Текст книги "Нездоровая одержимость (ЛП)"

Автор книги: Ана К. Блэклейс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Она поворачивает лицо ко мне; губы и веки припухли. Мистер Зло знатно ее отделал.

– Боже, я, должно быть, выгляжу как полная катастрофа, – говорит она, насмешливо поправляя волосы. На ее лице читается болезненное удовлетворение, а также надежда на то, что большой член, который вот-вот ее трахнет, принадлежит мне.

– Я имею в виду, посмотри на меня, – продолжает она, опуская подбородок и стреляя томным взглядом. – Вся в сперме. – Затем она переключает внимание на собственное тело, подчеркивая то, как она развалилась на кровати с задранной юбкой и на шпильках, в разорванной рубашке, выставляющей напоказ грудь в красном кружевном пуш-апе, с лицом, которое явно «оттрахали». Похоже, она была так увлечена, что проглотила каждую каплю излияния Мистера Зло.

Я замираю у изножья кровати, глядя прямо на ее использованную пизду, на сперму, прилипшую к лобковым волосам. Ее припухшие губы растягиваются в улыбке – она уверена, что неотразимо провокационна для такого извращенного ублюдка, как я.

И все же, все, что я представляю – это мою собственную сперму, капающую из сладкой, узкой киски Хейли, истерзанной и припухшей после безумного траха. А вокруг нас – куча мертвых мужчин, тех самых, что раньше пялились на ее контент в сети. С перерезанным горлом, с лицами, искаженными ужасом последних мгновений, которые я бы постарался превратить в идеальное предвкушение ада. Я бы заставил Хейли смотреть на них, пока трахаю ее, давая понять раз и навсегда: такова судьба любого мужчины, которому она позволит увидеть себя голой.

Без тени колебания я активирую связь, и двери открываются, впуская моего помощника.

Когда он подходит, я спрашиваю, не отрывая взгляда от Келли:

– Он у нас?

– Да, Старший брат, – отвечает он, заложив руки за спину. – Здоровенный, как конь.

– Хорошо. Вводите его.

Глаз Келли дергается, будто она чувствует, что тучи сгущаются, но она все еще слишком не в себе от токсинов и пережитого опыта, чтобы беспокоиться. К тому же, когда я отхожу в сторону, вид двоих ее мужчин, которых секут хлыстами, полностью захватывает ее внимание.

– Ах, – ахает она в восторге, присаживаясь, чтобы лучше видеть, хотя ноги оставляет раздвинутыми. Готовая к тому, что я для нее приготовил.

Входит мужчина, полностью одетый, лишь массивный член выставлен из ширинки.

Он огромен. Он собирается растерзать пизду Келли даже после того, как ее разворотили два предыдущих члена. Она наблюдает за его приближением широкими, заинтересованными глазами, позволяя ему схватить себя и сдвинуть на край кровати, где он сможет вдалбливаться в нее, пока она смотрит, как пороли тех двоих. Их покаяние почти окончено, когда она выкрикивает лихорадочным голосом:

– Еще десять ударов!

К тому моменту, как я закончил с Келли вчера, в нее и на нее излились еще пятеро мужчин. Изможденная, забрызгав все покрывало, она провалилась в сон, и последнему парню пришлось кончать ей на лицо, оседлав ее грудь; его молочно-белые ягодицы напрягались, когда струи спермы ложились ей на щеку и путались в волосах.

Они все еще здесь, утром, когда я стою у ее кровати, а горничные раздвигают шторы.

Келли стонет, заслоняя глаза от резкого дневного света. Она с трудом принимает сидячее положение, отдуваясь и кряхтя, пока ей не удается опереться на руки и посмотреть на свое тело.

Я наблюдаю, как она осознает масштаб ущерба, а воспоминания о прошлой ночи медленно всплывают на поверхность.

– Ох, бля, – шепчет она, когда до нее доходит. Затем громче: – Бля-я-я-я-дь!

