Текст книги "Фигляр 2 (СИ)"

Автор книги: Анастасиос Джудас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Она обернулась к Ин-хо, который остановился в проходе, наблюдая за этим привычным для неё ритуалом.

– Ты что-нибудь будешь? – спросила она уже обычным, деловым тоном, но в нём сквозило уважение к соучастнику только что случившегося триумфа.

Ин-хо на секунду задумался, затем неопределённо пожал плечами помахав рукой в воздухе, давая понять: «Пусть, то же самое».

– Хорошо. – Она тут же переключилась. – Два! Два американо со льдом, двойной эспрессо, без сахара. Быстро.

Она, наконец, заняла своё место в удобном офисном кресле за столом, заваленном планшетами. Ин-хо без приглашения опустился на низкий кожаный диванчик сбоку, закинув ногу на ногу, приняв позу, одновременно расслабленную и собранную.

Через пару минут молоденькая, чуть испуганная ассистентка внесла поднос с двумя высокими керамическими кружками с логотипом Starline. Внутри плескался очень тёмный, почти чёрный напиток со льдом, без признаков молока или сахара. Аромат был горьким, насыщенным, бодрящим.

Они пили молча, глоток за глотком, давая крепкому, ледяному кофе прогнать остаточную дрожь адреналина. Ин-хо оценивающе прищурился, пробуя напиток, и едва заметно кивнул – отдавая должное бескомпромиссному вкусу своей визави.

Джи-вон поставила пустую кружку на стол с тихим, но твёрдым стуком. Она откинулась в кресле, сложила пальцы домиком и пристально посмотрела на него. Весь шум командного пункта, все мелькающие мониторы будто отступили, оставив в центре только их двоих.

– Ин-хо, – начала она, и её голос звучал тише, но весомее любого её крика. – Я хочу повторить свой вопрос. Тот самый. Теперь, после того как ты только что вышел на сцену перед тысячей глаз и сделал из простого дефиле… маленькое чудо.

Она сделала паузу, давая значимости своим словам.

– Скажи мне честно. Чем ты планируешь заниматься в жизни? Не сегодня. Не на этой неделе. В жизни.

Глава 21

МАМА-КОШКА

Пак Ми-ран, сидя в своём VIP-кресле у резервного пульта, внешне оставалась воплощением сдержанности и светского достоинства. В отличие от ревущей, прыгающей молодёжи вокруг, она не вскакивала, не кричала и не свистела. Руки её лежали на коленях, спина была пряма, лицо – безупречной маской внимательного зрителя. Даже когда зал взорвался аплодисментами после финального выхода, она лишь слегка наклонила голову, улыбаясь уголком губ – безупречная маска человека, привыкшего смотреть на мир сверху и с холодной ясностью.

Но внутри её материнское сердце билось в совершенно новом ритме. Она была похожа на маму-кошку, которая ради защиты своих котят способна дать отпор даже медведю. И она мысленно оскалилась на весь мир, готовая в любой момент превратиться из светской львицы в ту самую защитницу.

Выступление собственной младшей дочери на подиуме Galleria, рядом с этим загадочным Ин-хо, стало для неё откровением. Она видела не просто девочку в джинсах и оранжевом топе. Она видела свою Сун-ми – живую, сияющую, абсолютно свободную и невероятно талантливую. Тот самый котёнок, играющий с листочком, был не ролью. Это была её дочь. Настоящая. И эта настоящесть затмила собой всю вышколенную гламурность профессиональных моделей.

В её памяти со стыдом всплыли собственные слова, сказанные буквально вчера за завтраком:

«Сун-ми-я, тебе нужно меньше времени тратить на эти танцы и больше – на хангыль и математику. Танцы – это хобби для девочек из простых семей».

Теперь эти слова казались ей не просто незаслуженными, а в добавок слепыми и глухими. Она, всегда считавшая себя мудрой и понимающей матерью, не увидела в собственной дочери огня. Огня, который только что зажёг целый зал.

Её взгляд встретился с взглядом Со-юн, которая сидела рядом. В горящих глазах она прочла то же самое: изумление, гордость и тихое, глубокое потрясение.

