Текст книги "Нездоровая одержимость (ЛП)"

Автор книги: Ана К. Блэклейс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Ана К. Блэклейс
Нездоровая одержимость

ГЛОССАРИЙ

мира «Безжалостных Альф»

Ана К. Блэклейс

✦ ✦ ✦

Прим. перев.

– ОРГАНИЗАЦИИ И МЕСТА —

Орден Хранителей (The Order of Guardians) – тайное общество сверхбогатых и сверхвлиятельных людей, управляющее мировыми процессами из тени.

Дворец Лавлессов (The Loveless Palace) – резиденция семьи Лавлесс, служащая штаб-квартирой Ордена.

Кузница (The Forge) – тайный тренировочный лагерь для будущих Клириков, замаскированный под монастырь (аббатство) в Нормандии. Простые люди знают его лишь как «монастырь», не подозревая, что за его стенами из мальчиков-сирот «выковывают» элитных воинов.

Эбеновый Зал (The Ebony Hall) – главный зал монастыря, где заседает Преподобный Отец.

– ИЕРАРХИЯ ОРДЕНА —

Триумвират (The Triumvirate) – три верховных руководителя Ордена. Высшая инстанция, обладающая правом выносить смертные приговоры. Базируется во Дворце Лавлессов.

Сыновья Ордена (Order sons) – мужчины, рожденные в семьях Ордена. По рангу стоят выше Клириков; Клирик не имеет права убить сына Ордена без санкции Триумвирата.

Хранители (Guardians) – рядовые бойцы и охрана Ордена. Стоят ниже Клириков по рангу.

– ЖЕЛЕЗНЫЙ КЛИРИК —

Железный Клирик (The Iron Cleric) – элитная военная каста Ордена: бойцы, убийцы и телохранители. Набираются в детстве, проходят жестокую подготовку в Кузнице. Соблюдают обет целибата. Носят черную форму с прорезями на ребрах – знаком ранга, напоминающим жабры акулы.

Клирик первого класса (First-Class Cleric) – высший боевой ранг внутри Железного Клирика.

Старший Брат (Brother Superior) – самый высокопоставленный Клирик в своей касте. Подчиняется только Отцам Кузницы и Триумвирату.

Оперативник (Operative) – Клирик на полевом задании.

– РУКОВОДСТВО КУЗНИЦЫ —

Отцы Кузницы (The Forging Fathers) – семь наставников и руководителей Кузницы, также именуемых Понтификами. Воспитывают, тренируют и наказывают будущих Клириков, буквально «выковывая» из них живое оружие. Должность главы добывается в поединке.

Преподобный Отец (Reverend Father) – глава Кузницы, старший среди Понтификов.

Лот + номер (Item + number) – обозначение воспитанников Кузницы до присвоения им имени. Например, Лот Двадцать Семь.

✦ ✦ ✦

Рукопись «Нездоровая одержимость»

МОНАСТЫРЬ КУЗНИЦЫ

Нормандия

12 ноября 2005 года

Глава 1

Голод может сломить человека, но порой, если он достаточно стоек, это может превратить его в монстра. За такими стойкими монстрами мы и охотимся, словно алчные старатели за золотом, и я только что напал на богатую жилу.

Я потираю руки в ожидании, когда преподобный Плутарх проявит хоть какое-то подобие энтузиазма. Хоть бы он шевелился, мать его, капельку быстрее. Но, конечно, преподобный отец никуда, черт возьми, не торопится.

– Находка века, говорите, – размышляет он вслух, глядя на видео и изо всех сил стараясь казаться невозмутимым, чтобы не пришлось меня вознаграждать.

– Из двенадцати методов, которые мы используем для поиска талантов, этот никогда не подводит, – говорю я, будто ему нужно напоминание. – А Лот Двадцать Семь, Ваше Превосходительство, – настоящий бриллиант.

