Текст книги "Нездоровая одержимость (ЛП)"

Автор книги: Ана К. Блэклейс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

– Его гормоны бесновались, просто безумствовали, – вставляет Секстус, прежде чем издать хлюпающий звук, словно втягивая слюну обратно в рот. Похоти, которую он проявляет к Присту, было бы достаточно, чтобы отвратить любого мужчину и любящую его женщину, но мы оба слишком заведены друг другом, чтобы остановиться сейчас.

– Затем, во время обучения, нам показывали порно. Мы были еще юны, в том возрасте, когда они могли изуродовать нашу сексуальность так же, как наши личности и наши тела. – Дуло проталкивается между моих губ мне в рот. Его глаза опускаются на оружие, пока он водит пистолетом туда-сюда, увлажняя его. – Оказалось, что меня заводили женщины с кудрями и мечтательными карими глазами, которые ласкали себя. Меня завораживало то, как эти нежные маленькие пальчики доставляли им такое удовольствие.

– Ты точно в его вкусе, – говорит Секстус, увлеченный развивающейся сценой и рассказом.

– У меня возникала эрекция, и тогда у Секстуса появились идеи о том, как я мог бы пустить в ход своего монстра на них.

– Да, пусти в ход этот монструозный член, – подгоняет священнослужитель, растеряв все терпение.

«Лучше сделай это», – говорю я глазами, и он отвечает медленной ухмылкой, обещающей насилие.

– Хочешь испытать то, чем я стал? – спрашивает он, вытаскивая пистолет из моего рта, и я киваю, жаждая и желая этого.

– Я хочу, чтобы этого монстра спустили на меня, – лихорадочно произношу я.

– Ну что ж, хорошо.

Он приставляет дуло к моей пизде, мои пальцы на ногах поджимаются, когда он толкает его внутрь. Я чертовски возбуждена и не могу сдержать дрожи, но когда моя голова откидывается назад и я открываю рот, чтобы издать стон, он проталкивает два пальца мне в горло.

– Вижу, тебе нравится, когда тебя трахают в пизду и в рот одновременно, – густо рычит он. – Но что произойдет, если мужчина, делающий это, не остановится, пока не сломает тебя? Что, если ему нравится делать тебя своей шлюхой и наказывать за то, что тебе это нравится, одновременно?

Я пытаюсь сосать его пальцы, но он проталкивает их до самых костяшек, удерживая пистолет во мне и медленно двигая им, заставляя меня чувствовать каждый дюйм.

– Да, заставь шлюху почувствовать опасность, трахни ее этим! – выкрикивает один из зрителей. Судя по влажным, шлепающим звукам, он дрочит.

– Пожестче с ней, дай шлюхе большой, плохой член!

Священник смеется, за ним – несколько охранников.

– Я убивал людей этой штукой, – говорит Прист, – я убивал их ради тебя. И я убью еще. Когда мы вернемся домой, я позабочусь о том, чтобы ты поняла: ты можешь быть только моей – держите ее. Последнее адресовано охранникам, потому что через секунду они уже прижали меня за руки и ноги.

– Тебе нравится, когда другие мужчины смотрят, – говорит он. – Теперь они смотрят.

Он медленно вынимает пистолет из моей киски и подносит его к моему лицу, где я чувствую на нем собственный запах. Я давлюсь его пальцами, пока он вытирает металл о побитую сторону моего лица, куда я отчаянно хочу получить его сперму.

– Так вот как сильно ты хочешь быть униженной, – рокочет он, и количество смазки на пистолете выдает то, насколько я безумно возбуждена.

Но он и так это знал. Если у него и были сомнения раньше, то случившееся в саду прояснило все раз и навсегда. Я позволила ему унизить меня тогда, я бы позволила ему сделать это сейчас и буду позволять снова и снова до конца наших дней.

Опустив руку от моего лица, он тянется вниз к моей пизде, отодвигает шифон и раздвигает мои губы двумя пальцами, обнажая пульсирующий клитор. Сомневаюсь, что кто-то видит это из-за его спины, а мужчины, стоящие за диваном и удерживающие мои руки, могут видеть только мой лобок, но те, кто держит мои лодыжки максимально разведенными, могут что-то разглядеть.

Прист сжимает челюсти, и я знаю, что ему нелегко это терпеть – когда другие мужчины так ясно видят мои интимные части, – но это сводит меня с ума, особенно знание того, что им ничего не перепадет.