– Вчерашние свечи и курильницы, – начинаю я тем самым голосом, который ей так нравится. – Аромат, который они источают, оказывает едва уловимое, но мощное воздействие на чувства. Ты не поверишь, но свечи сделаны из полностью натуральных элементов: особый рецепт из монастыря. – Я обхожу кровать и замираю у ее изножья. – И состряпать их на удивление просто. Настоящая химлаборатория, наш монастырь. Монахи работали над формулой веками, стремясь сделать послушников невосприимчивыми к любым попыткам врагов затуманить их разум. Вот почему на меня этот запах не подействовал так, как на тебя.

Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, пытаясь собрать мозаику воедино.

– К сожалению, магия свечей не стирает память, так что к этому моменту ты наверняка вспомнила, как толпа мужчин использовала тебя как сточную канаву для спермы. Они брали твою пизду и твою глотку, пока ты не отключилась. А потом кончали тебе на лицо. Что до меня... – я улыбаюсь. – У меня были лучшие места в зале. Это было все, на что я надеялся, и даже больше, спасибо. Я также сохранил кое-какие записи. – Я указываю на скрытые камеры, которые теперь обнажил, чтобы она видела, где они находились.

Ее глаза дико бегают по ним. Она хватает горсть своих слипшихся волос.

– Ты гребаный дьявол.

Я ухмыляюсь.

– Тебе это во мне и нравится.

– Потому что я была убеждена, что в глубине души ты хороший! – вскрикивает она.

– Серьезно? Ты решила разыграть эту карту?

– Причинять боль невинным людям – это не в твоем духе, Клирик. – Еще один грязный прием.

– Ты не невинна, – отрезаю я. – И мужчины, которые тебя трахали, тоже. – Видит бог, эти куски дерьма получили по заслугам.

Мистер Зло, например, обожает проводить отпуска в Таиланде и Корее, где он недавно участвовал в серийных изнасилованиях; жертвы были либо мертвецки пьяны, либо под наркотиками, либо под рогипнолом. Любовничек, который вчера выглядел таким невинным и влюбленным, однажды участвовал в групповом изнасиловании двадцатилетней девушки, одновременно вкалывая ей героин в вену. Две недели спустя он проделал то же самое с парой геев, которых подцепил в клубе: оттрахал их до полусмерти, а потом позвал целую банду изнасиловать их, когда те отключились. Те мужчины проснулись с жуткой болью во всем теле и полные спермы – почти как Келли сейчас, и до сих пор не уверены, что именно с ними произошло.

До недавнего времени казалось, что Мистер Зло и Любовничек сделают насилие своей привычкой. Вот почему случилась прошлая ночь и почему мои клирики прямо сейчас помогают им покаяться. К тому моменту, как они выйдут из подвала, они очистятся от зла и увидят свет. Рубцы на их телах будут вечно напоминать им об этом.

Что касается Келли, она прекрасно знает, почему я это сделал. Она годами пыталась меня трахнуть и была неумолима, несмотря на мой явный холод. Ее методы преодоления моего сопротивления были далеки от чистоплотных. Она доходила до того, что ложно обвиняла в убийствах и подставляла под казнь работавших на меня гражданских информаторов, фабрикуя против них улики. Может, я и монстр, но чувство вины во мне заложено базово, и она это знает. Это было ее наказание за мой отказ.

А когда и это не заставило меня вставить в нее свой член, она попыталась убить единственного человека, которого я когда-либо называл «другом». Зейна Торнгрена. В итоге это лишь сделало его могущественнее, но это не меняет сути. Это произошло вопреки ее грязным играм.

Вот почему сейчас ее пускают по кругу и шантажируют.

– Мои методы брутальны, но никогда не бывают беспорядочными, – напоминаю я ей.

– Это одна из многих причин, по которым ты нужен Ордену, но также и причина, по которой они тебя боятся, – злобно говорит она. – Они помешаны на доверии и склонны устранять тех, кто становится слишком скользким.

– Если могут себе это позволить, – спокойно парирую я.

– Рано или поздно они всегда это делают. Настанет день, Клирик, когда они поставят тебя на место.

– И когда этот день настанет, у меня будет предостаточно записей, которые я использую как страховку. – Я киваю на камеры. – Видишь ли, ты не единственный человек, которого мне пришлось убеждать помочь мне. – Я подмигиваю. – У меня есть опыт.