Выражение лица Плутарха остается непроницаемым, скрытым за густой бородой и кустистыми бровями. Я знаю, что он не назвал бы это «талантом», но это лучшее определение, и, просматривая запись, он не может этого отрицать. Я вижу лишь заднюю панель планшета, который ему вручил, но скрежет железа и испуганное хныканье подсказывают мне, что он на том моменте, где решетка захлопывается над ямой с мальчишками. Вскоре после этого в кадре появляются псы, низко рыча в глотках.

Затем появляется нечто иное.

Обычный человек, у которого есть сердце, вздрагивал бы от каждого рыка, но не Плутарх. И только когда из устройства доносится звук плоти, сдираемой с костей, его пальцы сжимают планшет так, что белеют ногти. Когда действие прекращается, дети все еще хнычут. Псы? Они не дышат. И не потому, что мертвы, – а потому, что узнали пса покрупнее. Причина ошеломляет, и я чертовски уверен, что преподобный отец шокирован впервые за много-много лет.

Я-то уж точно был шокирован.

Он еще долго держит планшет после того, как видео закончилось. Затем медленно опускает его на гладкую поверхность стола с ледяным спокойствием.

Пошел он на хрен. Он никого не обманет.

Он думал, что видел уже все зверства мира. В конце концов, он управляет самым жестоким лагерем по подготовке убийц из всех когда-либо существовавших: Кузницей, или «монастырем», как называют его простые люди, не знающие, что происходит за стенами аббатства. Прежде чем стать директором, он сам тренировал мальчишек. До того как тренировать их, он работал оперативником, будучи Железным Клириком высшего ранга. А еще раньше он был одним из этих мальчишек. Никто не знает, что он совершил, чтобы его завербовали еще ребенком, но я чертовски уверен, что там не было ничего подобного.

– Лот Двадцать Семь, – произносит он. – Какое его настоящее имя?

– У него его нет. – Я слегка кланяюсь, как положено время от времени при разговоре с преподобным отцом. – Но я знаю, что ему двенадцать лет, он из Мемфиса. Орден завербовал его сам и прислал сюда на обучение.

– Что заставило их его завербовать? – То, что Орден присылает новобранцев, не является чем-то неслыханным, но это все же крайне необычно. Обычно они оставляют вербовку нам.

Я переступаю с ноги на ногу, моя роба шуршит по каменной плитке, и высокие темные готические стены усиливают этот звук.

– Кое-что, что он натворил в гетто. И то, что сотрудники кофейни обнаружили утром за мусорными баками.

Черное кресло скрипит, когда преподобный Плутарх откидывается на его массивную спинку.

– Что же они нашли?

– Мертвецов. Людей, которых не смог уложить даже спецназ.

Тишина в готическом кабинете затягивается, приглашая меня продолжить. Я откашливаюсь, и эхо разносится по комнате.

– Следователи быстро нашли виновника: мальчишку, – объясняю я. – Он оказался изобретательным убийцей, но не сумел грамотно замести следы. Его преступление было свирепым и «чудовищно гениальным», как назвала его пресса, но он был всего лишь двенадцатилетним пацаном.

– Пресса?

– Его преступление попало в заголовки, но лишь на короткое время, так что он не представляет угрозы. Орден быстро перекрыл новости. – Я поднимаю глаза, встречаясь с его взглядом. – И они забрали мальчика из-под стражи.

– Насчет этого изобретательного убийства, – произносит он с негласным вопросом.

Я излагаю подробности. Его брови постепенно ползут вверх, пока я говорю, и, когда я заканчиваю, он хранит молчание целые минуты.

– Не думаю, что полиция поймала мальчишку, Секстус, – наконец произносит он, выпрямляясь во весь рост и принимаясь мерить комнату шагами; его длинная роба тянется за ним, словно плащ вампира.

– Ваше Превосходительство?

– Он явно гений. Он бы знал, как замести следы. Он просто решил этого не делать.

– Вы предполагаете, он хотел, чтобы его поймали? Но зачем?