Ми-ран медленно выдохнула, чувствуя, как в груди что-то тяжёлое и старое ломается, освобождая место для нового. Она изменила своё мнение. Не просто о выступлении. О своей дочери. О её пути. Возможно, даже о том, что такое настоящий успех.

И когда Сун-ми, сияющая и запыхавшаяся, вернулась к ним, Ми-ран не просто улыбнулась. Она встала. Открыла объятия. И крепко, по-настоящему, обняла её – не обращая внимания на окружающих, на взгляды вокруг, на вспышки телефонов и профессиональных фотоаппаратов.

– Моя умничка, – прошептала она дочери в волосы, и голос её дрогнул, выдавая всю глубину пережитого потрясения. – Ты была прекрасна.

Сун-ми замерла в объятиях – на секунду. Потом обняла в ответ – крепко, как маленькая девочка, любимую маму.

СЕСТРИНСКИЙ ВОСТОРГ

Следом пришла очередь Со-юн. Её реакция была полной противоположностью сдержанной, но глубокой материнской гордости. Если Ми-ран переживала откровение внутри, то Со-юн выплеснула свой восторг наружу.

– Сун-ми-я! – её голос прозвучал звонко, перекрывая даже гул зала, где уже начиналось выступление Eclipse. – Это было невероятно! Ты видела их лица? Ты слышала, как они кричали? Оммая, ты была как настоящая звезда! Ты и этот невообразимый фигляр!

Её глаза сияли не только радостью за сестру, но и тем особым, знакомым только сёстрам азартом – «мы это сделали, мы всех поразили, мы классные!». Она схватила Сун-ми за руки и стала трясти их, не в силах сдержать энергию.

Сёстры, смеясь, обнялись крепко, по-девичьи, раскачиваясь из стороны в сторону. Улыбки, озарявшие их лица – одна сияющая безудержным восторгом, другая счастливо-смущённая, – были настолько искренними и прекрасными, что вполне достойны были бы глянцевой обложки какого-нибудь таблоида в рубрике «Молодые, успешные и счастливые».

Немного успокоившись, Со-юн, всё ещё держа сестру за плечи, огляделась.

– А где же наш главный соучастник, этот «уличный хулиган»? Где Ин-хо? – спросила она, в её голосе прозвучало уже не просто любопытство, а лёгкая, почти собственническая озабоченность. Ведь это была и её история тоже.

Сун-ми кивнула в сторону служебных коридоров.

– Его с собой увела тётя Джи-вон. Сразу после того, как мы сошли. Сказала «со мной» и увела.

– Понятно, – протянула Со-юн, и её взгляд задумчиво скользнул в ту сторону, куда указала сестра. – Ну что ж… пусть поговорят. А нам с тобой теперь нужно решить, как отвечать на вопросы всех этих людей, – она кивнула в сторону начинающей приближаться маленькой толпы знакомых и журналистов, в глазах которых читался неподдельный интерес. История с «котёнком и грозой» явно не останется без внимания.

ДУРА

Квон Джэ-хён подошёл к стоящей в стороне от их шумной группы Ли Ми-ран. Она смотрела на подиум, где софиты ещё мигали по инерции, будто не желая отпускать только что случившееся чудо, но её взгляд был пустым. Слишком неподвижным. Так смотрят не на сцену – так смотрят внутрь себя, когда внезапно трескается привычная картина мира.

– Что Джэ-хён, пришёл сообщить очевидное? – спросила Ли Ми-ран с горькой усмешкой.

Джэ-хён остановился рядом, сунул руки в карманы худи, перемялся с ноги на ногу и сказал тихо, без злорадства, почти буднично:

– Ты про ваш спор?

Он не смотрел на неё, будто не хотел смущать своим взглядом.

– Нет, тут говорить не о чем. Ты проиграла.

Ли Ми-ран медленно повернула голову. На мгновение уголок её губ дёрнулся – вышла не улыбка, а горькая, усталая усмешка.

– Ну спасибо, кэп… – пробормотала она.

Со-ён пожал плечами – неловко, но искренне. Он помолчал секунду, потом всё же продолжил, осторожно:

– Знаешь, Ми-ран-а… я ведь помню, когда вы с Сун-ми были подружками.