– Конечно, есть. – Она откидывает голову. – Ты монстр. И это мне в тебе нравится. Хейли Сент-Патрик, с другой стороны... – она прищелкивает языком, – я не так уверена. Она думает, что она крутая из-за этой своей «Hentai Hellcat» и прочей чуши, но будем честны: она просто ребенок, который бунтует. И хотя сейчас она безумно влюблена в тебя – и даже не пытайся это отрицать – это лишь вопрос времени, когда она задохнется от твоего деспотичного дерьма. Стены, которые ты строишь вокруг нее? Они ее в итоге придушат. Заставят ненавидеть тебя до глубины души. А твои более монструозные порывы и желания станут для нее сущим кошмаром. – Она снова раздвигает ноги, но теперь к ее похоти примешиваются злоба, гнев и капля ненависти. Ее движения неуклюжи из-за боли, но Келли Лавлесс в своем репертуаре: приглашает на новый трах, будучи все еще перепачканной чужой спермой. – Я же, напротив, приму их без лишних условий. Просто выпусти фрика наружу, Клирик.

Я улыбаюсь, но на этот раз не соблазнительно. Это улыбка хищника. Я подхожу к ней и провожу костяшками пальцев по ее щеке, давая ей почувствовать и нежность, и способность причинять вред.

– Спасибо, но на данный момент мне нужно от тебя кое-что другое – и от тех двоих мужчин, чьи жизни теперь тоже зависят от того, чтобы эти записи никогда не всплыли.

– Я думала, ты получил то, что хотел прошлой ночью – чертовски крутое шоу. – Она подставляет лицо под мою ласку. – Жаль, что ты так и не присоединился. Ты меня обманул. – Ее глаза полны упрека и безмолвного обещания возмездия. Я иного и не ждал. Она будет ждать момента для удара, как свернувшаяся кольцами гадюка, но, с другой стороны, я тоже буду ждать. Всегда жду.

– Когда твой муж впервые вводил тебя в курс дела по этой миссии, – начинаю я, – какую причину он назвал? Почему он назначил именно меня?

– Он не упоминал...

Я обрываю ее, приложив палец к ее губам, точно так же, как вчера, до того как свечи превратили ее в кучу откровенной, возбужденной каши.

– Дважды подумай, прежде чем лгать мне. И крепко подумай, прежде чем давать ответ. Я пойду по следу, и если он приведет в тупик… – Я скольжу пальцем вниз и обхватываю рукой ее горло, медленно, сжимая до тех пор, пока ее пульс не начинает биться о мою ладонь.

Она не сопротивляется.

– Он. Ничего. Не. Говорил, – повторяет она, не отводя взгляда.

Я наклоняюсь так близко, что чувствую запах спермы на ее лице.

– Тогда давай выясним сами.

– Как?

– Я помню времена, когда ты была большой любительницей вечеринок, – говорю я ей. – Как насчет того, чтобы снова устроить прием во дворце Лавлессов?

Она фыркает.

– Я не закатываю пирушки просто по своему хотению, Клирик. Я принимаю гостей только тогда, когда дворец Лавлессов просит меня об этом. За каждым таким мероприятием стоит целый мир политики.

– Уверен, на этот раз ты тоже найдешь нужные политические причины.

Она качает головой.

– Ты просишь слишком многого.

– Чем быстрее ты все организуешь, тем лучше. С каждым днем шансы на то, что записи прошлой ночи попадут к твоему мужу, растут.

Ярость вспыхивает в ее взгляде, и она наконец резко смыкает ноги. Облегчение проносится по моим венам, плечи почти расслабляются.

Пока я излагаю свои требования, в ее выражении лица проступает понимание. Когда я заканчиваю говорить, она долго смотрит на меня.

– Ты делаешь это ради нее, – тихо заключает она. – Все, что ты делаешь, ты делаешь ради Хейли Сент-Патрик. – Жар на ее коже усиливается, она краснеет, становясь более агрессивной. – Ты и не собирался присоединяться вчера. Ты просто разыграл меня, чтобы получить это. Чтобы добраться до Мариуса.

– Я знал, что рано или поздно ты догадаешься.

Она подползает к краю кровати.

– Значит, ты все-таки ее трахнул. – Когда я не отвечаю, она начинает лихорадочно чесаться. – Конечно, трахнул.