– Вы сами сказали – он убил больших, опасных людей. За ним бы охотился весь преступный мир. Ему нужна была защита, поэтому он позволил копам легко себя найти.

– Злой гений, – произношу я, прокручивая эту мысль в голове. Мелкий засранец оказался еще крепче, чем я думал.

– Не обязательно злой. – Плутарх поворачивается ко мне у залитого лунным светом окна, похожий на какого-то восставшего из мертвых Понтифика. – Озлобленный – да. По природе своей жестокий – возможно. Но то, что он сделал там? – Он указывает на планшет на своем столе. – Он сделал это не только для себя. Он сделал это и для других мальчишек. В конечном счете, он сделал это и для псов тоже.

Я склоняю голову еще ниже.

– Я позабочусь о том, чтобы выжечь из него этот альтруизм.

– Уж позаботьтесь.

– Мне попросить Орден прислать вам полный отчет о том, что произошло в Мемфисе? – Поскольку они держали это в секрете, мне позволили ознакомиться с отчетом только при передаче мальчика из-под их стражи под нашу, но копию оставить не разрешили.

Плутарх топорщит бороду. Мы все знаем, как он ненавидит служить Ордену, и любая просьба к ним унижает нас еще сильнее. Мало кому из нас это по душе, если честно. Они избалованные ублюдки, и хотя они хорошо обучены, крайне эффективны и сверхъестественно умеют делать деньги, членам Ордена не хватает дисциплины и высшей цели Железного Клирика. В представлении Плутарха – это позор, что истинная элита мира, мы, вынуждена служить их низшему сорту. Что он, человек более могущественный, чем сам Папа Римский, должен отчитываться перед Клайвом Ферраном. Из всего Триумвирата Плутарх презирает его больше всех.

– Нам нужны полные сведения о мальчишке. – Он возвращается к столу и снова усаживается в кресло. – От остальных избавься.

Я низко кланяюсь, подставляя его взгляду свою бритую макушку с вытатуированным символом вечной верности, который он сам на ней выжег.

Спустя несколько часов после того, как я покинул Эбеновый Зал, отчет Ордена уже лежал в руках преподобного Плутарха, а я получил свою награду, а именно – свободу тренировать мальчишку и ломать его любыми способами, какими только пожелаю.

Маленький психопат сверлит меня взглядом, полным жажды крови, пока я держу хлыст. Наверное, представляет, как бы он меня убил.

Оказывается, он подбирает методы расправы в зависимости от того, что, по его мнению, заслуживает жертва. Те ублюдки за мусорными баками? Он использовал весьма специфический коктейль из наркотиков, чтобы заставить их сначала трахать друг друга, как сучек в течке, а затем кромсать друг друга, словно бешеные волки. Сотрудники кофейни рассказывали, что размозженная рука одного из мужчин все еще дергалась, когда его нашли.

Как Лот Двадцать Семь сумел провернуть все это всего в двенадцать лет?

Городские наркобароны уже несколько лет использовали его как «мальчика на побегушках», и все это время он тенью крутился возле каждой важной встречи. Он наблюдал, как дилеры играют в покер в тайных подвалах, и вычислял местоположение их подпольных лабораторий. Он втерся в доверие к их химикам, большинство из которых работали под дулом пистолета. В основном это были нелегалы, которых заманили в страну обещаниями научной и исследовательской работы, а затем заставили пахать на картели.

Вскоре Лот Двадцать Семь научился смешивать различные виды галлюциногенов. Ему тогда не было и десяти, и он даже говорить толком не умел. Именно нелегалы научили его читать и писать, потому что он никогда не ходил в школу. С моей стороны было бы глупо даже пытаться отрицать его незаурядный интеллект, но я могу напомнить ему, откуда он взялся.

– Твои мозги – это то, как твоя генетика справилась с зависимостью твоей матери, подсевшей на крэк. Верь или нет, но ты выиграл в жизненную лотерею. Ты мог родиться мертвым, наркоманом или с повреждением мозга. – Я волочу хлыст по черному каменному полу, очерчивая вокруг него круг из его собственной крови. Несмотря на боль, он смотрит на меня так, будто один этот взгляд может заставить меня упасть замертво.

