Текст книги "Нездоровая одержимость (ЛП)"

Автор книги: Ана К. Блэклейс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

– Простите, клирик Уорд, – произносит она наконец, сумев взять себя в руки, – но, похоже, вы плохо подготовились. Позвольте мне сказать прямо: я раньше напивалась в хлам и трахалась с музыкантами и отребьем на рок-концертах. Поскольку я была чертовски хороша и покладиста в постели, группа в итоге стала брать меня с собой в туры. Я сосала у них у всех за кулисами. Они пускали меня по кругу, а я по большей части была слишком под кайфом, чтобы меня это волновало.

Она делает паузу, чтобы отхлебнуть изрядную порцию напитка. Мой взгляд падает на то, как ходит ее горло, пока она глотает; я замечаю, что она больше не заботится о том, чтобы выглядеть эффектно. Допив бокал, она откидывается на спинку стула, бесцеремонно вытирая рот тыльной стороной ладони.

Черт, ее это действительно задело. Может, я и впрямь была эгоисткой. Стоило подумать об этом получше. В конце концов, она тоже всего лишь человек.

Она опускается на стул, глядя Присту в глаза, словно бросая ему вызов осудить ее. Но он ждет – и он, и священник холодны как статуи. Даже солнце, кажется, тускнеет за плывущими облаками. Мама подается грудью вперед, провокационно, но на этот раз не в сексуальном плане.

– Так что видите, Старший брат, для любого высокопоставленного члена Ордена – да и для любого мужчины с зачатками самоуважения, если честно – было практически невозможно использовать меня как подстилку для спермы. – Она поднимает пустой бокал, жестом требуя добавки. – Теперь, если вы хотите знать, кто из этих торчков-рок-звезд заделал Хейли, вам нужно просто провести элементарные тесты ДНК. Только придется выкопать некоторых из этих придурков из могил, потому что они загнулись от передоза много лет назад. У остальных времени тоже может быть в обрез, учитывая, с какой скоростью они дырявят себе вены, так что поспешите.

– Она не лжет, – произносит пожилой священнослужитель, и от этого звука мои зубы сводит судорогой. Он царапает мозг, как тормоза поезда на ржавых рельсах, почти как голос призрака.

– Я знаю, что не лжет, – говорит Прист, не сводя глаз с Ирмы. Она выдерживает его взгляд, и на ее лице отражается такая борьба эмоций, какой я никогда раньше не видела. Боль, вызов. Значит, она не окончательный айсберг, хоть и законченная эгоистка.

– Вы правы, мисс Брейкуотер, – говорит он. – Тесты на отцовство – это база. Именно поэтому я приказал эксгумировать тела и провести тесты в тот самый день, когда вас освободили со склада. Оказалось, что ни один из тех мужчин не был отцом Хейли.

– Что? – Я резко поворачиваюсь к нему. Секунду спустя в ушах у меня тоже начинает звенеть.

Прист не отвечает, глядя Ирме прямо в глаза и продолжая:

– Вот почему я спрашиваю вас снова – вы уверены, что нет больше никого, о ком стоило бы упомянуть?

Ирма выглядит потрясенной, и я почти уверена, что это искренне.

– Когда я не была в туре с группой, я трахалась с другими мужчинами. Но уверяю вас, никто из тех подонков не был джентльменом. Большинство были дальнобойщиками. – Пауза. Затем тише, но с вызовом: – И платили они очень хорошо.

Она подносит к губам вновь наполненный бокал, и я невольно наблюдаю за ее движениями с замиранием сердца. Моя мать – женщина дорогая до мозга костей. Слышать, как она так грубо говорит о своем прошлом, – словно наложение двух параллельных вселенных. Я не могу представить мир, где она продавала свое тело дальнобойщикам.

Я никогда не видела эту сторону своей матери. Никогда не слышала этой уродливой предыстории, которая так... не вяжется с ее образом. Моя мать – трофейная жена. Ее целевой аудиторией всегда были богатые мужчины, и она привлекала их так естественно, что я воображала, будто так было всегда.

