Текст книги "Фигляр 2 (СИ)"

Автор книги: Анастасиос Джудас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Молчание. Тяжёлое, как стол между ними. Тиканье часов. Гён-хо рассматривает Ин-хо, будто тот – пазл, который нужно собрать или сломать. Ин-хо отвечает взглядом: карий глаз – спокойный, янтарный – дерзкий, как солнечный блик на лезвии.

Наконец Гён-хо выдыхает дым и протягивает конверт. Его движение медленное, но точное и уверенное. Как у человека, который делал это жест десятки раз. Как у того, кто всегда выбирал момент.

– Читай, – голос низкий, с той властной тяжестью, что строила корпорацию Daewon Group с нуля.

Ин-хо берёт конверт. Бумага чуть шуршит в его пальцах. Он не торопится. Он будто бы читает не письмо, а человека напротив. Он смотрит прямо на Пака, чуть склонив голову набок, будто оценивает очередной экспонат.

– Читай, – повторяет Гён-хо, и в его тоне нет просьбы, только приказ. – Ты, я так понимаю, не в восторге, что у тебя появится опекун?

Ин-хо усмехается, и его улыбка – дерзкая, как нож, острый, но спрятанный. Он склоняет голову, театрально, почти насмешливо. Его голос – сдержанно вежлив, но в каждом слове – насмешка.

– Склоняю голову перед вашей мудростью, Гён-хо-ним, – говорит он. – Я в совершеннейшем не в восторге.

Гён-хо не реагирует. Его взгляд остаётся стальным, трубка зажата в пальцах, дым вьётся к потолку. Он кивает на конверт.

– В письме – последняя просьба моего друга, – говорит он, и голос становится тяжелее, как будто давит на плечи. – Сам понимаешь, не выполнить я не могу.

Ин-хо смотрит на конверт, на каллиграфическую подпись – Канг Сонг-вон. Его пальцы замирают, и на секунду янтарный глаз теряет свою дерзость.

Он открывает письмо. Бумага раскрывается медленно. Почерк аккуратный. Слова простые, но будто написаны с нажимом. Каждое слово – как последнее завещание. Он читает, не пропуская ни строки. Не торопясь. Будто бы читает их впервые. И в последний раз.

– Айсси, – бормочет он себе под нос. Слишком тихо, чтобы Гён-хо услышал. Или, может, он просто делает вид, что не слышит.

Тик-так. Тик-так. Часы на стене отсчитывают мгновения, которые уже не вернуть.

И решение уже принято. И его не отменить.

Глава 3

Гён-хо неспешно затягивается, выпуская дым тонкой, завитой струёй, которая растворяется в воздухе, как призрачный след воспоминаний. Его взгляд – внимательный, но холодный, словно неон Каннама, когда город живёт своей тайной жизнью после полуночи. Он пытается прочесть сидящего перед ним юношу.

Докурив, Гён-хо молча подвигает к себе простую на вид, но явно старинную пепельницу и начинает аккуратно выбивать трубку. Закончив, откидывается в кресле, вновь переводит взгляд на Ин-хо. Старик явно пытается решить для себя что-то важное.

Ин-хо сидит спокойно, будто его не касаются ни табачный дым, ни тени сомнений. Руки расслаблены, взгляд прямой. Гён-хо отмечает это. Необычная смесь внутреннего спокойствия и напряжённой готовности. Он видел сотни юнцов. Видел, как они меняются, растут, ломаются или прорываются к успеху. Но этот? Этот выглядит так, будто его ничто не способно сломать или согнуть.

– Не молчи, Ин-хо. Я хочу услышать твоё видение своего вхождения в семью, – Гён-хо, придя к какому-то выводу, говорит уже более тёплым тоном.

Ин-хо молчит. Его пальцы начинают постукивать по бумажному пакету, что лежит на коленях, – влажному, мятому, как его образ. Он смотрит на Гён-хо, прищурив янтарный глаз.

«Чинча, старик, ты серьёзно? Думаешь, я мечтаю о вашем золотом ярме? Ждёшь восторженной благодарности от сопливого юнца?» – Ин-хо размышляет, сколько можно сказать. Откровенничать – и рано, и опасно. Наконец он выдыхает. Его голос – смесь иронии и усталости.

– Вхождение мне видится так, словно меня за шкирку, как щенка, вынимают из неглубокой грязной лужи и пересаживают в глубокое золотое корыто.