Я приседаю перед ним, демонстрируя, насколько я жив.

– Скажи мне, какой смертью ты бы наградил меня? – Я скалюсь своей черной улыбкой, которая обычно приводит мальчишек в ужас, но на Лота Двадцать Семь она явно не производит должного впечатления. – Устроил бы мне передоз за мусорным баком, как тем придуркам? – Я наклоняюсь ближе, балансируя на голых подушечках стоп. – Или сделал бы со мной то же, что и с той тварью в яме?

Блеск в его глазах – единственный ответ, который мне нужен.

– А-а. – Я выпрямляюсь. – Конечно. Куда более впечатляющий подвиг, тут я отдаю тебе должное. – Я несколько мгновений изучаю его. – И куда более приятный, я прав?

Вместо того чтобы встретить мой взгляд, он смотрит прямо перед собой, как настоящий психопат.

– А ты и впрямь особенный, знаешь ли, – говорю я. – Ты заставляешь даже смертный грех выглядеть красиво. – Затем тише, вгоняя страх ему под кожу: – Красиво, но все равно непростительно. Если, конечно, ты не покаешься.

Я захожу ему за спину и замахиваюсь хлыстом. Его тело напрягается, и я замираю. Я опускаю хлыст и осторожно провожу им между двумя бороздами, «которые я уже оставил на его коже.

– Скажи мне – ты смотрел, как они набрасываются друг на друга?

Молчание.

Кожа хлыста рассекает воздух. Удар приходится точно в цель, разрезая кожу.

Все в нем сжимается, вплоть до тонких мышц между выпирающими ребрами.

– Говори, иначе следующий удар переломает тебе кости.

– Да, – выдавливает он сквозь стиснутые зубы.

Наконец-то какой-то прогресс.

– И тебе это понравилось?

Он не отвечает, поэтому я обрушиваю хлыст снова; удар рассекает воздух и его кожу.

– Яма мне понравилась больше, – выпаливает он.

– Не сомневаюсь. Но давай вернемся к твоему первому преступлению. Какая часть доставила тебе наибольшее удовольствие? Оргия? – Я приседаю позади него, чтобы прошептать это прямо в ухо. – Четверо взрослых мужиков, трахающих друг друга в зад между помойками? Или то, как они в животном исступлении калечили друг другу руки и члены потом, когда поняли, что натворили?

Он делает глубокий вдох, его грудная клетка расширяется. В следующий миг его тело расслабляется, и кажется, будто во всей комнате меркнет свет. Освещения здесь и так почти нет, голые стены, в пространстве, похожем на пещеру разносится скрежет решеток, которые волочат и захлопывают.

Я выпрямляюсь и отступаю на шаг, чтобы окинуть взглядом его позвоночник, выпирающий, словно костистые шипы эмбриона динозавра, его тощие ребра и полосы крови, уже сворачивающейся на ранах от плети.

– Трах длился недолго.

– Повтори? – Этого не может быть. Он не должен был заговорить так, будто его дух отделился от всего, что я мог сотворить с его плотью, – во всяком случае, не так скоро. В его голосе должна звучать боль.

Тихий смешок сотрясает его костлявую, окровавленную грудную клетку. Ему явно больно, но, похоже, ему плевать.

– Узнаешь кое-что о людях, когда они избивают тебя ради забавы. Потребности и влечения, которые не проявляются в их глазах, пока они не окажутся в одной комнате с кем-то послабее. – Он замолкает, его позвоночник приподнимается вместе с дыханием, а тишина словно вытекает из-под него, как черная кровь.

Какое зрелище. Я мог бы потерять счет времени, наслаждаясь уникальным страданием, просачивающимся в энергетическое поле между нами.