– К тому времени, как я попала в приличное общество, она у меня уже была. – Она кивает головой в мою сторону, но отказывается смотреть на меня.

– Насколько вероятно, что какой-то очень влиятельный человек пришел к тебе инкогнито? – спрашиваю я, понимая, что это лишь слабая надежда, но попытаться стоит. Она фыркает и качает головой, но на меня по-прежнему не смотрит.

Она избегает и взгляда Приста тоже. Готова поспорить, она не думала, что все закончится именно так, когда выпалила свое признание. Я не могу избавиться от чувства, что оно предназначалось скорее мне, чем этим двоим священнослужителям, но, конечно, это всего лишь принятие желаемого за действительное. Я никогда в жизни не влияла на нее так сильно, с чего бы сейчас?

– Это невозможно, – отвечает Прист вместо нее, наконец разрывая зрительный контакт, будто он получил то, что хотел, и на этом закончил.

– Тогда почему кто-то из верхушки Ордена хочет, чтобы Хейли Сент-Патрик охранял сам Старший брат? – хрипит старый отец. Его голос, по-прежнему скрежещущий и монотонный, говорит мне о том, что он тоже об этом думал. Вероятно, наводил справки. Может, поэтому он и пришел сюда.

Я впервые тянусь к своему напитку, нуждаясь в нем как в воздухе. Не верится, что я действительно допускала мысль, будто моим отцом может быть член Триумвирата.

Я опрокидываю коктейль, словно это текила, позволяя ему обжечь путь до самого желудка.

Эта идея все еще витает в воздухе, как призрак, но нет. Я не стану копать глубже. Желание верить в свою особенность – вот что заставляет нас, людей, страдать больше всего. Я выжила в этом гребаном мире сверхмогущественных людей лишь благодаря тому, что приняла свою анонимность: я девчонка, которая не была нужна даже собственной матери. Я приняла то, что я сама по себе, и некому меня защитить, кроме меня самой.

Я снова смотрю на маму, наконец видя ее такой, какая она есть: маска, подражательница, щит; ребенок, который был никому не нужен и который выгрызал себе путь из грязи и нищеты к лучшей жизни. Диссоциация, чтобы делать то, что должно. Вероятно, чтобы выносить сексуальное насилие в слишком юном возрасте. Так почему же она не понимала меня лучше?

– Когда я впервые рассказала тебе, что Бобби со мной делал, – говорю я, – как он начал меня трогать, почему ты назвала меня лгуньей?

Я смотрю прямо на нее, решив на этот раз увидеть правду на ее лице. Но Ирма отворачивается к зелени между ее террасой и соседней, принадлежащей жуткому отцу. Судя по тому, как быстро двигаются ее глаза, она либо сдерживает слезы, либо ищет способ закончить этот разговор.

– Ты не можешь сказать мне, кто мой отец, – настаиваю я. – Ладно, я поняла. Честно говоря, после стольких лет мне уже плевать. – Я выплевываю это с большей желчью, чем когда-либо осмеливалась на нее направить. – Но мне не плевать, почему ты смешала меня с грязью, хотя в глубине души прекрасно знала, что я говорю правду.

– Откуда ты можешь быть так уверена, что я знала? – произносит она, не глядя на меня.

– Не строй из себя жертву, – огрызаюсь я. – С твоим-то опытом? Конечно, ты знала. – Я подаюсь вперед, вонзая следующее слово, как клинок. – Готова поспорить, ты даже видела, что это произойдет, еще до того, как все случилось. И ты просто позволила этому случиться.

И Прист, и старший отец остаются пугающе неподвижными. Я понимаю, что Прист впервые видит меня жестокой. У меня такое чувство, что он заберет это воспоминание с собой и рассмотрит его под микроскопом.