Пак Гён-хо с удивлением слышит явно не то, на что рассчитывал.

– Поясни. Чем тебя не устраивает новое будущее?

Ин-хо пожимает плечами.

– Вот именно этим и не устраивает. Чтобы выбраться из лужи, мне было бы достаточно выйти на берег. А чтобы выбраться из… – Ин-хо чуть не сказал «из вашего», но старик это понял, – корыта, придётся выходить за край.

– Ты говоришь красиво, – замечает Гён-хо. – Но в письме – воля покойного Канг Сонг-вона. Ни ты, ни я не можем её проигнорировать.

– Чего вы от меня ждёте, Гён-хо-ним? Моего согласия? Вам оно не нужно. Моё мнение – вы уже его услышали, – Ин-хо смотрит в глаза.

– Ты не кажешься мне идиотом, – говорит Гён-хо после паузы. – Почему же ты так упрямо не хочешь стать частью семьи? Пусть и не по крови. Миллионы корейцев прыгали бы от радости. Чеболь – это же как выигрыш в лотерею.

Ин-хо молчит. Не потому, что не знает ответа, а потому, что всё ещё размышляет, насколько откровенным можно быть с этим стариком. Его губы слегка дрогнули, словно он искал точные слова. Наконец он произносит:

– Как сказал один киногерой... – он делает паузу, словно проверяя реакцию собеседника, – меня дурно приняли бы здесь и на меня дурно посмотрели бы там, если бы я принял ваше предложение, Ваше Высокопреосвященство.

Гён-хо чуть приподнимает бровь и усмехается.

– Про «там» мы поговорим позднее, – говорит он, наклоняясь ближе. – А вот почему ты считаешь, что здесь к тебе станут плохо относиться?

Ин-хо усмехается в ответ, но в этой усмешке больше досады, чем веселья.

– А разве нет оснований так считать, уважаемый Пак Гён-хо-ним? – спрашивает он, чуть склонив голову. – Не особо мне обрадовались за ужином.

Гён-хо улыбается шире. Его взгляд скользит по фигуре Ин-хо, задержавшись на застиранной рубашке и нелепых брюках.

– Ну, если принимать за плохое отношение лишь реакцию на твой внешний вид – тогда да, – говорит он. – Но я не вижу причин считать это серьёзным препятствием.

Ин-хо прищуривается, оценивая искренность старика. Затем заговорил, медленно, размеренно:

– Из шести человек за столом я никогда не стану близким для четверых. С градацией от нейтрально-негативной до негативно-враждебной. Или, говоря проще, – от холодной неприязни до ледяного презрения. Оставшиеся двое – это старик, связанный словом, которое, откровенно говоря, тоже по-разному можно сдержать. И глупая девчонка-школьница. С привязанностями, как направление у флюгера.

Гён-хо замирает. Его пальцы перестают постукивать по подлокотнику, а улыбка медленно угасает. Он вздыхает, качая головой.

– Нда… неожиданно откровенно, – пробормотал он, медленно потирая костяшки пальцев. – Хотя я и не спрашивал о градациях враждебности.

Ин-хо пожимает плечами, будто это вовсе не он только что разложил семью Паков по шкале эмоциональной температуры.

– Я, знаете ли, вырос среди людей, где умение читать лица – не роскошь, а необходимость. Один взгляд – и ты уже понимаешь, где тебя ждут, а где – терпят. Или делают вид. Иногда даже искренне. Но это ничего не меняет.

– А может тебе просто удобно быть в позиции чужака? – прищурился старик. – Это ведь просто. Быть тем, кто «не вписывается». Так не нужно ни стараться, ни ошибаться.

– Конечно, удобно, – кивнул Ин-хо. – Но знаете, что ещё удобно? Не носить бронежилет, когда ты не идёшь на войну. У вас же тут всё – с прицелом. На власть, на влияние, на контроль. Даже обед – как маленькая дипломатическая миссия.

Он встал, поставил свой мятый пакет на стол перед стариком.

– Я, может, и не принц на белом «Хёндэ», но у меня есть кое-что не менее ценное. Я свободен. Никому ничего не должен. Ни по крови, ни по имени.

– Свобода – это иллюзия, – сказал Гён-хо спокойно. – В конце концов, все мы кому-то подчиняемся. Хоть бы и своей гордыне.

Ин-хо опять кивнул, соглашаясь. Улыбка у него была перекошенной – насмешливой и усталой одновременно.