– Скоро учишься вычислять таких людей даже при свете дня. Еще быстрее учишься тому, как пробуждать их инстинкт убийцы, и обычно это происходит через трах.

– Хорошо, дитя мое, – подбадриваю я его тихим голосом, разносящимся по комнате. – Исповедь – это врата к искуплению. Пройди через них, и ты наполовину спасен.

Его тело дрожит. Я не уверен, смеется он или плачет, даже когда он заговаривает.

– Если такие люди, как они, могут получить искупление, то мне оно не нужно.

– Не такие люди, как они. Но такие мальчики, как ты.

Он смеется.

– Если ваш Бог может простить меня, значит, он тоже монстр.

Мой тон становится еще мягче, хлыст свисает из моей руки, как виноватый пережиток прошлого, в то время как его раны блестят в темноте.

– В страдании всегда есть урок, – размышляю я, медленно приседая позади него и кладя хлыст на пол. – Мы приходим в этот мир, чтобы познать весь спектр человеческого бытия. Боль – огромная его часть.

– Значит, большая, – произносит он, и голос его теперь звучит тише. Я осторожно поднимаю руку и касаюсь его влажных волос.

– Ты умный парень, ты это знаешь?

– Недостаточно умный, чтобы увидеть урок. – Он поворачивает голову, совсем чуть-чуть, прижимаясь к моей руке. Я обхватываю его голову ладонью и мягко поглаживаю висок большим пальцем. Кожа холодная и влажная, пульс едва ощутим.

– В чем заключается урок? – спрашивает он призрачным голосом. – Вы мне скажете? – Когда он поворачивает лицо, я вижу в его глазах не доверие, а искренний поиск мудрости.

– Когда ты научился вычислять плохих людей, ты также научился защищать себя от них.

Он качает головой, не сводя с меня глаз.

– Никакой защиты не существует.

– Даже умение замечать их издалека – хороший способ обезопасить себя.

Я убираю выбившиеся пряди волос с его лица и заправляю их ему за ухо, чтобы лучше его рассмотреть. Наклоняюсь ближе, пытаясь изучить его глаза. Слабая улыбка кривит уголок его рта, словно приглашение. Я приближаюсь еще сильнее, и он набрасывается.

Этот звереныш быстр как дьявол.

Я прижимаю ладонь к уху и через секунду чувствую, как теплая жидкость струится между пальцами. Затем накрывает боль.

– Ах ты мелкий засранец! – Черт возьми, мой голос звучит как вопль придушенной ведьмы. Я вскакиваю на ноги, но спотыкаюсь о собственные пятки и шлепаюсь обратно на задницу, запутавшись в поле робы.

– О-о, сука, мелкий ты ублюдок! – Я, мать вашу, Отец Кузницы из Железных Клириков, со мной так не поступают, даже величайшие мерзавцы, не говоря уже о мальчишках.

Я рывком подхватываю хлыст с пола, выпрямляясь так резко, что теряю равновесие. На мгновение мне кажется, что это от потери крови, но нельзя потерять так много из-за уха, которое отгрыз какой-то малолетний псих.

Я смотрю на него сверху вниз, раздумывая, не бросить ли хлыст и не заколоть ли его к чертям. Двадцать семь раз.

Каким жалким он должен был бы выглядеть, свернувшись калачиком на полу, обхватив колени, с тощей, исполосованной ударами спиной, виднеющейся в разрывах рубахи.

Вот только он таким не выглядит.

Он – демоническое маленькое существо с этими оскаленными окровавленными зубами и лицом, бледным от истощения, которому мы его подвергли, и от потери крови; и я боюсь, что если убью его, станет только хуже.

Будто он может вернуться и преследовать меня.

Боюсь.

Это слово застревает в голове.

Не помню, когда мне в последний раз было страшно. Я убил множество людей, и ни один из них не вернулся, чтобы преследовать меня. Все они клялись сделать это, неистовствуя от отчаяния, брызгая слюной, но ничего так и не произошло. Никто никогда не возвращался с того света.