Он искоса взглянул на неё.

– А потом… что за кошка между вами пробежала?

Ми-ран не ответила.

Внезапно она осознала: ей очень хочется, чтобы Сун‑ми пришла на её день рождения с этим парнем. Тем самым, которого она так рьяно защищала и из‑за которого они поспорили на целый миллион вон. И с которым они сейчас выступали на подиуме.

В голове всплыли её собственные слова:

«Похоже, нашим детским играм приходит конец».

Её взгляд скользнул по залу – и зацепился.

Чон А-рим.

Подружка Сун‑ми стояла в стороне, одна. Слишком прямая, напряжённая, как человек, который вот‑вот заплачет. В глазах блестели слёзы, но не от восторга. Губы дрожали, руки были сжаты в кулаки с такой силой, будто пытались удержать внутри рвущуюся наружу боль. Она смотрела на сцену с нескрываемой неприязнью – как на место, где её окончательно оставили за бортом.

Дура, – беззлобно, почти устало подумала Ми-ран, глядя на неё.  Неужели ты, правда, не понимаешь, что Сун-ми тебе не ровня и никогда не была? И вместо того чтобы держаться рядом, ценить эту дружбу, ты начинаешь предъявлять ей свои обиды. Детские. Жалкие.

И вдруг – как удар током.

Она вспомнила.

Себя.

Ту самую. Ту, что когда-то тоже обиделась на Сун-ми – за то, что та увлеклась танцами. За то, что стала меньше звонить. За то, что перестала быть «удобной». Ту, что ждала, что Сун-ми придёт мириться, будет уговаривать, оправдываться, доказывать свою преданность.

А Сун-ми вместо этого просто… пошла дальше заниматься танцами.

И стала дружить с этой зубрилкой Чон А-рим.

– Щибаль… – вырвалось у Ми-ран. Тихо, но отчётливо. – Вот дура…

– Кто? – не понял Джэ-хён, нахмурившись. – Сун-ми?

Ми-ран резко повернулась к нему. В её голосе была такая горечь и такая ясность, что он невольно сделал шаг назад.

– Я, – сказала она. – Я дура.

Она посмотрела туда, где Сун-ми стояла в объятиях сестры и матери – сияющая, запыхавшаяся, счастливая, совершенно настоящая. Потом – снова на А-рим: одинокую, злую, потерянную.

И вдруг всё встало на свои места. Как недостающий кусок мозаики из детства, который она годами пыталась пристроить не туда, злясь, что картинка не складывается.

Ми-ран выпрямилась. Провела рукой по волосам, приводя себя в порядок – жест старый, привычный, но сейчас он был не про внешность, а про решение.

И она пошла вперёд.

Сквозь плотную толпу.

Сквозь любопытные взгляды.

Сквозь собственную гордость.

Прямо к семье Пак.

Прямо к своей Сун-ми.

Квон Джэ-хён смотрел ей вслед, пока её фигура не растворилась среди людей, и тихо выдохнул.

– Ну всё… – пробормотал он. – Теперь точно что-то будет.

ТОСКА ЗЕЛЁНАЯ

– Скажи мне честно. Чем ты планируешь заниматься в жизни? Не сегодня. Не на этой неделе. В жизни. – Джи-вон ждала ответа.

Ин-хо покатал в ладонях пустую, ещё тёплую керамическую кружку – как будто пытался вытряхнуть из неё остатки тепла, или, наоборот, убедиться, что оно всё ещё существует. Лишь потом отреагировал на её слова. Но не оживлением. Не вспышкой интереса. Даже не вежливым вниманием.

Его лицо исказила гримаса, для которой в языке существовало только одно точное определение – тоска зелёная. Не грусть и не печаль, а глубокая, вязкая, почти телесная усталость. Усталость не от неё даже – от самого вопроса, от горизонта, который этот вопрос открывал, от необходимости снова объяснять, почему блестящая перспектива вдруг кажется удушающей.

Джи-вон этого не понимала. И это злило.