– Ты так и не сказала мне. – Я склоняю голову набок. – Кто болтает обо мне и Хейли, о том, что произошло в отеле Сиренны? Мы оба знаем, что не мои люди пустили этот слух.

– У меня просто хорошая интуиция.

Она поднимается на колени на кровати; по ее шее и груди пробегают гневные красные пятна, под ногтями засохла корка спермы, она скрючивает пальцы, словно когти.

– Я сделаю то, что ты просишь, Клирик. Я организую это так или иначе, но помяни мои слова – настанет день, когда я этими самыми ногтями сдеру кожу с лица твоей маленькой любимицы. Потому что однажды ты не сможешь ее защитить. И, учитывая те мишени, которые ты рисуешь у себя на спине, этот день настанет быстрее, чем ты думаешь.

– Получай я по пенни каждый раз, когда кто-то угрожает мне и моим близким…

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, прояснив ситуацию, но ее слова вонзаются мне в спину.

– Только вот раньше у тебя никогда не было «своих», не так ли? Никого, о ком бы ты заботился. Никого, за кого бы ты переживал.

Я продолжаю идти к двери, хотя и медленнее.

– Дворец Лавлессов теряет доверие к тебе, Клирик, – выкрикивает она вслед. – Люди шепчутся за закрытыми дверями. Эти голоса начнут сочиться сквозь стены, и ты ничего не сможешь сделать, чтобы их остановить.

Вот почему мне нужно действовать быстро.

К тому времени, как я выхожу из комнаты, оставив на попечение персонала помощь ей с вещами (а затем выпроводить ее), я уже обдумываю следующий ход.

Я никогда не был настолько наивен, чтобы полагать, будто моя связь с Хейли останется в тайне. То, что я чуть не прикончил Шеффилда на вечеринке Белль Фонтейн, вмешательство Зейна, ночи, проведенные с ней в отеле, покупка студии «Gekko», а затем фактическое превращение особняка ее отчима в крепость – все это неизбежно должно было вызвать тревогу во Дворце.

По этой же причине вынюхивают и Отцы Кузницы. Я преуменьшил серьезность ситуации перед Хейли, но никогда раньше никто из них не спускался из монастыря, чтобы проверять оперативников на месте. Тот факт, что они взялись за Старшего брата, означает, что ситуация может стать критической в любой момент.

Но они осторожничают. Я выследил для них беглого сына Ордена, Роуэна Шеффилда, но этот кусок дерьма вскрыл ящик Пандоры, и я все еще нужен им, чтобы разгрести этот бардак.

Тем временем Отцы Кузницы беспокоятся, что я сорвусь с катушек, поэтому они прислали того ублюдка присматривать за мной. Единственная причина, по которой они до сих пор не предпринимают действий, – приказ Ордена ждать, пока я не ликвидирую последствия, оставленные Шеффилдом. Но как только с этим будет покончено, они вцепятся мне в горло.

Я иду по коридору, мозг прокручивает тысячи расчетов в минуту, когда что-то преграждает мне путь.

Глава 6

Хейли стоит передо мной, ее глаза пылают. У нее на лице все написано – она знает. Или думает, что знает, потому что она бросается на меня, осыпая мою грудь ударами кулаков. Я смотрю на нее сверху вниз, вижу ее, слышу звуки, но не в силах среагировать.

Я парализован болью в этих ореховых глазах; ее брови сдвинуты в мольбе о том, чтобы это не было правдой, слезы дрожат на длинных ресницах.

– Ах ты, сукин сын, – кричит она на меня, или, по крайней мере, это первая фраза, которую я фиксирую. – Ты трахнул ее! Ты трахнул ее с кучей других парней, ты, мерзкий, паршивый кусок... – она захлебывается рыданием, ее кулаки бессильно прижимаются ко мне, волны карамельных волос спадают на лицо. Она качает головой, будто больше не может на меня смотреть.

Я перехватываю ее запястья, намереваясь опустить их и мягко оттолкнуть ее, но не делаю этого. Я просто держу их, вдыхая аромат ее волос и не желая ничего сильнее, чем запустить в них руки.

Но я сдерживаюсь. Мое тело одеревенело, оно непоколебимо, потому что внутри меня бушует шторм, и я понятия не имею, как с ним справиться. Малейшее движение может стать шагом за край.