И все же что-то подсказывает мне, что этот – вполне может. В нем есть нечто такое, будто его гравитация достаточно сильна, чтобы менять саму реальность.

Боль становится невыносимо острой, когда рот этого мелкого засранца растягивается в усмешке, а между его окровавленными зубами торчит кусок моего уха. Он сплевывает его, и плоть со шлепком падает на каменный пол. А затем он просто продолжает пялиться на меня с чертовым желанием сдохнуть.

Блядь, как же я хочу причинить ему боль. Я сжимаю рукоять хлыста, готовый обрушить его на него в порыве мести.

Но стоит мне замахнуться, как врывается Лавиний, его роба в беспорядке. Он опирается на железную дверную раму, пытаясь отдышаться. Судорожно заглатывая воздух, он бросает на меня дикий взгляд.

– Секстус, осторожно! – Его глазки-бусинки мечутся от меня к мальчишке и обратно. – Это… это не может… Все не может пойти прахом.

Прахом.

Так же, как все шло прахом раньше.

Так же, как я обнаружил, что никто никогда не возвращается, чтобы преследовать живых, и почему Плутарх изначально не хотел поручать мне этого паршивца, но в итоге был вынужден, потому что именно я своими методами обнаружил его особый талант после того, как Орден прислал его сюда.

Остальные думают, что я не знаю, но идиоты болтают даже в монастыре: среди всех Отцов Кузницы я – непредсказуемый элемент. Мои методы не раз были на повестке дня во время собраний Понтификов.

Я продолжаю сжимать хлыст в руке, глядя Лавинию в глаза. В них читается предостережение и, конечно, мучительный страх, что я все равно нанесу удар.

И он не ошибается.

Сам Плутарх не смог бы помешать мне проучить это мелкое дерьмо. Лот Двадцать Семь мог быть псом покрупнее в той яме, но не здесь. В пустотных пещерах подземелья под монастырем я – и укротитель, и палач. Плутарх может быть преподобным отцом – должность, которую он отвоевал, поставив меня на колени на тренировочном ринге десятилетия назад и вырезав клирический символ у меня на запястье раскаленным клинком, – но это было лишь везение. Питий подсыпал яд в мою овсянку накануне вечером, чтобы ослабить меня и получить шанс, а Плутарх этим воспользовался.

Но все они прекрасно знают, что из нас семерых я всегда был самым сильным. Тем, кто всегда готов – и способен – сделать то, что требуется, чтобы разобраться с такими маленькими демонами во плоти, как этот.

Последнее я произношу вслух, чтобы дать Лавинию понять, что не намерен отступать, но он качает головой, не сводя с меня глаз.

– Не в этот раз, Секстус. Орден…

– Орден, – перебил я его, – прислал его сюда. Они прекрасно осведомлены, что как только они это делают, они теряют всякое влияние на формирование...

– Этот – особенный.

– Все их рекруты такие. Каждый раз, когда они кого-то присылают, это что-то да значит, но это не обязывает нас оставлять их у себя. – Во всяком случае, живыми.

– Это потому, что Орден доверяет нашему суждению. – Его глаза снова метнулись к мальчишке. Нужно приложить немало усилий, чтобы Орден счел кого-то достойным стать Железным Клириком, и они крайне редко присылают «таланты». Тем не менее, мы оставляем за собой право «отсеивать» рекрутов по нашему усмотрению.

– Но с этим все иначе, – настаивал Лавиний, сменив тон на ту низкую, умиротворяющую частоту, которую используют при общении с неуравновешенными психопатами. – Преподобный отец сообщил им о тесте голодом, которому ты его подверг, и о его результатах.

Я вскинул подбородок.

– О, неужели? Как интересно. Учитывая, как он не одобряет мои методы и с какой неохотой раздает награды.

Лавиний посмотрел на меня особенным образом.

– Мы оба знаем, почему он так поступает.

– И мы оба знаем, что ты с ним согласен.