– Конечно, видела. – Ирма резко поворачивает голову ко мне. Ее глаза тверды, но они не такие, как в тот день. В них есть глубина. Боль. Мудрость. – Умение справляться с таким дерьмом было твоим единственным шансом на выживание. Я сумела вытащить нас из гребаных трущоб, заполучила одного из самых богатых и знаменитых мужчин в стране. Ты хоть на каплю понимаешь, каких усилий это стоило? У нас был дом, безопасность, деньги, уважение. И ты хотела, чтобы мы все это выбросили – ради чего? Ради борьбы с чем-то, что рано или поздно все равно сделал бы с тобой какой-нибудь другой мужчина?

Я не могу поверить в происходящее. Моя мать не просто знала, что я сказала правду в тот день, – она сознательно пропускала меня через мясорубку.

– И каким был бы следующий шаг? – бросаю я вызов сквозь стиснутые губы. – Он бы нагнул меня над своим столом, чтобы трахнуть, пока ты смотрела бы в другую сторону?

Ее голова дергается в сторону, она пытается отогнать этот образ. Я тянусь через стол и хватаю ее за запястье.

– Нет, не смей, – рычу я. Это пугает ее настолько, что она смотрит на меня широко раскрытыми глазами. – Скажи мне, мама, почему ты так сильно меня ненавидишь? За то, что я дочь ничтожества, торчка? За то, что испортила тебе все с Бобби? Или какое еще преступление я совершила самим фактом своего существования?

Только когда я чувствую руку Приста на своем бедре, я вспоминаю, что не одна с ней в этой тюрьме нашего прошлого. Моя голова идет кругом от гнева, но его прикосновение успокаивает меня достаточно, чтобы часть ярости улетучилась, уступив место удивлению. Он придвигается ко мне, как защитная тень, слишком близко – настолько, что старый отец ерзает в кресле.

– Ты не совершала никаких преступлений, – отвечает Ирма тише, чем я ожидала, но сейчас я слишком зла, чтобы отступать.

– Как ты могла оставить меня здесь с ним? – шиплю я, вонзая пальцы в ее запястье. Она даже не пытается вырваться.

– Верь или нет, но на тот момент это было самое безопасное место для тебя. Я понятия не имела, что будет со мной. Я могла закончить там же, где начинала. – Она не отводит глаз, и я вижу в них правду. – Меньше всего я хотела тащить тебя обратно в ту грязь вместе со мной.

Я усмехаюсь.

– Так ты меня спасала, вот оно что?

Она переводит взгляд с меня на Приста.

– Я бы советовала тебе посмотреть на того, кто сейчас сидит рядом с тобой. Это явно не та защита, которую могла бы обеспечить я.

– Если бы не то, что ты натворила, мне бы не понадобилась такая защита, – огрызаюсь я.

Прист слегка сжимает мое бедро, возвращая меня к реальности и напоминая, что оправдания Ирмы не имеют значения. Важно лишь то, что мы вернулись в исходную точку, а значит, скоро придется сделать следующий, более опасный шаг – к Мариусу Лавлессу.

Его лицо непроницаемо, но сосредоточено; он внимательно изучает меня прищуренными глазами. Кажется, его больше волнует мое состояние, чем постигшая нас неудача.

– Если бы ты знала, кто мой биологический отец, – я снова поворачиваюсь к Ирме, – ты бы нам сказала?

– Да, – отвечает она без колебаний, и я достаточно долго ее знаю, чтобы видеть: она говорит правду.

– И нет вообще никаких шансов, что моим отцом мог быть... ну, не знаю... кто-то другой?

Она качает головой в безмолвном «извини».

– Тогда, думаю, мы здесь закончили, – говорит Прист, отодвигая стул и поднимаясь на ноги. Интересно, неужели он так спешит поскорее дистанцироваться от нас, моей матери и этого старого отца?

Одно можно сказать наверняка: высокопоставленному клирику это не по душе. Вся его аура словно темнеет.

Он смотрит на Приста снизу вверх, будто бросая ему вызов уйти до того, как им представится возможность поговорить. Тяжесть его взгляда кажется достаточной, чтобы раздавить меня, но на Приста она, похоже, не действует. Он придерживает мой стул, с ледяным терпением ожидая, пока я попрощаюсь с матерью.