– Ублюдок, – выплевывает она сквозь рыдания. – Проклятый монстр. Я любила тебя! Я, черт возьми, любила тебя! – Ее сокрушенный крик ломает меня.

Она любила меня.

Эти слова просачиваются в мой мозг, как яд, заставляя жаждать добавки, пока смерть разливается по всему телу.

Похоти я от нее ожидал. Очарования – да, неспособности перестать хотеть меня, хотя видит бог, она пыталась. Но любовь?

Это меняет, черт возьми, все.

Все это время, пока я держал дистанцию, я не только наказывал ее. Я пытался привыкнуть к разлуке и, возможно, когда-нибудь – к ее безразличию. Я готовился оставить ее, как только моя миссия будет выполнена. Какая-то часть меня хотела, чтобы она меня ненавидела, но теперь я понимаю, что лгал самому себе.

Она утверждала, что ненавидит меня за убийство тех охранников, и я верил ей. Даже если они не были невинными мужьями и отцами, какими она их считала, и имели на нее гнусные планы, я действительно убил их с особой жестокостью.

Потому что я убийца.

Серийный убийца.

Тот, кто был вскормлен в аду горгульями и самыми злыми душами в истории, как любил говорить отец Секст.

Но втайне, извращенно, я находил утешение в знании того, что она все еще хочет меня. Она держалась стойко, но глубокой ночью жаждала меня. Я знал это, потому что был там, прятался в тенях, когда она запускала руку в свои трусики, выгибаясь в оргазме и шепотом выкрикивая мое имя. Я сжимал свой член в темноте, двигаясь в такт ее наслаждению. Было легче сопротивляться ей, когда я знал, что она тоскует по мне. Теперь же, видя, как любовь вытекает из нее, уступая место чистой ненависти, я понимаю, что не готов ее потерять.

Снаружи я остаюсь холодным как лед. Внутри мой мозг ведет расчеты с головокружительной скоростью. К тому моменту, когда она вырывает запястья из моей хватки, я уже принял решение.

– Я помогу тебе выяснить, зачем тебя прислали защищать меня, – заявляет она с непреклонностью, которой я не позволю продлиться. – Я помогу тебе найти того, кто стрелял по окнам «Студиос», и остановить пожар внутри Ордена, пока он не разошелся. Но на этом все, мы закончили. – Она усмехается. – О чем я вообще говорю, конечно, мы закончили. Между нами все кончено с той ночи, когда я пошла на встречу с Бобби в «Параду», а ты почти смотрел, как я отсасываю ему.

Воспоминание вонзает нож мне в нутро. Моя щека дергается. Хейли обычно замечает эти мелкие красноречивые знаки, но сейчас она ослеплена яростью и болью, или, может, ей просто уже плевать.

Отчаяние разливается в яме моего желудка, и мне стоит огромных усилий не схватить ее. Мой самоконтроль висит на гребаном волоске.

Я смотрю, как она уходит, ее шаги резки и полны решимости, кулаки сжаты по бокам.

Сделав несколько шагов, она резко разворачивается.

– Я надеялась, Прист! Я надеялась, что если то, что между нами было, ушло навсегда, если мы ранили друг друга так, что уже не исправить, то, может, мы сможем хотя бы удержать призрак нас самих. Даже Бог не осудил бы нас за это. В конце концов, разве Бог не дает убийцам и шлюхам шанс на искупление? – Она разводит руками, а затем в поражении хлопает ладонями по бедрам. – Я была в бреду, но я начинаю видеть этот гребаный свет.

Клирики и персонал спешат мимо, и все делают вид, будто ничего не видят. Хейли отворачивается, но лишь для того, чтобы крутануться еще раз, тыча в меня пальцем.

– Помяни мои слова, Прист, однажды я буду свободна от тебя! Даже если я никогда больше не покину этот особняк, даже если ты запрешь меня в подвале и посадишь на цепь, в своих мыслях я буду свободна. – Она вскидывает подбородок в безрассудном вызове. На ее лице написаны боль и ярость, и это выворачивает меня наизнанку. – Я буду ласкать себя и фантазировать о ком-то другом, – она проворачивает лезвие. – О какой-нибудь чертовой знаменитости. – Затем она оглядывается по сторонам в поисках чего-то, что нанесет еще больший урон. – Или, может быть, даже о ком-то из твоих собственных Клириков.