Я едва могу пошевелиться в этой позе, будучи связанной, но мои стенки пульсируют для него, а мой запах наполняет воздух. В следующий миг Прист сплевывает мне на киску и дает по ней пощечину.

Я вскрикиваю и дергаюсь, но мужчины удерживают меня.

Он смыкает эти два пальца, надавливая ими на мой клитор, разминая и вращая. Он слишком хорошо знает мое тело, и через несколько секунд удовольствие нарастает, мои ягодицы сжимаются. Но затем ощущение исчезает, и он снова ударяет ладонью по моей разгоряченной плоти. Я шиплю, борясь в хватке охранников, пытаясь обрести хоть какой-то контроль. Безрезультатно. Я во власти Приста. Он снова стимулирует мой клитор только для того, чтобы звонко ударить ладонью по моей пизде, доводя меня до края. Мое тело взывает к разрядке, ощущение нарастает, все во мне сжимается в ожидании оргазма.

– Ты ведь к этому все и вела, не так ли? – рычит он, отчего у меня идет кругом голова. – Тебя это завело – то, что эти трое ублюдков терлись о тебя?

Черт, я обожаю, когда он говорит гадости, и еще больше люблю, когда сквозь эти прекрасные мужественные черты проглядывает нефильтрованная ревность, выдающая то, как сильно он хочет меня только для себя.

– Да, – шепчу я, словно выдаю тайну.

Он пристально смотрит на меня мгновение, вероятно, понимая, что я лгу ради этой игры. Но он все равно ударяет снова, и снова, и снова, перерывы между шлепками все короче, пока все ощущение не превращается в ноющую блаженную муку. Я уже на грани оргазма, когда замечаю свое отражение в окне. Я не вижу свою обнаженную киску из-за плеча Приста, но вижу свои широко раздвинутые ноги и поднятые руки, которые удерживают охранники с мощными стояками, пока Прист снова сплевывает мне на пизду, а затем бьет по ней.

Мой оргазм взрывается, и я вскрикиваю, кончая долго и сильно, мое тело выгибается и извивается, насколько позволяет хватка охранников. Это далеко не первый сокрушительный оргазм, который подарил мне Прист, но как они вообще возможны? Боже, сколькими способами этот мужчина может доставить мне удовольствие...

Он выжидает, неподвижный и спокойный, но его взгляд напряжен, мышцы натянуты, а эрекция настолько огромна, что отчетливо прорисовывается сквозь его черную клирикальную форму.

– Это тот момент, когда тебе хотелось бы, чтобы один парень был по самые яйца у тебя во рту, пока другой берет твою киску, верно? – говорит он, и в этих рысьих глазах мелькают ревность и безумие. Должно быть, я и правда больна на всю голову, потому что я хочу, чтобы все это выплеснулось на меня. Я облизываю губы, ожидая, когда он сделает все, что ему заблагорассудится, с моей выставленной напоказ, промокшей пиздой.

– Я здесь, чтобы ты меня использовал, – отвечаю я, дерзко глядя на него снизу вверх. – Но я хочу твою сперму себе на лицо. – Я поворачиваю к нему побитую сторону лица. – Вот сюда.

Это срабатывает. Убрав пистолет в кобуру, которую я замечаю у него на торсе под курткой, он расстегивает ремень и ширинку. Он достает свой член, и все девушки вокруг ахают. Некоторые парни тоже, а охранник позади меня бормочет: «Мать твою». Что касается Секстуса, мне кажется, он просто вздохнул.

У него действительно монструозный член, огромный и мощный, несмотря на порезы и шрамы по всей длине. Я помню его слова о том, что Отцы Кузницы беспощадно наказывали его за похоть – после того как сами же провоцировали ее, чтобы извратить; вылепить из нее то, что им было нужно.

Я виляю задом, насколько это возможно, желая, чтобы он пронзил меня прямо сейчас. Но сначала он выдергивает ремень из брюк и несколько раз оборачивает его вокруг моей головы, прямо поверх рта, так что я впиваюсь в него зубами. Запах кожи и ее ощущение между зубами подстегивают мою нужду. Боже, я вот-вот снова кончу ради него, хотя еще не отошла от отголосков первого оргазма.

– Тебе нельзя кричать, – рокочет он. – Я буду трахать тебя, пока не станет больно, и ты это вытерпишь.