– Возможно. Но хотя бы своей. Не чужой.

Пак Гён-хо некоторое время молчал. Лишь отстукивал пальцами по подлокотнику кресла – негромко, но с тем выверенным ритмом, словно снова что-то просчитывал.

– Значит, свобода, – повторил он. – Хорошо. Не стану забирать её у тебя. Сегодня.

Он поднялся, слегка потянулся, расправляя затёкшие плечи. Взгляд стал снова нейтральным, почти рассеянным – но слишком опытный, чтобы быть по-настоящему безразличным.

– Время позднее, Ин-хо. Я бы предложил остаться на ночь – гостевая комната готова, – он слегка наклонил голову, – но, думаю, ты не примешь приглашение.

Ин-хо усмехнулся, оглаживая мятую рубашку.

– Не сегодня, Гён-хо-ним. Мне ещё нужно переварить наш «дипломатический» ужин.

Гён-хо качнул головой, недовольный скользнувшей иронией, и кивнул в сторону двери, давая понять, что разговор окончен.

– Жду тебя завтра в десять, – сказал он негромко. – Не как приказ, а как возможность. Захочешь – приходи. Не захочешь – всё равно увидимся. Уверен, ты знаешь, как это работает.

Ин-хо уже дотянулся до ручки, но замер. Медленно обернулся, поймав взгляд старика.

– А если не приду?

Гён-хо задержал дыхание, на секунду будто прикинул, стоит ли быть честным до конца.

– Тогда станешь парнем со свободой, которая звучит красиво, пока ты один и никому не интересен. Что, сам понимаешь, уже не твой случай, – устало поясняет Гён-хо.

Ин-хо криво усмехнулся. Кивнул. Почти по-джентльменски.

– До завтра, харабоджи, – неожиданно прощается Ин-хо.

И выполняет поклон «Касание горизонта», прежде чем выйти за дверь.

● Впечатление:уравновешенность и лёгкий сарказм.Поклон выглядит, словно отточенный жест для сцены в театре.

– Иди уже, клоун, – машет на него, довольный окончанием разговора, Пак Гён-хо. – Не заблудись.

Ин-хо вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь. Замок щёлкнул с деликатным звуком, словно ставя точку в сложном разговоре. В коридоре царил мягкий полумрак – свет от бра тянул тени по стенам, создавая атмосферу театрального ожидания.

Он остановился, пытаясь сообразить, как пройти к выходу. И тут заметил её.

Пак Сун-ми стояла у окна, в тени шторы, делая вид, что просто оказалась там случайно. На ней было домашнее платье, совсем не то, в котором она сидела за столом. Её беспокойные руки сжимали наушники, а глаза, хоть и пытались казаться безразличными, выдавали всё. Она его поджидала.

– Привет. Ты от дедушки? – спросила она нарочито небрежно, словно это случайная встреча в школьном коридоре.

Ин-хо слегка приподнял бровь. Он уже понял: в этом доме никто не делает ничего случайно. Но никак не ожидал, что его следующим визави окажется юная Сун-ми.

– Привет, а ты тут живёшь? – ответил он не менее глупым вопросом, прикрыв полуулыбкой лёгкую насмешку.

– Я… просто проходила мимо, – ответила она и её голос дрогнул. Она снова посмотрела ему в глаза и окончательно растерялась.

– Ну а я вот… от дедушки, – сказал Ин-хо, продолжая дурачиться, но внимательно наблюдая за собеседницей.

Сун-ми дёрнулась было уйти, неожиданно замерла, видимо осмысливая их диалог. А потом вдруг весело захихикала, осознав всю нелепость сказанного.

– Меня зовут Пак Сун-ми, я ученица старшей школы Сонгдэки, – произнесла она торопливо и поклонилась, словно это был официальный приём.

– Очень приятно, Сун-ми-я. Канг Ин-хо, – представился он, чуть склонив голову.

Сун-ми молчала, не зная, о чём говорить со стоящим перед ней парнем. Точнее, она знала, но не знала, как начать и как он к этому отнесётся.

Ин-хо внимательно смотрел на девушку и видел, что она до колик хочет его о чём-то попросить, но не решается.

– Сун-ми-я, сейчас уже поздно, и я тороплюсь. Давай завтра встретимся? – предложил он, приходя ей на помощь.

Девушка, казалось, подпрыгнула от восторга.

– Да, хорошо, Ин-хо-оппа, – выпалила она, но тут же смутилась. – Ой, я оговорилась. Ин-хо-сси.