Он был талантлив – не «перспективен», не «интересен», а именно опасно, раздражающе талантлив. Такой, каких не выращивают по методичкам. Но при всём при этом он оставался мальчишкой. Юным, резким, без капитала, без связей, без прошлого имени. А она, Ким Джи-вон, предлагала ему ключи от царства.

Стоило ей сейчас выйти в зал и крикнуть вслух хотя бы половину того, что она только что хотела предложить ему, – толпы вчерашних айдолов и сегодняшних трейни разнесли бы эту перегородку. Слава. Деньги. Контракты. Любовь фанатов. Всё то, чем бредит Корея, чем она кормит своих детей с младенчества.

И он не лукавил.

Она видела ложь за километр – за двадцать лет в индустрии это становилось инстинктом. Он не торговался. Не набивал себе цену. Не играл в недоступность. Эта зелёная тоска была настоящей. Чистой. Почти оскорбительной в своей искренности.

Он действительно не хотел ничего из того, что она ему предлагала.

Это бесило её до мелкой дрожи – и завораживало ещё сильнее.

– Джи-вон-ним, – наконец сказал он. Голос был усталый, ровный, с едва уловимым укором, как у человека, которого снова втянули в разговор, из которого он уже вышел. – У нас, по-моему, было достигнуто соглашение. Только сегодняшний вечер. Работа выполнена. А вы опять… – он сделал короткую паузу, – про «всю жизнь».

Он помолчал, словно прислушиваясь к собственному терпению.

– Это как… – Ин-хо чуть прищурился, подбирая слова. – Просыпается больной после операции. Спрашивает доктора: «Ну как?» Доктор говорит: «Всё прошло идеально. Просто прекрасно». А потом добавляет: «Но придётся соблюдать диету».

Ин-хо усмехнулся краем губ.

– Больной спрашивает: «А кимчи можно?» Доктор: «Вы что, с ума сошли? Ни в коем случае».

Пауза.

– «Доктор, а в будущем?»

Взглянул на Джи-вон и, уже без всякой улыбки, добавил:

– В каком ещё, нахрен, «будущем»?

Джи-вон не выдержала – рассмеялась. Искренне, неожиданно для себя. Этот анекдот она не слышала. Смех сорвался легко, почти по-девичьи, и на мгновение напряжение в комнате дало трещину.

Но затем она снова стала собой.

Наклонилась вперёд. Локти на столе. Взгляд – острый, хирургически точный, как скальпель перед первым разрезом.

– А всё-таки? – спросила она, и голос её стал жёстче. – Чего тебе не хватает? Чего хочется?

Последние слова она почти выкрикнула:

– Ты же молодой парень! Тебе не должно быть чуждо тщеславие! Желание быть знаменитым, признанным, любимым!

Ин-хо вздохнул. Тяжело. Почти демонстративно.

– Ну хорошо же сидели… – буркнул он, по-детски, без злобы, и начал подниматься с дивана, всем видом показывая: разговор окончен, сцена сыграна, артист устал, занавес.

– Сидеть! – рявкнула Джи-вон.

Её голос, низкий, властный, ударил по комнате так, что даже за перегородкой ассистенты на секунду притихли. В её глазах вспыхнули те самые жёлтые огоньки тигрицы – не ярость, а предупреждение.

– Ин-хо, ты совсем страх потерял? – жёстко бросила она. – Я, по-твоему, кто? Одноклассница?

Он медленно опустился обратно на диван.

Не потому, что испугался.

Именно это её и насторожило.

Его поза осталась прежней – расслабленной, апатичной. Ни вызова. Ни покорности. Ни тревоги. Как будто её гнев был для него всего лишь шумом за окном.

И вновь сделал то, чего она точно не ожидала.

– Джи-вон-ним, – спросил он тихо, спокойно, перехватывая инициативу самым неприличным образом. – А чего хочется вам?

Она моргнула.

– Не вообще. Не в жизни, – продолжил он, не давая ей времени собраться. – А вот конкретно. Сегодня. Сейчас. В этот вечер.

Джи-вон растерялась.

Её мозг – привыкший просчитывать ходы на десять шагов вперёд, управлять чужими судьбами, складывать людей в проекты – на секунду завис. Пустой экран. Белый шум.

Да кто же ты такой?