Вместо протеста я стону. Этот ублюдок прекрасно знает, как на меня действуют эти грязные разговоры. Он приставляет широкую головку своего члена к моей щели и начинает входить, держась руками за концы ремня, словно за поводья кобылы.

Племенной кобылы. Мои яичники просто ноют по нему.

Он засаживает глубоко, глубже, слишком глубоко, так что мои бедра напрягаются от импульса сомкнуться. Когда это не удается, мое тело инстинктивно пытается задействовать руки, но и ими я воспользоваться не могу. Я пускаю слюни на кожу, не в силах произнести ни слова. Я полностью в его власти, и он не проявит милосердия.

Его ноздри раздуваются, когда он отстраняется, давая мне небольшое облегчение, прежде чем вогнать все обратно одним махом. Я выпускаю приглушенное проклятие в кожаный самодельный кляп, моя спина выгибается над диваном. Он заполняет меня до краев и растягивает, но мое тело уже знает его и медленно расслабляется вокруг него. Я дергаю бедрами ему навстречу, желая, чтобы он вколачивался в меня.

– Посмотри на себя. Ты принимаешь меня полностью, – говорит он, и мои глаза закатываются. – Этого должно хватить, чтобы заменить три посредственных хрена. – Он наматывает кожу на кулак, затягивая ее, заставляя ремень впиваться мне в щеки. Давая мне почувствовать свое полное доминирование.

Он начинает вбивать меня в диван, отрывая его передние ножки от пола при каждом толчке и заставляя его с грохотом опускаться каждый раз, когда отстраняется. Даже все эти мужчины не могут удержать его на месте. Сила его толчков сотрясает мой мозг, а его раздутые ноздри заставляют меня думать, что, возможно, запах крови от его жертв имеет к этому какое-то отношение.

Его жертвы... Охранники у моего дома с силой возвращаются в память.

Как мы здесь оказались? Когда я стала женщиной, которая позволяет убийце грязно трахать себя в комнате, полной людей, сразу после того, как отсюда вынесли гору трупов. Меня накрывает дежавю – охранники у служебной лестницы и обещание, которое я дала себе, когда узнала, что их убил Прист: никогда не прощать его за это; никогда больше не отдаваться ему.

И все же я здесь, с кляпом во рту, позволяю ему вышибать из меня дух.

Его проникновение причиняет боль и одновременно возбуждает меня еще сильнее, и вскоре я забываю обо всем вокруг, отдаваясь его ритму. Он рычит, хватая обе мои груди одной рукой и сильнее натягивая ремень, и я знаю, что он близок. Я борюсь, напоминая ему, что хочу его сперму на лицо, но он стискивает зубы и продолжает напористо двигаться, пока я не распадаюсь на части вокруг него.

На этот раз кажется, будто все мое тело распадается на части, когда по нему пробегают судороги наслаждения. Я выкрикиваю ему сквозь ремень всякие грязные слова, в реальном времени наблюдая, как его лицо меняется с напряженного на откровенно мученическое. Ему трудно сдерживаться, это причиняет боль, но он ждет, пока я полностью не иссякну и мое тело не перестанут сотрясать мелкие разряды. Только тогда он выходит из меня, приказывает мужчинам отпустить меня и за ремень стаскивает с дивана.

Я приземляюсь на колени как раз вовремя, чтобы почувствовать, как его теплая сперма брызжет мне на кожу. Он ласкает себя, дрожа и проклиная все на свете, и хлопает членом по моему лицу. Я подставляю его под удары, слюна и сперма просачиваются между ремнем и зубами мне в рот. Черт, как же я люблю чувствовать его вкус, чувствовать, как он полностью доминирует надо мной.

– Ах, маленькая кошечка, я обожаю тебя пачкать, – рычит он, и я клянусь, что могла бы просто сесть на пятки и довести себя до еще одного оргазма, но я слишком истощена. В отличие от него, он выглядит распаленным, готовым продолжать истязать меня всеми возможными способами.

Охранники, что держали меня, лезут в штаны, достают эрегированные члены и направляются к разным девушкам – и мужчинам, – чтобы разрядиться. Я знаю, что Прист ненавидит, когда другие мужчины возбуждаются, глядя на меня, но он, стиснув зубы, не сводит глаз с моего лица, терпя это, потому что думает, что мне это нравится. Он знает, что так и есть.