Ирма не произносит ни слова, но и глаз с меня не сводит. Кажется, она пытается выразить нежность, но мне этого не понять. Не то чтобы я видела нежность от нее раньше, так что мне просто не с чем сравнивать.

– Мама, – это мое единственное прощание перед тем, как я поворачиваюсь к ней спиной.

Я не подам вида, но отсутствие эмоций в груди пугает меня. Как ребенок может быть настолько холоден к собственной матери? Несколько недель назад, когда она была в опасности, мой защитный инстинкт вспыхнул, как фейерверк. Я бы сделала что угодно, чтобы спасти ее.

Но теперь, когда я увидела ее снова в суровом дневном свете, я чувствую, как эти инстинкты засыпают. Значит ли это, что я ужасный человек?

Пока я ухожу, кровь стынет в жилах, а вина давит на плечи. Я и не осознавала, насколько дисфункциональными были наши отношения, до этого самого момента. Сердце кажется тяжелым камнем в груди, но затем я чувствую Приста за спиной, и тяжесть уходит.

Насколько же это ненормально? То, как я наслаждаюсь этим, просто тошнотворно. Может, я ничуть не лучше Ирмы, раз отбрасываю все свои моральные принципы ради мужчины. Может...

– Ты чувствуешь вину, а не должна, – Прист прерывает мои мысли. Его голос глубокий, спокойный, настолько точно настроенный на мои потребности, что это даже пугает. – Она держала тебя на крючке с самого детства. Она не заслуживает твоего сочувствия.

– Ты не понимаешь, – шепчу я, слишком потрясенная собственной реакцией, чтобы говорить громче. – Со мной было трудно. Я была... я была плохим ребенком.

Прист останавливается и осторожно разворачивает меня к себе.

– Плохих детей не бывает.

Я подхожу ближе, понизив голос:

– Я ничего к ней не чувствую, Прист. Это ненормально. Она творила со мной всякое дерьмо, но ничего неописуемого.

– Ничего неописуемого? Например, бросить тебя с педофилом, спасая собственную шкуру?

– Ты не понимаешь. Ирма была права – это был мой лучший шанс на выживание.

Он наклоняет голову.

– Вот как?

– Женщины веками были жертвами в этом мире, и никакой уровень цивилизации не смог этого изменить. – Я усмехаюсь. Ладно, скажу как есть. – Цивилизация сама по себе – ложь.

– Чья ложь?

– Общества.

– Значит, согласно этой логике, если бы Бобби не издевался над тобой, это сделал бы кто-то другой, верно?

Мы направляемся к вестибюлю, его рука слегка обхватывает мой локоть.

– Рано или поздно какой-нибудь мужчина сделал бы это, да. Через это в той или иной форме приходится проходить каждой женщине.

– И откуда тебе знать, что это случается с каждой женщиной?

– Ирма приводила мне массу примеров, когда я была маленькой.

– Кто-то мог бы возразить, что твоя мать запрограммировала тебя так думать. Что она вдолбила эти идеи тебе в голову.

Мы входим в вестибюль, кишащий носильщиками с тележками для багажа.

– Я же сказала, ты не поймешь.

– Тогда скажи мне вот что. – Он снова заставляет меня остановиться. – С Белль Фонтейн когда-нибудь случалось то же самое, что у тебя с Бобби?

Я фыркаю.

– Нельзя сравнивать Белль со мной. Она – дочь Ордена. У нее всегда была особая защита, она всю жизнь прожила в золотой клетке.

– А как насчет Киры Вонг? Она не из семьи с «наследным» богатством.

Я открываю рот, чтобы ответить, но понимаю, что мне нечего возразить. Я ничего не знаю о насилии, через которое Кира могла пройти в детстве. То есть, она рассказывала мне всякие гадкие истории, но в них участвовали мальчишки ее возраста, а не сальные взрослые мужики.

Прист приподнимает мой подбородок, заставляя посмотреть на него. Его прикосновение теплое, но его тень нависает надо мной. В его взгляде есть пугающая непоколебимость, и теперь я понимаю, что это роднит его с Отцом Кузницы.