– Мы все с ним согласны. – Он снова посмотрел на мальчика, который тихо слушал, сохраняя полную неподвижность. Похоже, он уже понимает язык, на котором мы говорим между собой, и, пожалуй, это не должно меня удивлять. Для такого острого ума, как у него, это сущие пустяки.

– Но дело не в преподобном отце и не в остальных, – продолжил Лавиний. – Дело в мальчике. Орден уже решил, что он должен стать Клириком. Это не просьба, это навязанное условие. Они не допустят, чтобы он покинул это место так же... – еще один быстрый взгляд на мальчишку. В этом весь Лавиний: он слишком печется об их чувствах. —...как это сделали остальные.

Мои губы разошлись в усмешке.

– Как те другие мальчики из ямы.

Лот Двадцать Семь шевельнулся. Миссия выполнена. Я посмотрел на него сверху вниз, и хотя он не ответил мне тем же, я видел, как ходит желваком его выступающая бледная челюсть.

Внезапно кровь, стекающая с моего уха на шею, показалась мне оправданной потерей. Подумать только: за десятилетия службы никто не достал меня вот так, даже самые искусные ассасины. Действительно, талант. Орден определенно что-то нащупал. Жаль только, что он, кажется, разделяет слабость Лавиния – ему не наплевать на других. Это так легко использовать. Посмотрите на меня: я эксплуатирую это прямо сейчас, причиняя ему боль так, как не смог бы ни один хлыст.

Я неохотно вернул внимание к Лавинию.

– Почему? – потребовал я. Объяснение – это меньшее, чего я заслуживаю.

Лавиний заколебался.

Раздраженный в край, я щелкнул хлыстом, и кожа вгрызлась в спину Лота Двадцать Семь. Его грудь рванулась вперед, кожа натянулась на скелетоподобных ребрах.

Я громко рассмеялся, вызывая Лавиния на то, чтобы он потребовал прекратить. Интересно, как далеко он зайдет? Бросится ли мне в ноги с мольбой? Ведь если один из нас перейдет черту и пойдет против указаний Ордена, пострадает не только виновник. Пострадаем мы все, включая его самого, Пития, Моргона, Лавра и даже Плутарха.

Но он лишь выдавил тихое, хоть и заряженное напряжением предупреждение.

– Секстус...

Я снова щелкаю хлыстом, и на этот раз плоть расходится до самой кости. Это вырывает крик у маленького дьявола, но он успевает подавить его, стиснув зубы.

Крепкий мелкий ублюдок.

– Прекрати, – Лавиний выносит второе предупреждение, и я срываюсь.

– А то что? Что они могут нам сделать, Лавиний? Мы создаем их гребаное оружие. Мы создаем Железных Клириков! Людей, перед которыми склоняется Папа Римский и трепещут мировые лидеры. Людей более влиятельных, чем целые армии, смертоносных, как гребаные живые ядерные бомбы. А что до нас, – я тычу пальцем себе в грудь, – то мы их куем! Мы самые крутые ублюдки из всех, что когда-либо существовали. Орден бы, блядь, не существовал без нас.

– В том-то и дело. Они сыты по горло зависимостью от Отцов Кузницы и переходят на новый уровень. – Он указывает на мальчика. – Посмотри на этого маленького зверя. Порка, физические пытки? Это не формирует его, как остальных, и уж тем более не наказывает. Напротив, это заземляет его в собственном теле. – Он снова ловит мой взгляд. – Сдерживая то, на что он способен.

Рука, в которой я сжимаю хлыст, начинает слабеть, когда до меня доходит суть.

– Они вербуют солдатов другого сорта, – заключаю я, и мой голос затихает.

Мы все слышали слухи, но я никогда не думал, что они могут быть правдой. Даже Орден не зашел бы так далеко.

Лавиний выдерживает мой взгляд, и, наконец, я вижу, что он испытывал к Лоту Двадцать Семь вовсе не жалость. Это был подлинный, чистый страх перед ним.