Перед ней сидел наглец, у которого не было ничего – ни статуса, ни будущего контракта, ни даже желания его получить. И он задавал вопросы, которые заставляли её, всесильную Ким Джи-вон, потерять дар речи.

ЦВЕТОЧЕК АЛЕНЬКИЙ

А с другой стороны, – продолжала про себя Джи-вон, – ещё несколько часов назад он щеголял в Tom Ford, и стоимость того, что было на нём, не всякий продвинутый айдол мог себе позволить. И нёс он эту роскошь не как выскочка, а с таким врождённым шиком, словно родился в ней.

Опять же, он протеже – точнее, почти родственник, пусть и не по крови – огромного чеболя. Daewon Group. Эти два слова сами по себе были синонимом власти и ресурсов, перед которыми меркли даже её возможности. Чего она могла предложить, из того что он не мог получить иначе?

И она сама, не ожидая от себя подобной реакции, задумалась: а так ли по-настоящему интересно то, что она может предложить? Сцена – это не только слава и обожание. Это в первую очередь каторжный труд: тренировки до седьмого пота, репетиции по двенадцать, а то и шестнадцать часов в сутки, диеты, интриги, жёсткий график выступлений и гастролей, где не до курортов.

А потом её мысли переключились на себя. Она ведь тоже пашет в своём агентстве как последний раб на галерах. Все силы, все мысли – на успех, на победу в чартах, на триумф своих айдолов. Когда в последний раз она делала что-то просто для себя?

И вдруг этот мальчишка спрашивает: чего хотите вы? Не агентство. Вы. Лично. Это тронуло какую-то давно забытую, запылённую струну в её душе. Стало необычно приятно, тепло, как когда-то давно, в молодости, когда ей преподнесли огромный, шикарный букет алых роз. Она даже на миг, словно наяву, вспомнила тот дурманящий, пьянящий аромат.

И слова вырвались сами, прежде чем мозг успел их отфильтровать:

– Я хочу… чтобы ты спел. Сможешь?

«И дёрнули же меня за язык!» – мгновенно пожалела она мысленно. Это было глупо, непрофессионально, слишком лично.

Но Ин-хо не отказался. Не пожал в недоумении плечами. Он улыбнулся. По-доброму, открыто, с той самой лёгкостью, которая была в его «котёнке». Словно говоря: «Ну что ж, будет тебе, аленький цветочек».

– На минуту, – сказал он и поднялся, собираясь идти. – Мне понадобится помощь от твоих сотрудников?

– Кто тебе нужен? – спросила она, её голос снова стал деловым, но уже без прежней стальной хватки. – Сейчас вызову. Это быстрее, чем ты будешь их искать и отвлекать от работы.

Ин-хо вынужден был с ней согласиться, кивнув.

– Мне нужна… розоволосая. Розалинда.

Джи-вон странно и весьма внимательно посмотрела на него. Обычная девочка на побегушках. Исполнительная, ответственная, но какая-то чужая, в коллективе держалась особняком. Почему именно она?

Не задавая лишних вопросов, она нажала кнопку на интеркоме.

– Координатор Со-хён, найдите и немедленно направьте ко мне стажёра Чхве Сэбёк-хва. Такая с розовыми волосами.

СЕКРЕТНОЕ ПОРУЧЕНИЕ

Ждать действительно пришлось недолго.

Ровно через две минуты дверь импровизированного офиса распахнулась, и внутрь почти вбежала Сэбёк-хва – чуть запыхавшаяся, с растрёпанной прядью розовых волос, выбившейся из наспех собранного хвоста. Она остановилась так резко, будто врезалась в невидимую стену, мгновенно выпрямилась, вытянулась по струнке и низко поклонилась, уставившись в пол перед своей саджан-ним с тем особым видом, в котором смешивались дисциплина, страх и безусловная преданность.

Офис Ким Джи-вон перестал быть просто рабочим пространством. После недавней, показательной и унизительно расправы над У-сиком он окончательно закрепил за собой репутацию логова «ужасной Тигрицы» – места, где карьеры ломались без крика и пафоса, а решения принимались быстро и без права на апелляцию.