– Большинство женщин сталкивались с какой-то формой сексуального насилия в юном возрасте, но то, через что прошла ты, встречается редко. Не думаю, что Ирма искренне верила, будто делает тебе одолжение, фактически бросая тебя в кишащие акулами воды. Она сделала это, потому что это был путь наименьшего сопротивления. Я знаю женщин, которые травили или даже закалывали своих мужей, когда те поднимали руку на их дочерей.

Да, я тоже слышала такие истории. Сердце сжимается от того, как сильно я хотела бы, чтобы моя мать была одной из них.

Едва сдерживая слезы, я тянусь, чтобы коснуться лица Приста. Такой красивый мужчина и в то же время смертоносный, как гадюка в высокой траве. Я обвожу шрам на его скуле – новый, который он принес домой вскоре после той ночи с Бобби. Это воскрешает в памяти образы следов от хлыста на его теле. Интересно, сколько из них нанес человек, сидевший сегодня рядом с моей матерью, прежде чем они приучили его делать это с собой самому.

– Но если плохих детей не бывает, почему ты так суров к самому себе?

– Дело не во мне. – Он отстраняется, беря мою ладонь в свою и убирая ее от своего лица. – Дело в твоей матери, которая помыкает тобой даже сейчас, и делает она это не потому, что ты была плохим ребенком, вовсе нет. Ты не была настолько трудной, чтобы заставить ее действительно заниматься твоим воспитанием, а именно это она и должна была делать. Сегодня ты была с ней жестче, чем когда-либо раньше, и это ее встряхнуло. Но скоро она придет в себя и снова попытается сыграть на твоем добром сердце.

Я усмехаюсь.

– Доброе сердце. Ты, кажется, забываешь, почему тебе вообще пришлось меня защищать.

– Мне пришлось защищать тебя, потому что твой отчим был куском дерьма и насильником. Вот почему ты сбилась с пути.

На парадной лестнице отеля Прист поворачивается, чтобы переговорить с портье. Парень убегает за нашей машиной.

– Я делала хентай-косплей для дрочеров в сети, – говорю я, когда внимание Приста возвращается ко мне. – И хотя ты можешь возразить, что в мире есть вещи и похуже, человек с добрым сердцем никогда бы не опустился до такого. Пользоваться извращенцами онлайн. – Не говоря уже о том, чтобы находить в этом удовольствие. Я смотрю на свои ботинки в стиле аниме-персонажа, в очередной раз понимая, какой я фрик.

Прист мягко кладет руки мне на плечи. С тех пор как мы вышли из люкса моей матери, он был со мной предельно нежен.

– Люди делают это и похуже, когда отчаянно пытаются выжить рядом с хищником.

– Нам всем рано или поздно приходится иметь дело с хищником в жизни. Это не оправдание для нашего выбора. Нас всех определяют наши поступки, нравится нам это или нет.

– Только то, что мы делаем с теми, кто слабее нас. Ирма была твоей матерью, у нее была власть. Она должна была оберегать тебя и направлять. Но она была монстром. – Его темный баритон затягивает меня, как зыбучие пески. Этот человек убил дюжину людей в твоем доме, не смей, блядь, об этом забывать.

– Ты снова это делаешь? Разговорный гипноз? – Я вскидываю подбородок, цепляясь за воспоминание. Напоминая себе, что он – коварный, хитрый, идеально натренированный хищник. То, что он заставляет меня чувствовать себя в безопасности и понятой, – не более чем оружие; так же было и в ту ночь, когда он убил тех охранников, а потом утешал меня, пока я смотрела на их изуродованные трупы.

Слова Бобби эхом отдаются в голове: Будет. Только. Хуже.

Я выпрямляю спину, заставляя свое тело сопротивляться всему, что он может со мной делать. Пытаясь разглядеть то, что скрыто за выражением его лица. В горле встает ком, мышцы спины напрягаются.