– Оппа значит? – Ин-хо усмехнулся, понимая, что угадал. – Это вертелось у тебя в голове, когда ты хотела меня о чём-то спросить?

– До свидания, Ин-хо-сси, – пробормотала Сун-ми, стремительно убегая, даже не дождавшись ответного прощания.

«И ведь ничего не сделал. Только вошёл – а тут уже спортсменки, комсомолки, чебольки», – подумал он. Фраза пришлась к месту, и он поймал себя на том, что невольно развеселился.

Как только дверь за Ин-хо закрылась, Пак Гён-хо подошёл к мини-бару, спрятанному в резной деревянной мебели. Его пальцы задержались на полированной поверхности, словно он размышлял, стоит ли нарушить рекомендации докторов. Но повод казался достаточно важным.

Он достал бутылку любимого коньяка, налил на треть рюмки и вернулся в своё старое, привычное кресло за столом. Тишина кабинета снова стала полной. Часы на стене продолжали свой ход, как будто ничего не произошло. Но внутри него будто что-то сдвинулось.

На столе всё ещё стоял дешёвый, мятый пакет из супермаркета, который Ин-хо принёс с собой. Ни эстетики, ни логики. Просто бумажная небрежность на фоне роскоши старого дерева и кожи. Но он не спешил убирать его.

– Что такое?.. Забыл пакет?.. Не похоже, – произнёс Гён-хо вслух, больше для себя, чем в ожидании ответа. Он наклонился и осторожно заглянул внутрь.

То, что он увидел, заставило сердце пропустить пару ударов, а затем забиться быстрее, будто пытаясь наверстать пропущенное. Он медленно, почти ритуально, достал предмет, который не ожидал когда-либо увидеть снова.

Трубка.

Но не просто трубка. Трубка – та самая.

Узкие серебряные инкрустации в виде обвивающихся драконов, потускневшие, но сохранившие изящный рельеф. Чаша из сепиолита, с микроскопической трещиной, которую он видел однажды на репродукции из каталога в частной коллекции в Лос-Анджелесе. Аромат – едва уловимый, но знакомый. Горький, дымный. Старый.

«Дыхание Дракона».

Трубка, о которой говорили в его семье, как о мифе. Его дед в молодости служил в хранилище Национального музея и однажды шепнул: «Если увидишь в жизни эту трубку – вспомни, это не просто артефакт. Это вызов. Или защита». Тогда Пак Гён-хо усмехнулся – ещё студентом, он был рационален. Но память зацепила. Она вернулась сейчас.

Он провёл пальцем по серебру – линия шва в форме полумесяца. Да, она. Никаких сомнений. Не подделка. Слишком конкретна в своих несовершенствах.

По преданию, она принадлежала Ли Сунсину – великому адмиралу XVI века, известному своими победами над японским флотом в время Имджинской войны. Изготовленная из морской пенки, привезённой из Османской империи, украшенная символами власти. Мундштук – из чёрного дерева. Смесь трав, оставшаяся внутри, – легенда для травников, тайна, которую пытались воссоздать десятки подражателей.

Когда Япония оккупировала Корею в 1910 году, трубка исчезла. Кто-то говорил, что её спрятали в храме, кто-то – что она утонула в проливе. В 1911 году её якобы нашли японцы, вывезли в Токио. Потом – частная коллекция японского генерала. По слухам – самурая древнего рода. После капитуляции – Осакский антикварный рынок. След оборвался в 1974 году.

И вот теперь, в мятом пакете, преподнесённая бестактным жестом подростка, реликвия, способная вызвать международный скандал, лежала на его столе.

– Кого же ты привёл в мой дом, старый Канг Сонг-вон… – пробормотал он, и его голос чуть дрогнул, впервые за вечер.

Он поставил рюмку с коньяком на край стола, но не сделал ни глотка. Забыл. Сидел в кресле и просто смотрел. Пальцы слегка дрожали, почти невидимо, но для него это было унижением – он не дрожал. Никогда.

Тишина сгущалась, как табачный дым. Он знал, что не сможет рассказать об этом ни одному из детей. Никто не поймёт. Никто не должен знать. Это не просто находка. Это проверка. Или угроза.

– Как это вообще возможно? – прошептал он, снова и снова прокручивая в голове момент, когда Ин-хо вошёл. Его взгляд, его голос, его... насмешка.