Когда он освобождает меня от ремня, я обеими руками вытираю рот от спермы и слюны, прежде чем дать ему то, чего он хочет:

– Ты единственный мужчина, которого я желаю. Я и не думала, что к кому-то можно испытывать подобные чувства.

– Я тоже, – отвечает он. Он заправляется обратно в штаны и с тоской смотрит мне в глаза. Как будто минуту назад он не трахал меня как грязную шлюху.

Сначала это кажется правильным, очень правильным, но затем пугает меня. Не потому, что он не двигается, застыв как неподвижная ось, вокруг которой вращается вся вселенная, а потому, что я вижу – он ждет. Ждет, как хищник, когда к нему приблизится Отец Кузницы.

Я наблюдаю за ним, все еще стоя на коленях перед Пристом. Тот продолжает облизывать губы, словно это тик, его руки больше не спрятаны в противоположные рукава, а вцепляются в них. Его жуткие глаза без ресниц впиваются в Приста с каким-то омерзительным благоговением.

– Ты не перестаешь удивлять, Лот Двадцать Семь. – Он облизывает бледные губы. Когда Прист не реагирует, сохраняя неестественную неподвижность и не сводя с меня своих рысьих глаз, он подходит еще ближе. – Я годами ждал, чтобы увидеть это. Твою высвобожденную страсть. Жажду, которую ты копил и наконец утолил. Эта женщина... – он тоже смотрит на меня сверху вниз, и его глаза наполняются завистливой ненавистью, —...она совершила невозможное. Истинная дочь Клайва Феррана. А ты? По сути, его детище. Те препараты, на которых он ставил эксперименты? Слышал, он сам их состряпал.

– Используя их на невинных людях, – выдавливаю я сквозь зубы.

– Какое это имеет значение? Он все равно гениален. И его гениальность сияет и в тебе, только иначе. Разве ты только что не заставила своего любовника убить тех людей ради тебя? – Он демонстративно оглядывается, так как тела уже уволокли. – Разве ты только что не позволила ему трахать тебя как безумному дьяволу, а потом кончить тебе на лицо, хотя он убил дюжину твоих охранников и лгал тебе об этом месяцами?

– Я не лгал, – говорит Прист с тем спокойствием, за которым, я знаю, скрывается буря. Я едва подавляю дрожь, и не знаю, страх это или возбуждение.

– Верно, ты недоговаривал, – парирует священнослужитель. – То, чего она не знает, не может ей навредить, так? – Затем он облизывает губы, словно набираясь смелости. – Но разлука с тобой причинит ей непоправимую боль, даже если тебя оставят в живых. – Он делает шаг ближе, понижая голос, пока на заднем плане раздаются мужские стоны и восторженные вскрики женщин. – Я могу устроить все так, что вам будет хорошо. Я мог бы позаботиться о том, чтобы вы виделись. Часто. Может быть, даже снова трахались. Она явно этого тоже хочет. – Его голос режет мне барабанные перепонки. – Она любит тебя. И вы могли бы принадлежать друг другу. Но у меня есть цена.

Гримаса отвращения дрогнула на губах Приста.

– Хочешь услышать ее?

– Мне это не нужно, – отвечает Прист.

Мне тоже. Это сочится из каждой поры старшего клирика.

Он хочет трахнуть Приста.

– Я бы с удовольствием устроил это прямо здесь, – продолжает мужчина. Невероятно, как он может настолько неверно понимать Приста, даже после всех лет, проведенных за его обучением. Это лишь показывает, насколько этот ублюдок зациклен на себе. – У меня нет проблем с эксгибиционизмом, но мы не можем рисковать тем, что новости дойдут до монастыря. Мы могли бы пройти в боковую комнату, я просто хочу...

– Я знаю, чего ты хочешь, – шепчет Прист, но этого достаточно, чтобы оборвать его. – Ты ясно давал это понять на протяжении многих лет.

– Да? А не похоже было, что ты понимал.

– Это было ясно при каждом ударе твоей плети. Однажды на твоем облачении осталось темное пятно, когда ты резал кожу на моем члене, чтобы обуздать мои чудовищные желания. – Короткая пауза выдает его уязвимость. – Я не мог забыть об этом годами. Я знал, что у тебя никогда не вставал на других мальчиков. Только на меня. – Он констатирует все это так обыденно, хотя я понимаю, что он вряд ли смог это пережить.