Этого достаточно. Я настигаю ее так быстро, что она не успевает сообразить, что произошло, когда я притягиваю ее к себе и хватаю за волосы. Я удерживаю ее на месте, заставляя задрать лицо ко мне.

В ее глазах столько боли, что она кажется безумной, и я впитываю это все, желая, чтобы я мог чувствовать это вместо нее. Мой член неуправляемо раздувается.

– Кто тебе сказал? – ровно требую я. – Назови мне имя, или я начну пытать людей, чтобы выяснить это. – Ей следовало бы знать, что сейчас не стоит мне перечить.

Ее глаза блестят от слез.

– Какая разница? Это правда, не так ли? Или ты отрицаешь?

– Зависит от того, в чем меня обвиняют.

– В участии в гребаной групповухе с Келли!

– Я не участвовал.

– Ты был в той комнате с ней, – выдавливает она, пытаясь оттолкнуть меня. Я не сдвигаюсь ни на дюйм, мои руки – клетка вокруг нее.

– Я. Ее. Не. Трахал, – процеживаю я. – И тебе стоит перестать пытаться оттолкнуть меня, ради нас обоих, – предупреждаю я ее. Я вижу, что она решила разорвать нашу связь, и это приводит меня в гребаное бешенство.

– Ты был в бывшей спальне Бобби с ней, Прист, ты и куча других мужчин. Что вы там делали? – требует она, при этом вздрагивая, словно боится ответа.

– Смотрели.

– Смотрели, – повторяет она, замирая лишь на мгновение, прежде чем снова начать борьбу, пытаясь вырваться. Я держу ее крепче. – Ах ты подонок, сын чертовой... – она осекается, не успев назвать мою мать сукой, хотя та ею и была.

– Хватит дергаться, – холодно говорю я, хотя внутри я – чертова печь. – Тебе это не поможет. – Затем тише, и угроза вибрирует в моей груди: – Тебе от меня не сбежать.

Я чувствую, как тьма застилает мои глаза, мои руки блуждают по ее телу, удерживая ее в плену. Голод растет, отчаянная потребность заявить на нее права и напомнить ей, кому именно она принадлежит.

– Отпусти меня, черт тебя подери, – вскрикивает она, борясь с захватом моих рук, пока я прижимаю ее вплотную к себе. Она в ярости, но на самом деле ей должно быть страшно. Монстр срывается с поводка, в животе урчит от пустого, грызущего голода. Мой член каменный, и это, сука, больно.

Она толкает меня изо всех сил, показывая, как отчаянно хочет оказаться подальше. Я опускаю руки, но не потому, что отпускаю ее. Черта с два.

– Больше никогда не смей распускать руки, Прист Уорд. – Ее глаза яростно впиваются в мои. – Я была идиоткой, раз верила, что я единственная женщина, которую ты хочешь. Ты, блядь, поимел меня, и Келли, и бог знает сколько баб до нас. – С каждым словом она делает еще шаг назад. – Ты гнусный мудак, и тебе это нравится. Ты как дома в собственной больной башке. Ты, сука, купаешься в своих травмах, а я, как последняя тупая идиотка, надеялась, что смогу спасти гребаное чудовище.

Она замолкает, смотрит мне через плечо и горько смеется. Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять: Келли вышла из хозяйской спальни позади меня.

– Больше никогда, Прист, – клянется она, и в ее голосе сквозит предательство. – Я больше никогда не куплюсь на твои игры.

Она разворачивается на каблуках и уходит, но на этот раз я следую за ней по пятам. Я иду следом, и мне плевать на Келли, смотрящую нам в спины, и на персонал, который замирает, пытаясь осмыслить эту сцену.

Мне плевать. Пусть весь мир катится к черту.

Я сокращаю дистанцию в считанные секунды, но пока не хватаю ее. Она чувствует меня сзади, как тень, от которой не сбежать, и просто прибавляет шагу, пытаясь увеличить расстояние между нами. Я сокращаю его каждый раз, даже когда она хватается за перила, чтобы использовать их как рычаг, увернуться и броситься вниз по лестнице. Она несется по ступеням мимо лифта-клетки, пока не достигает первого этажа, вот только отсюда бежать некуда.