Он вспомнил, как тот в шутку поклонился. Этот нелепый, странный поклон. А теперь – трубка Ли Сунсина. Два символа – один подросток.

Что, если это не совпадение? Что, если за Ин-хо действительно тянется биография, но и… что-то большее?

Он встал, прошёлся по кабинету, как будто пытаясь отогнать наваждение. Потом снова сел, взял трубку в ладони и аккуратно положил её на бархатную салфетку. Как реликвию. Как знак.

– Значит, ты выбрал этот путь, мальчишка, – тихо сказал он. – И пусть я не понимаю, откуда ты взялся, но теперь ты мой. Хоть на время.

Он вздохнул. Глубоко. Протяжно. И только тогда поднял рюмку.

– За старых и новых друзей … и за мёртвых врагов, – сказал он тост.

И выпил.

Пусан. Старая резиденция Канга. За три дня до смерти Сонг-вона.

Дом был странно тих. Ни шагов, ни голосов. Только ветер шуршал шторами, и где-то вдали глухо тявкала собака. Канг Сонг-вон сидел на полу в простом сером ханбоке, спина ровная, как лезвие, руки на коленях. Перед ним – резная шкатулка, запертая на крохотный бронзовый замок.

Ин-хо вошёл бесшумно, как всегда. Его присутствие не надо было анонсировать – старик чувствовал его раньше, чем слышал.

– Ты хотел меня видеть, абочжи?

Сонг-вон не ответил сразу. Он щурился в окно, словно ждал, пока вечер дожмётся до нужного оттенка серого. Наконец, он заговорил:

– Ты знаешь, почему я не дал тебе своё имя?

Ин-хо не двинулся.

– Потому что оно ничего бы не изменило, – спокойно ответил он. – Ни для тебя, ни для меня.

Старик усмехнулся. Глухо. Беззвучно.

– А если бы дал, ты бы всё равно не стал моим. Ты – как вода. С тобой можно идти в путь, но невозможно удержать.

Он отпер шкатулку. Из неё – тонкий, тёплый запах: дерево, старый табак и что-то, напоминающее обожжённую глину. Он достал трубку. "Дыхание Дракона".

Ин-хо склонил голову.

– Это не…?

– Та самая, – подтвердил Сонг-вон, глядя на трубку, как на старого друга, с которым прошли горы и воду. – Такое не купить за деньги. Такие вещи или возвращают. Или забирают. С риском. С кровью. С потерями.

Он провёл пальцем по серебряному узору дракона – жестом, одновременно почтительным и мрачным.

– Она исчезла, когда страна стояла на коленях. Её прятали монахи, уносили солдаты, посвящённые сжигали бумаги, чтобы сбить след. Но всё равно кто-то умер, чтобы она не досталась врагу. А потом она перешла к тем, кто держал её как трофей, не понимая, что держат не вещь – а долг.

Он протянул трубку, и Ин-хо осторожно взял её, словно прикоснулся к чему-то древнему, важному и почти живому.

– Зачем это мне?

– Потому что я не доживу, чтобы видеть, что с ней сделаешь ты. Но ты – увидишь, что она сделает для тебя.

Ин-хо долго смотрел на артефакт. Его губы дёрнулись.

– Это ведь... не подарок?

– Нет. Это долговой инструмент. Она не твоя. Она с тобой, пока ты её достоин.

Сонг-вон выдохнул и закрыл шкатулку.

– Когда-нибудь ты войдёшь в дом Паков. И когда положишь эту трубку на их стол – ты не станешь для них своим. Но они поймут, что ты – не случайный гость в их жизни.

Ин-хо чуть сощурился.

– Это угроза?

– Это метка. Как у тигра – след на шкуре. Пусть не узнают, чей ты. Пусть думают. Думать они умеют не хуже чем ты или я, им лучше думать чем бояться.

Он медленно поднялся, опираясь на трость. Подошёл к Ин-хо. Крепко взял за плечо. Смотрел в оба глаза – карий и янтарный.

– Я дал тебе знания, как оружие. Навыки – как броню. А теперь даю то, что не купишь и не украдёшь: легенду. Не дай ей стать пылью.

Молчание. Долгое. Тяжёлое. Словно после выстрела в храме.

Ин-хо поклонился. Медленно, по-своему. Так, как умел только он.

– Спасибо, абочжи. Я... не подведу… Но и не послушаюсь.

Старик усмехнулся. Уже почти с нежностью.