Но, вбежав, Сэбёк-хва всё же не удержалась.

Всего на долю секунды – почти незаметно – она бросила быстрый, полный неподдельного восторга и обожания взгляд в сторону Ин-хо. Тот самый взгляд, который невозможно подделать: смесь фанатского счастья, трепетного восхищения и восторга человека, вдруг оказавшегося рядом с кем-то, кого до этого видел лишь на экране.

Джи-вон, разумеется, это заметила.

Но не удостоила подчинённую ни словом, ни взглядом. Лишь лениво, почти небрежно махнула рукой в сторону Ин-хо – жестом, который одновременно означал приказ, разрешение и передачу полномочий.

Теперь ты – его проблема.

Ин-хо тут же встал. Спокойно, без суеты. Подошёл к Розалинде, склонился к её уху и что-то очень тихо, очень быстро проговорил. Настолько тихо, что Джи-вон, как ни напрягала слух, не смогла разобрать ни слова.

Она лишь видела, как меняется лицо стажёрки.

Сначала – чистое, неподдельное изумление.

Затем – мгновенная сосредоточенность.

А потом – тот особый рабочий огонёк в глазах, который появлялся у людей, внезапно получивших не рутину, а задачу с вызовом.

Интересно… – подумала Джи-вон с лёгким, почти обиженным раздражением.  Кто-то в моём агентстве что-то делает – и не считает нужным посвящать меня в детали?

Её пальцы едва заметно подрагивая забарабанили по поверхности стола.

Ин-хо, словно уловив это молчаливое возмущение – тонкое, но острое, как игла под ногтем, – обернулся к ней и поспешил обезоружить:

– Я всё покажу, когда будет готово. Обещаю.

И снова эта его улыбка.

Лёгкая. Чуть виноватая. Совсем не оправдывающаяся – и именно поэтому раздражающая. С задорным, почти мальчишеским огоньком внутри.

Наглец, – констатировала Джи-вон без злости. – Просто наглец.

Розалинда тем временем, всё ещё находясь под впечатлением от шёпота своего неожиданного кумира, стала так же тихо, но уже оживлённо что-то уточнять. Кивала. Переспрашивала. Быстро прокручивала в голове алгоритмы действий.

Когда всё стало ясно, она снова поклонилась.

На этот раз – Ин-хо.

Глубже. Осознаннее. С тем безусловным уважением, которым в индустрии награждают не за должность, а за идею. Она безоговорочно признала его старшинство в этом странном, внезапно возникшем микропроекте.

И лишь затем повернулась к Джи-вон, уже в другом тоне – деловом, собранном, абсолютно рабочем:

– Джи-вон-ним, для выполнения поручения мне нужен доступ к вашим звукорежиссёрам. И соответствующие полномочия – чтобы я могла что-то запрашивать без задержек.

Она на секунду запнулась, но тут же добавила, явно воодушевлённая:

– Саджан-ним, это для подготовки минусовки. И мне понадобится IT-отдел – нужен поиск по архивам. Очень специфический поиск.

Что такое он ей сказал?

Что за идею придумал?

Забытое с детства, почти щемящее чувство накрыло Джи-вон неожиданно и полностью. То самое ощущение ожидания подарка, когда ты точно знаешь, что он будет – но не имеешь ни малейшего представления, какой именно.

Это было смешно.

Непрофессионально.

И чертовски приятно.

Сдерживая улыбку, которая так и норовила вырваться наружу, Джи-вон нажала кнопку интеркома. Её голос зазвучал привычно властно, но теперь – без прежней ледяной строгости, с едва уловимой искрой азарта:

– Всем звукорежиссёрам: на связи. Стажёр Чхве Сэбёк-хва действует по моему личному поручению. Оказать полное содействие.

Она сделала короткую паузу – ровно такую, чтобы слова легли весомо.

– IT-отдел: выделить ей терминал с доступом к музыкальным архивам агентства и глобальным базам данных. Все её запросы – в приоритете. И, пожалуйста… – она слегка понизила голос, – быстро.

Связь отключилась.

Джи-вон откинулась на спинку кресла, скрестила руки на груди и посмотрела на Ин-хо долгим, внимательным взглядом.