– Они были не такими, как ты. – Священнослужитель поднимает руку, чтобы коснуться Приста. Я ожидаю, что Прист сорвется и перехватит ее, но он этого не делает. Он продолжает пристально смотреть на меня, пока пальцы мужчины не оказываются в дюйме от его шеи. Там он останавливается, а затем осторожно проводит пальцем по его яремной вене. У него вырывается дрожащий вздох, словно он впервые касается объекта своего вожделения.

– Лот Двадцать Семь, у тебя есть драйв и твердость, на которые обычные люди просто неспособны. Их плоть слишком слаба, чтобы сдержать это. Я видел это в тебе с самого детства. – Затем, тише: – Я жаждал этого. Я хотел быть этим.

По крайней мере, он это осознает.

– Ну так что, ты сделаешь это? – настаивает мужчина. Его дыхание участилось, вероятно, его дополнительно заводит оргия, разгорающаяся вокруг нас.

– Если ты сделаешь кое-что для меня взамен, – произносит Прист тягучим голосом, от которого веет смертью.

– В данный момент – что угодно. – Кадык священнослужителя дергается. Он из тех нетерпеливых людей, что совершают ошибки.

Прист медленно поворачивает к нему лицо. На его губах трепещет улыбка.

– Истеки для меня кровью.

С этими словами его рука пересекает горло Отца Кузницы. Плавно. Словно ничего особенного не произошло.

Мужчина поначалу тоже ничего не понимает или не осознает, что случилось. Он подносит руку к горлу, касаясь его пальцами, будто не смея нажать слишком сильно. Затем я вижу это. Тонкая линия, сначала белая, затем становящаяся красной и зияющая все шире.

– Ах, – выдыхает Прист на вдохе, его ноздри раздуваются. – Наконец-то кровь, которой я всегда жаждал.

Отец пытается заговорить, но у него ничего не выходит, словно его речевой механизм только что сломался. Теперь он держится обеими руками за шею, пытаясь удержать все вместе и отступая назад.

– Что ты наделал? – с трудом выдавливает он. – Это... это значит... – Слова сменяются булькающими звуками, но я понимаю, что он имеет в виду: убийство Отца Кузницы должно быть самым тяжким грехом в его касте.

– Я дал тебе то, чего ты всегда желал на самом деле, – говорит Прист так, будто не случилось ничего особенного. – Почувствовать, как моя злая натура изливается на тебя. Я никогда не мог испытывать к тебе похоть, и эта рана останется с тобой до самой смерти. Но это? То, что ты чувствуешь прямо сейчас? – Жестокая улыбка кривит его губы. – Это по-настоящему. Вот так я всегда желал тебя.

Он произносит это почти любящим тоном, но, поднимаясь на ноги, я понимаю, что он любит лишь то, что видит – человека, который издевался над ним, умирающим от его руки. Секстус тоже это чувствует, я вижу это в его глазах прямо перед тем, как он спотыкается и падает.

Наблюдая за этим, я замечаю, как воздух становится тяжелее. Это запах крови и слишком пристального внимания. Я понимаю, что больше не все заняты сексом. Некоторые охранники заправляют одежду и направляются к нам с хмурыми лицами. Прист хватает меня за руку.

– Стой за мной, – говорит он прямо перед тем, как люди ускоряют шаг, почти бегом бросаясь к нам. Тело Приста напрягается, но в тот момент, когда я жду, что они врежутся в нас – или в него, так как он закрывает меня своим телом, – он с рычанием бросается вперед.

Это не рык животного, а мощь высшего хищника за мгновение до того, как он со всей силы врезается в первых двоих. Он сбивает их с ног, затем перекатывается между ними, как смертоносное колесо, и вскакивает на ноги, словно проделывал это бесчисленное количество раз, уже с их оружием в руках.

– Какого черта, – вскрикиваю я, но это все, что я успеваю, прежде чем он расстреливает остальных охранников. Три пули, затем еще две в двух приближающихся мужчин с обнаженным оружием. Еще двое бросаются на него, но он извивается между ними, а затем бьет кулаком точно в основание шеи первого парня. Тот с тяжелым глухим стуком падает на пол, и я, черт возьми, не могу поверить в то, что только что увидела. Сколько силы для этого нужно...

Мой взгляд вскидывается на Приста как раз вовремя, чтобы увидеть, как он всаживает локоть в шею другому парню. Слышится хруст костей, и мужчина падает на колени, хватаясь за горло и задыхаясь от собственного языка.