– Именно поэтому я и дал её тебе.

Глава 4

Чон Со-мин стоит у своей Kia Optima GT, припаркованной у обочины, и её лицо напоминает сторис в Instagram перед удалением: напряжённое, готовое взорваться. Губы плотно сжаты, взгляд острый, как неон Каннама, прорезающий ночную тьму. Она поправляет белую блузку, пальцы дрожат от сдерживаемого гнева.

– Щибаль… – шепчет она, глядя в сторону особняка. – Этот мичинном опять всё испортил. И ведь красиво же начал.

Канг Ин-хо выходит из особняка Паков, его силуэт кажется почти карикатурным на фоне глянцевого Каннама. Мятая рубашка, мешковатые брюки – как издёвка над этим районом. Однако его походка спокойна, почти ленива, он не замечает бурю в глазах Со-мин.

– Добрый вечер, Со-мин-сси, – произносит он мягким, игривым голосом, словно это строчка из трека ENHYPEN, доносящегося из соседнего дома. – Как прошёл твой день?

Со-мин окидывает его взглядом, от застиранной рубашки до нелепых брюк, и её брови взлетают. «Чинча, он серьёзно? Заявиться в таком виде в дом Паков, о чём он только думал?» – думает она, чувствуя, как гнев закипает ещё сильнее. Она молча кивает на машину, стараясь держать себя в руках.

– Садись, – рявкает она, кивая на машину. – В таком виде тебя даже delivery-мопеды не подберут. Разве только то убитое такси, на котором ты приехал. И то – по ошибке.

Ин-хо улыбается, и его янтарный глаз блестит, как неоновая вывеска.

– Благодарю, весьма любезно с твоей стороны, Со-мин-сси, – отвечает он и, не дав ей опомниться, открывает водительскую дверь и садится за руль.

Со-мин замирает. Её пальцы сжимают ключи так сильно, что узоры отпечатываются на ладони.

– Щибаль... – шепчет она. Он просто сел – и всё. Ни спросил, ни объяснил. Просто сел. Как в своей машине. Как в своей жизни.

«Этот парень – как вирус. Незаметно проникает, захватывает, и ты уже не можешь вспомнить, как всё началось».

Она обходит машину и падает на пассажирское сиденье с тяжёлым вздохом. Протягивает ключи, в её взгляде – напряжение натянутой струны.

– Ты хоть умеешь водить? – спрашивает она. Голос звучит, как предупреждение системы навигации.

– Конечно, – отвечает Ин-хо, даже не взглянув на ключи. Его тон невозмутим, как будто он сидит не в её машине, а в кафе за чашкой американо. – Но я хочу поговорить не про мои навыки и умения.

Со-мин моргает, сбитая с толку. Она поворачивается к нему, и её глаза прищуриваются. «Айго, что опять за поворот?» – думает она, чувствуя, как напряжение стягивает виски.

– Со-мин, я хочу поговорить про твою племянницу, – говорит Ин-хо, и его голос вдруг становится серьёзным, без тени привычной насмешки. Янтарный глаз темнеет, карий – смотрит серьёзно.

– Причём тут Хе-вон? – Со-мин хмурится, её пальцы замирают на ключах. Она ждёт подвоха и его тон сбивает её с ритма.

Ин-хо откидывается на сиденье, его пальцы слегка сжимают руль, словно пытаясь удержать нечто более осязаемое, чем мысли, которые вихрем проносятся в голове.

– Вы сами придумали игру во влюблённую пару во время нашего путешествия, – говорит он, и в его голосе звучит решительная предостерегающая нота. – Я немного подыграл. Но теперь это нужно прекратить. Иначе девочка нафантазирует себе несбыточных мечтаний. И я не хочу быть для неё фантазией, которая разобьётся.

Со-мин открывает рот, чтобы возразить. Она чувствует, как щёки горят. «Чинча, он серьёзно это говорит про Хе-вон?» – думает она, и гнев смешивается с защитной яростью.

– Ким Хе-вон в этом году поступает в институт, – произносит она, и её голос излишне категоричен. – Ей почти девятнадцать. Она достаточно взрослая, чтобы понимать, что к чему.

Ин-хо смотрит на неё, и его лицо – смесь грусти и усталости. Взгляд разноцветных глаз будто говорит: «Ты не поняла».

– Со-мин, прошу, запомни этот разговор, хорошо? – его голос тихий и твёрдый, как асфальт под колёсами. – Ещё запомни – я пытался, но ты не услышала.