Она останавливается и оглядывается: охрана у дверей, патрулирующие Клирики, персонал, снующий по огромным залам от приемной до библиотеки и столовой.

– Твою мать, – процеживает она сквозь зубы, чувствуя меня за спиной и ища выход.

– Можешь проклинать сколько угодно, – говорю я близко, слишком близко. Ближе, чем она ожидала, потому что ее спина деревенеет. – Это тебя не спасет, – добавляю я тихим голосом, который, я знаю, пугает ее больше крика.

– Ты не посмеешь этого сделать. – Я слышу это в ее голосе: она точно знает, что ее ждет.

– Я лишь возьму то, что и так мое. – Я спускаюсь на ступеньку ниже, теперь так близко, что мои бедра касаются ее ягодиц, но я все еще не тянусь к ней. Я просто жду.

Она тоже ждет. Персонал пробегает мимо, а Клирики повинуются моей безмолвной команде: они очищают пространство, уводя за собой охрану. Через несколько секунд мы остаемся одни, в огромных залах воцаряется тишина. Хейли дышит чаще, все еще стоя ко мне спиной, ее пальцы побелели, вцепившись в деревянные перила.

– Тебе от меня не сбежать, Хейли, – подначиваю я с порочной усмешкой, наблюдая за ней как ястреб и вдыхая ее запах. Он все так же дурманит, как и все в ней, ударяя прямо в член. – Скрыться негде.

Теперь она дрожит, но не думаю, что это от страха или бессилия из-за того, что не может вырваться.

– Жаль, что я не могу тебя ненавидеть, – шепчет она. – За то, что ты лживый ублюдок, убийца, интриган, психопат, который кайфует в этой кровавой бане, за... – она разражается рыданиями, громкими, тяжелыми, будто плотину прорвало.

– Я виновен во всем этом, но я никогда тебе не лгал, – говорю я, не прикасаясь к ней, хотя меня ломает от желания притянуть ее к себе, пока она содрогается от плача.

– Нет, ты просто предпочел не говорить правду, – выплевывает она.

– Это не одно и то же.

– Еще как одно и то же! И знаешь, что хуже всего? – Она медленно оборачивается, словно пытаясь сохранить контроль, когда наши глаза встречаются. В ее взгляде мерцает обида, а слезы катятся по лицу, задерживаясь на подбородке.

Мне, сука, хочется высечь самого себя за то, что я сделал ей больно. Ее ногти впиваются в лакированное дерево, и я гадаю, не мечтает ли она, чтобы это было мое лицо.

– Хуже всего то, что я даже не хочу сопротивляться твоим играм. Насколько же все паршиво, если мне понадобилось чудовище, чтобы меня наконец увидели, приняли и захотели такой, какая я есть? Я всю жизнь была одинока, и все же ты каким-то образом заполняешь ее целиком, ты как призрак в каждом моем воспоминании. Даже с Ирмой – то, как ты заступился за меня... я тогда впервые почувствовала себя защищенной. – Она качает головой, и это выражение сокрушенности на ее лице вонзается мне в грудь тысячей ножей. – Мне страшно от того, что я к тебе чувствую. Ты затягиваешь меня, как злобная черная воронка, и при этом мне никогда не было так хорошо. Мне нужно убраться от тебя подальше, от этого, блядь, зависит мой рассудок.

Она пытается отвернуться, но я перехватываю ее за руку.

– Я и есть злобная черная воронка, – заявляю я, и мой голос так же темен, как и слова. – И ты – все, чего я жажду.

По ее телу пробегает дрожь, а последовавший за ней вздох говорит мне, что это не отвращение. Напротив, она слегка прижимается спиной ко мне, словно ища тепла моего тела, но тут же вырывается.

– Нет, я не позволю тебе так со мной поступать, – цедит она, прежде чем пуститься бегом.

Я смотрю, как она вылетает через парадные двери, давая ей щедрую фору, прежде чем неспешно отправиться следом. Теперь, когда я точно знаю, что она все еще хочет меня и ведет проигрышную битву со своими чувствами, меня не остановить.

