тусклом свете лампы. – Вам надлежит обеспечить наивысшую степень сохранности для этого культурного артефакта. Не «украсть». Взять под защиту. Когда в музее начнутся обыски, конфискации, пожары – а они начнутся, – этот свиток должен исчезнуть из хранилища. И появиться только тогда, когда его существование снова станет безопасным. Для него. И для тех, кто его хранит.

Отец молчал, думая. Она ждала, не торопя, но её молчание было тяжелее любых уговоров.

– Если это вскроется… – наконец выдавил он, – я потеряю не только работу. Потеряю репутацию. Подведу семью. Нас могут… – он не договорил, но все в комнате поняли.

– Не беспокойтесь на этот счёт, – отрезала она. Её тон был не утешительным, а констатирующим факт. – Как только свиток будет у вас, ни вам, ни вашей семье не придётся беспокоиться, где взять риса на обед. Ни сейчас, ни в будущем.

Отец посмотрел на неё, и в его глазах зажёгся слабый, испуганный, но жадный огонёк выживания.

– Хотелось бы конкретики, госпожа. – произнёс он, обретая какую-то внутреннюю, отчаянную уверенность. – Миска риса – хорошая метафора. Но не вознаграждение. И уж точно не гарантия.

Уголки губ знатной дамы дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. Она медленно открыла небольшую кожаную папку, что лежала у неё на коленях, и извлекла оттуда несколько пожелтевших листов.

– Конечно. Вот документы. Право владения и управления рыболовецкой компанией «Daewon Fishing» в Пусане. Она небольшая, но у неё есть квоты, склады, две лодки. И главное – будущее. Она ваша. До тех пор, пока вы храните то, о чём я вас прошу. И пока ваша семья хранит молчание.

Она положила документы на стол. Звук был тихим, но в тишине комнаты он прозвучал как удар гонга, возвещающий о начале новой судьбы. Судьбы, которая из скромного служащего музея создаст основателя будущего чеболя Daewon Group.

Старый Пак Гён-хо в своём кресле сжал трубку так, что пальцы побелели. Теперь он понимал. Понимал всё. Легендарная трубка Ли Сунсина… она не могла быть нигде, кроме как среди тех самых, «взятых под защиту» реликвий. И если она сейчас в руках у Ин-хо…

Значит, мальчик был связан не со старым гангстером Кангом. Он был связан с той самой, страшной и могущественной тайной, с которой началась история их семьи. Он был наследником. Наследником той самой ноши, за которую когда-то заплатили компанией Daewon Fishing.

Пальцы Гён-хо судорожно сжали трубку. Морская пенка хрустнула под давлением.

Лёд ужаса и понимания начал медленно заполнять его грудь. Все обрывки – странная находка в Пусане «там, где пахнет морем и смертью», запретные связи старого Канга, невероятные манеры мальчика, его таланты, эта проклятая трубка – всё это начало сходиться в одну чудовищную, невероятную картину.

Он до сих пор помнит что тогда произошло, словно это случилось вчера.

– Видимо, это действительно важный документ, – промолвил тогда отец, и в его голосе звучала уже не робость, а расчётливая осторожность. Он более уверенно смотрел на свою собеседницу. – Вдруг случится такое, что он… будет утерян, или испорчен?

– Хороший вопрос, – медленно произнесла дама, и её глаза сузились. – Но боюсь, ответ вам не понравится. Раз вы всё-таки спросили… значит, уже прикидываете какие-то варианты?

Она знала ответ. Она не обвиняла. Понимала, почему возник этот вопрос. И её следующая фраза была тихой, чёткой и оттого в тысячу раз более страшной.

– Так вот. С этой минуты, вы и ваша семья отвечаете за этот артефакт. Целиком. Полностью. Вашими жизнями, вашей честью, вашим имуществом, вашим будущим.

Пак-старший внутренне сжался. Контраст был разительным. Только что он говорил с женщиной, пусть и суровой. Теперь же перед ним говорил палач. Не тот, кто казнит сразу, а тот, кто отмеряет муку на поколения вперёд.

– Если вам или вашим близким не повезёт с выполнением миссии, – продолжала она, и каждый слог падал, как капля ледяной воды на темя, – если свиток будет утрачен, продан, повреждён или… сознательно не передан по назначению… то я клянусь всей своей кровью и честью своего рода – вам всем придётся драться за каждую чашку риса до самой вашей смерти. И ваши дети, и внуки, и правнуки. Они будут рождаться в выгребных ямах и умирать в них же. И каждому из них я лично или мои наследники объяснят, почему он вместо обещанного богатства и благополучия получил лишь нищету, грязь и вечные унижения.

В комнате повисла мёртвая тишина. Даже дыхание молодого Гён-хо в углу стало неслышным от ужаса.

Отец, бледный как полотно, медленно склонился в низком, почтительном поклоне – ниже, чем полагалось по статусу.

– Я… понял вас, госпожа, – выдавил он, и голос его был хриплым.

Она ждала. Ждала, пока он поднимется. Ждала, когда он задаст последний, самый важный вопрос.

Он поднял голову, с трудом переводя дыхание.

– Сколько… времени нашей семье следует хранить эту реликвию?

– Пока за ним не придут, – ответила она категорично, без колебаний.

– Кто? – вырвалось у него. – Как я или кто-то из моих потомков его узнаем? По какому знаку?

Тут впервые за весь вечер углы губ знатной дамы дрогнули в чём-то, что можно было с натяжкой назвать улыбкой. В ней не было ни тепла, ни дружелюбия. Была лишь холодная, почти мистическая уверенность.

– О, не беспокойтесь на этот счёт, – сказала она мягко. – И вы, и ваши потомки… поймёте сразу. Его вы не спутаете ни с кем.

Она встала, закончив разговор. Дело было решено. Судьба семьи Пак – навеки повязана кровью с этой тайной.

И сейчас, спустя десятилетия, старый Гён-хо, держа в руках эту трубку, принадлежащую когда то давно великому адмиралу XVI века, понимал, понимал со всей ясностью леденящего душу прозрения.

Пришло время исполнять данные клятвы.

Конец второй книги. Спасибо что оставались с героями этой истории.