Она замирает, чувствуя, как слова оседают в груди, тяжёлые, как камень, брошенный в глубокий колодец – медленно уходят вниз, оставляя гулкое эхо. Ответить уже не успевает.

Рокот двигателя нарушает тишину. К обочине подкатывает чёрный Mercedes-Benz V-Class, тонированные стёкла блестят в неоновом свете. Фары гаснут, мотор продолжает урчать, гипнотический, как бас в K-pop треке. Ин-хо бросает взгляд на микроавтобус, и его губы дёргаются в лёгкой улыбке.

– Ну, мне пора, – говорит он, выскальзывая из машины. – Спасибо за предложение, Со-мин-сси. Прокатимся в другой раз.

– Стой, куда ты… – она не успевает закончить.

Он уже возле микроавтобуса и автоматическая дверь открывается бесшумно, едва он приблизился. Ин-хо исчезает внутри, Mercedes трогается, мигнув стоп-сигналами, как прощальный лайк в KakaoTalk.

Со-мин остаётся в машине, одна. Её пальцы всё ещё сжимают ключи, и она смотрит в темноту, где скрылся микроавтобус. Мысли мечутся: раздражение, недоумение, тревога. «Мичинном, – думает она, – что он вообще несёт? Или… я что-то не понимаю?»

Чон Со-мин пересаживается на место водителя, её пальцы крепко сжимают руль, как спасательный круг, что держит её в реальности. Телефон на пассажирском сиденье пиликает, и экран вспыхивает сообщением от Хе-вон: «Тётя, когда ты будешь? Ты не звонила Ин-хо-оппе? Он не с тобой?» Со-мин смотрит на экран, пальцы замирают над корпусом, не касаясь его. «Щибаль, – неожиданно думает она, – это не сообщение, это прям диагноз».

Она откидывается на сиденье, ещё тёплое от Ин-хо, и её взгляд цепляется за зеркало заднего вида. Там – её отражение: уставшие глаза, нахмуренные брови, лицо женщины, которая слишком взрослая для таких игр. «Чинча, – думает она, – я теперь должна разгребать этот цирк?»

Фары вспыхивают, заливая дорожку перед особняком Паков холодным светом.

– Мичинном… – бормочет она в который раз за вечер, и слово звучит как заклинание против хаоса в голове.

Она хочет выключить телефон, заблокировать экран, забыть про всё. В груди свербит: Ин-хо был прав. Хе-вон, с её девятнадцатилетними мечтами, уже строит воздушные замки, а Со-мин не успела их остановить. «Айго, – думает она, – я должна была заметить раньше».

Со-мин качает головой, включая зажигание. Машина оживает, двигатель рычит, и она нажимает на газ, оставляя за спиной чебольский дом, его тяжёлые двери и недосказанные слова.

В зеркале заднего вида Каннам сияет, задорно подначивая: «Решай, Со-мин, что будешь делать». Она сжимает руль, пальцы излишне напряжены.

«Всё, хватит эмоций, – говорит она так, как обычно уговаривает себя пойти на тренировку в спортзал, где пахнет потом и несбывшимися планами. – Пора действовать».

Телефон снова пиликает, и значок непрочитанного сообщения мигает, как упрёк. Со-мин знает, что она скажет Хе-вон, осталось найти правильный тон. Не обвиняющий, не насмешливый, не как строгая омма. Просто честный.

«Чинча, – думает она, – как объяснить девчонке, что её “оппа” – ходячий хаос полный загадок и недосказанностей?»

Машина вливается в поток ночного Сеула, и неон дробится в лобовом стекле, как осколки разбитых грёз. Со-мин глубоко вдыхает, пытаясь собрать мысли. Хе-вон – умная, но влюблённость – слепит.

«Нужно быть мягкой и убедительной, – решает она. – Развеять её иллюзии, пока они не разбились об реальность».

Она снова смотрит на телефон, но не решается взять его в руки. Вместо этого она проговаривает слова, которые скажет племяннице.

– Хе-вон, послушай… – шепчет она, и её голос тонет в гуле двигателя. – Ин-хо не тот, за кого ты его принимаешь. Эта игра… она закончилась.

Но в голове крутится другое: «Щибаль, как объяснить, что он не звонит, потому что… потому что он сам сказал мне это прекратить?»