Вот он. Монстр. Его золотистый взгляд – не что иное, как зловещая бездна, в глубине которой затаилось убийство. Когда-то я видела в этих глазах далекие миры, я мельком видела галактики, и они, без сомнения, все еще там. Но чтобы добраться до них, нужно пробраться через пустошь, усеянную трупами.

И все же единственное, о чем я могу думать, – это о том, как сильно я хочу коснуться его.

– Кое-что я уже приняла в своей матери, – говорю я ему, когда он просто продолжает изучать мое лицо. – Она никогда не любила меня так, как мать должна любить ребенка. Но это не значит, что я должна провести жизнь, косяча на каждом шагу и обвиняя ее. – Затем, сделав глубокий вдох и набравшись смелости: – Я возьму на себя полную ответственность за то, что совершила.

Наша машина подкатывает к обочине, и я поворачиваюсь к портье, который спешит по ступеням с ключами, протянув руку и широко раскрыв глаза в ожидании одобрительного кивка от человека, стоящего передо мной. То, какой эффект он производит на людей, не перестает меня поражать: как все инстинктивно хотят впечатлить его или угодить ему.

– Хватит обо мне, – говорю я, когда портье передает ключи, и мы спускаемся по ступеням к машине. – В конце концов, мое детство не было и вполовину таким интересным, как твое. Почему бы тебе лучше не рассказать мне о старом отце? Зачем он здесь? Сомневаюсь, что он приехал, чтобы нянчиться с Ирмой.

– Нет, – произносит он, придерживая дверцу машины, чтобы я могла сесть; при упоминании высокопоставленного клирика его взгляд омрачается. Словно его присутствие – дурной знак. – Он здесь, чтобы проверить меня. И выяснить, почему ты так важна для Ордена.

– Значит, нас уже трое, – отвечаю я, проскальзывая в салон.

Глава 4

Двери открываются, и Келли Лавлесс вплывает внутрь походкой подиумной королевы.

Я расправляю плечи, пока она идет ко мне на своих красных шпильках с сияющей улыбкой на лице.

– Клирик Уорд, – произносит она, раскинув руки, когда доходит до подножия лестницы, где я ее жду. – Не передать, как я была счастлива получить ваше приглашение.

Она обхватывает меня руками, прижимаясь к моей груди.

Я замираю как статуя, не двигаясь ни на дюйм. К несчастью, это всегда лишь заводило ее, а не заставляло отступить.

– Ой, да брось, Прист. – Она отклоняется назад, чтобы заглянуть мне в лицо. – Столько самообладания – это уже перебор. Я же не истекаю кровью или типа того.

Она ухмыляется еще шире, намекая на мою слабость к крови, о которой знают все, но которую никто не понимает. Уголок моего рта приподнимается в подобии улыбки.

– Конечно нет. Но вы же знаете, как это бывает... – Я бросаю взгляд на верхние ярусы. – У стен есть глаза и уши. Мы ведь не хотим, чтобы слухи дошли до вашего мужа, верно?

– Что касается моего мужа, то для него вы храните обет безбрачия, Клирик, – говорит она. – Вы знамениты своим иммунитетом к женским чарам. Мариус убежден, что со мной вы в безопасности.

Я разворачиваюсь на каблуках, направляясь к лифту.

– Но с другой стороны, – продолжает она, следуя за мной, – раз уж пошли слухи о вас и вашей протеже, ему, вероятно, не стоит быть таким уверенным.

Я оглядываюсь на нее через плечо.

– Я до сих пор помню тот день, когда вы вводили меня в курс дела относительно Хейли.

– Неужели? – произносит она, пока я придерживаю дверь лифта, похожего на золотую птичью клетку. Она заходит, я следую за ней и нажимаю кнопку верхнего этажа.

– Раз уж я сомневаюсь, что вы воплотите мои фантазии и прижмете меня к решетке, сжимая горло, почему бы вам уже не выложить мне всю подноготную? – Она наклоняется ближе, переходя на шепот. – Хоть что-то из этого правда?

– Смотря что вы слышали.

Она приподнимается на цыпочки, ее губы теперь у моего уха.