Я иду за ней в темное пространство садов, прекрасно понимая, что должен просто позволить этому случиться. Отпустить ее, бросить миссию и вернуться к своим обязанностям Старшего брата подальше отсюда.

В моей голове прокручивается возможный сценарий, пока гравий хрустит под моими сапогами – я выслеживаю ее в садовом лабиринте медленно, методично. Я бы завершил операцию, оставив ей этот особняк, студии, всю империю Бобби Сент-Патрика и ее сбывшиеся мечты. Я бы увидел ее свободной и счастливой, смеющейся на солнце, прежде чем навсегда исчезнуть из ее жизни, забрав с собой всю смерть и гниль. Но затем, стоит мне уйти, в кадре появляется мужчина, и свет гаснет. Небо покрывается багровыми пятнами, воздух леденеет. Мои кулаки сжимаются, ревность и насилие закипают в жилах.

Я бы вернулся, чтобы вогнать раскаленное железо ему в глотку. И заставил бы ее смотреть. Я бы разорвал его на куски, а потом трахнул бы ее, все еще будучи в его крови, напоминая ей, кому она принадлежит. Она бы смотрела на меня с ужасом, а я бы просто продолжал ее трахать, потому что у меня не было бы иного способа справиться с этим безумием. Разъяренный монстр оказался бы без поводка, и я бы никогда больше не обрел контроль.

Слева шуршит живая изгородь, и я резко поворачиваю голову. Я приближаюсь медленно, прислушиваясь, каждым шагом приминая траву. Заросли снова шевелятся, оттуда доносится тихий звук. Уголок моего рта приподнимается, зрение сужается до точки. Мои ноздри трепещут, улавливая ее запах: страх, но в нем есть и толика возбуждения.

Она хочет, чтобы это случилось, и это играет против нее.

– Беги, маленькая кошечка, – произношу я гортанным голосом, созданным для того, чтобы волоски на шее встали дыбом. – Потому что, если я поймаю тебя... – я замираю на месте, втягивая воздух, ища ее след. – Я тебя трахну.

Из зарослей доносится вскрик, пробуждая все мои инстинкты хищника. Пульс учащается от предвкушения охоты – она вылетает из кустов, несется по узкой тропинке, отбиваясь от веток, и сворачивает влево в лабиринт. Она понятия не имеет, что у меня в голове карта всего сада, и даже если бы ее не было, я в любой момент точно знаю, где нахожусь.

Забавно, что она думает, будто у нее есть шанс.

Я выслеживаю ее в уединенной части сада, почти у самого леса на краю поместья. Это место находится далеко от особняка, и садовники его запустили. Здесь ветви деревьев выгибаются над головой, словно корявые черные руки, а кустарник зазубренный и колючий, торчит так, будто хочет пустить кровь. Здесь нет мягкой листвы, которая могла бы смягчить падение для нежной кожи Хейли. Я бы не хотел, чтобы она бродила здесь одна, особенно сейчас, когда серый дневной свет сменяется тьмой. Один за другим загораются несколько фонарей, испуская рассеянное сияние, похожее на маленькие луны.

Под моей ногой хрустит ветка, заставляя Хейли выскочить из-за дерева, за которым она пряталась на корточках. Моя ухмылка становится шире, потому что это все. Она бросается к деревьям на опушке леса, но не успевает до них добраться. В зарослях спрятана колючая проволока – новое дополнение, о котором она не знает.

Я хватаю ее за плечи, чтобы она не влетела в нее, но она выскальзывает из моих рук и едва не заваливается в колючий кустарник. Единственный способ эффективно и вовремя остановить ее – схватить за волосы и дернуть назад. Она врезается в мою грудь, как в бетон.

– Какого хера, Прист? – вскрикивает она.

Я обхватываю ее рукой, крепко прижимая к себе, зарывшись ладонью в ее густые шелковистые волосы. Мои глаза на мгновение прикрываются, пока я вдыхаю цветочную терпкость ее волос, смешанную с уникальным запахом ее тела. Я бы узнал аромат этой женщины повсюду, я бы выследил ее в любой среде.

– Я же сказал тебе, маленькая кошечка, – произношу я хрипло, пока моя рука начинает задирать ее юбку. – Поймаю – трахну.