Неон Каннама мелькает за окном, и Со-мин чувствует, как тревога сжимает грудь. Она понимает, что разговор с Хе-вон будет как встреча с боссом, который уже решил, что ты виновата. Один неверный шаг – и всё взорвётся.

***

После встречи с Ин-хо, Сун-ми влетает в свою комнату, как ураган, и с размаху падает на кровать, утопая в розовом пледе. Её сердце колотится, как бит в треке NewJeans, что играет из Bluetooth-колонки. Комната оживает в свете мигающих гирлянд, оплетённых вокруг зеркала в углу, и яркие постеры BTS и Blackpink на стенах будто подмигивают ей, как толпа на фестивале. Полки завалены фигурками аниме-персонажей, коробками с украшениями, книгами и учебниками, сваленными в творческом хаосе. «Чинча, всё получилось!» – думает она, и её губы расплываются в широкой улыбке. Ин-хо сказал, что они встретятся завтра. Это почти свидание!

Она переворачивается на спину, пялясь в потолок, где наклеены светящиеся звёзды, и хихикает. «Айго, Ли Ми-ран, готовься кусать локти!» Она представляет лицо Ми-ран – этой заносчивой королевы школы с её идеальным бьюти-блогом в Instagram. Спор Сун-ми выиграет, и точка. Ми-ран с её подружками будут пыхтеть от зависти, когда увидят Сун-ми вместе с Ин-хо-оппой. Сун-ми хихикает громче, воображая их раздосадованные взгляды, как в дорамах, когда главная героиня затыкает всех одним движением.

Она тянется к телефону, чтобы заспамить чат в KakaoTalk своей победой, но пальцы замирают. Вспышка воспоминаний: ссора с Чон А-рим. А-рим набросилась на неё из-за Ин-хо, как будто Сун-ми украла её айдола.

«Айго, – думает Сун-ми, – она реально думает, что я виновата?» А потом эта проныра Ли Ми-ран влезла в их разговор, как всегда, со своим ядовитым языком. Сун-ми, сама того не ожидая, ляпнула, что Ин-хо – её оппа. И всё стремительно закрутилось, как лавина в горах.

Ми-ран тут же захлопнула свою «ловушку» – пригласила Сун-ми с её «оппой» на свой день рождения. Сун-ми тогда чуть не сгорела от стыда, понимая, что если она не появится с Ин-хо, то станет посмешищем всей школы. Но сегодня! Сегодня он был здесь, в их доме, с его странными глазами и нелепой рубашкой, и сказал, что встретится с ней завтра. «Щибаль, – думает Сун-ми, – это как в дораме, когда всё ведёт к катастрофе и вдруг в один миг героиня спасена и всё идёт по плану!»

Сун-ми садится на кровати, поправляя растрёпанные волосы, и смотрит на ноутбук, где в TikTok крутится видео с последним танцевальным трендом. Её взгляд падает на цветное фото на стене: она и А-рим, смеющиеся, с мороженым в руках. «Мы же помиримся, – решает Сун-ми, и её голос звучит вслух, уверенно, как будто она репетирует. – Завтра познакомлю её с Ин-хо-оппой, и всё будет окей».

Повеселев, хватает телефон, чтобы написать А-рим, но замирает. Что, если та опять начнёт спрашивать про Ин-хо? Сун-ми выдыхает, и её улыбка тускнеет. «Чинча, – думает она, – почему всё так сложно?» Неон Каннама за окном мигает, как курсор в чате, ожидающий её ответа, и она падает обратно на кровать, сжимая телефон. Скоро всё решится. Ли Ми-ран проиграет, А-рим простит, а Ин-хо… Ин-хо будет рядом.

***

Пак Ми-ран стояла в гостиной, как будто приросла к паркету. Её пальцы сжимали телефон слишком крепко – даже экран слегка подрагивал от напряжения. Глаза скользнули по абстрактному полотну на стене – аукционная работа молодого художника из Хондэ. Яркие мазки, нервная композиция. Она раньше называла это искусством. Сейчас – ерундой. Картиной, отражающей хаос.

Шёлковый шарф на её плечах сбился, и она резко поправила его, словно стряхивая с себя обрывки раздражения. Но шарф, как и эмоции, не поддавался. Внутри всё клокотало: как послешумовое эхо ужина, где всё пошло не так. Где этот… мальчишка, этот Канг Ин-хо, превратил семейный вечер в постирочную для нервов.

– Щибаль, – выдохнула она едва слышно. – Мичинном устроил театр.