– Хейли, ко мне, – приказывает он, протягивая мне руку и направляя пистолет на остальных, теперь уже гораздо более осторожных охранников. Он ведет оружием в их сторону, фактически беря на мушку всех сразу и удерживая их от действий. После всего, что они увидели, они точно знают, что у них нет шансов. Старший брат уложит их прежде, чем они успеют хотя бы подумать о следующем шаге.

Я хватаю его за руку, но он толкает меня к выходу. Я делаю то, что велит его тело, наконец выходя из той комнаты в приемную, а оттуда – в коридор.

Оказавшись снаружи, я делаю глубокий, резкий, слышимый вдох.

Не могу поверить, что мы выбрались. Наконец-то я снова могу дышать, будто все это время тонула.

В коридорах подозрительно пусто, охраны нет, лишь изредка за углами хихикают парочки, но когда из неожиданных ниш выскакивают охранники, чтобы броситься на нас, Прист сносит их как гребаная торпеда. Он врезается в них, и они отлетают от него, словно ничего не весят. Но когда мы добираемся до лифта, его силы, кажется, начинают иссякать. Последние нападавшие лишь отлетают в сторону, и ему приходится сильно бить их в лицо, оставляя без сознания, чтобы они отстали.

Мы тяжело дышим, когда двери лифта закрываются.

– Что это, черт возьми, было? – я вскидываю на него широко раскрытые глаза. Он бросает на меня быстрый взгляд, его дыхание выравнивается, а концентрация остается невероятно острой.

– Запах крови – Секстус ошибался в том, как он на меня действует. Только преподобный отец Плутарх знает правду, потому что он помогал мне это тренировать.

– И как же он действует? – мне отчаянно хочется знать о нем все, и лучшего шанса может не представиться.

Прист колеблется, но как только лифт издает сигнал, возвещающий о прибытии на первый этаж, он заговаривает.

– Когда я чую кровь, мой мозг вырабатывает вещество, которое дает мне силу трех человек. Еще одна мелочь, которая трагически удачно сложилась в утробе, полагаю.

Иисусе.

Двери лифта начинают открываться, и все во мне каменеет. Поскольку вечеринка все еще в разгаре, прорыв отсюда будет жестоким.

Но человек, с которым мы встречаемся взглядами, – вовсе не из людей Мариуса. Это Зейн Торнгрен, ближайший и единственный друг Приста. Я не могу поверить в то облегчение, что разливается по моему телу при виде него; с этим проницательным голубым взглядом и обманчиво расслабленным видом в свежей белой рубашке, подчеркивающей его мощное тело, и с бокалом в руке, он выглядит настоящим спасителем. Его окружает компания смеющихся, веселящихся людей, и первое, о чем я думаю – не слишком ли это много свидетелей.

– Ты опоздал, – сухо бросает Зейн.

– Непредвиденные осложнения всегда следует принимать во внимание, – отвечает Прист, словно напоминая ему простое правило. Однако, выходя, он хватает друга за руку, и их глаза встречаются на мощную секунду.

– Спасибо, – говорит он.

Губы Зейна сжимаются, и на мгновение кажется, что он сдерживает слезы. Он качает головой, отступая с дороги.

– Идем, у нас осталось не так много времени.

Только когда вся окружающая его группа начинает идти вместе с нами, словно конвоируя нас из главного зала, где бушует вечеринка, я понимаю, что это агенты под прикрытием. Это люди Зейна и Приста, замаскированные под гостей. Вероятно, это и был первоначальный план по скрытному выводу Мариуса отсюда, если бы до этого дошло.

Путь из дворца Лавлесса оказывается долгим и нервным. Я обхватываю себя руками, испуганно озираясь по сторонам и в глубине души ожидая, что в любой момент появится смеющийся Мариус и скажет, что все это было ловушкой, чтобы заполучить еще и Зейна. Но Прист обнимает меня за плечи, и эта ноша кажется легче.

Мы оставляем шумные залы позади, но за нами тянется тяжелый невидимый шлейф из крови, унизительного траха и пугающих признаний. Выходя в ночную прохладу, я понимаю, что уже никогда не буду прежней. И дело не в том, что несколько часов во дворце Лавлесса изменили меня. Это сделало все то, что происходило с того самого момента, как Прист Уорд вошел в мою жизнь. Просто сегодня я, наконец, приняла эти перемены.