– О, я слышала всякое. Например, что вы трахнули эту ее девственную киску во время вашего пребывания в отеле Сиренны Торнгрен.

– Слышали? Или вообразили?

– Персонал болтал.

– Нет, не болтал. Если только вы их не заставили.

Она надувает губы, становясь похожей на обиженную куклу Барби.

– И как же, по-вашему, я могла это сделать?

– Я думаю о средневековых методах пыток, чтобы заставить людей признаться в преступлениях, которых они не совершали.

Она замолкает, и лишь гул лифта наполняет пространство, пока железные узоры проносятся мимо нас во время подъема.

– Интересно, что заставит вас сломаться и во всем признаться?

Внутренне я усмехаюсь. Конечно, она фантазирует о том, как будет пороть и трахать меня одновременно.

– Я человек в сане, миссис Лавлесс. Я поклялся всегда говорить правду – или хранить ее любой ценой.

Медленно она проводит рукой по моей спине.

Мои мышцы каменеют.

– Расслабьтесь, Клирик? – воркует она. – Я не собираюсь вас насиловать, если вы об этом подумали.

– Ну, вы неподобающим образом прикасаетесь к монаху, – парирую я, когда лифт со скрежетом останавливается. Затем, выходя в круглый полированный коридор: – Что касается того, что на самом деле произошло в отеле, мы остановились там, потому что Сиренна готовила Хейли к шоу в штаб-квартире. Она вряд ли смогла бы сделать это под крышей Бобби Сент-Патрика. Все, что этот дом когда-либо давал Хейли, – это страдания и «Hentai Hellcat».

– И все же шоу в штаб-квартире так и не состоялось.

– Это из-за недавних событий.

– Или потому что вы отвлеклись на покупку анимационной студии, а затем заперли ее в этом доме, – поддевает она, замедляя шаг, когда я открываю двери в то, что раньше было комнатой для медитаций Бобби.

Это единственное место в особняке, где не проложены электрические цепи, а значит, нет технологий, способных шпионить за нашим разговором. Я распорядился защитить все помещения от спутникового наблюдения. Учитывая отсутствие проводки и экранирование, то, что происходит в этой комнате, должно остаться в ней; если только на Келли нет прослушки, в чем я сомневаюсь. Она бы не упустила такую возможность остаться со мной наедине, она ясно давала это понять при каждой нашей встрече.

Я отхожу в сторону, позволяя ей войти в туманный свет, фильтрующийся сквозь прозрачные шелковые шторы. Она замедляет шаг, ее глаза осматривают ниши для свечей, встроенные в стены, глубокую небесную синеву арок и сводчатого потолка.

– Весьма неземная атмосфера.

– Не чета роскошным залам дворца Лавлессов, но это обеспечивает нам приватность. – Я мягко подчеркиваю последнее слово.

– Приватность с вами. – Она доходит до середины центрального возвышения, затем поворачивается ко мне лицом, когда я присоединяюсь к ней.

Курильницы для благовоний окружают помост, но сегодня в них нет ладана. Они, наряду со свечами, источают нечто иное, что даст и Келли, и мне то, чего мы хотим.

Я двигаюсь медленно, но не останавливаюсь там, где она ожидает. В этот раз – впервые – я вхожу в ее личное пространство. Она пытается скрыть вспышку удивления, но когда она заговаривает, ее голос теряет остроту.

– Так скажите мне, Клирик. Зачем анимационная студия? Зачем этот особняк? Я слышала, даже некоторые из ее друзей переезжают сюда, например... – она делает вид, что на секунду ищет имя в памяти. – Ах да. Кира Вонг.

– Хейли просто хочет, чтобы ее друзья были в безопасности и комфорте. Она чувствует, что жизнь преподнесла ей много даров, и хочет отплатить тем же.

– Жизнь не дарила ей подарков, Клирик, это сделали вы. – Она склоняет голову набок, будто пытаясь разгадать мои мотивы. – Интересно, кстати, что по этому поводу думают Отцы Кузницы. В конце концов, вы, по сути, играете в семью с девчонкой. – Она выгибает бровь. – Я слышала, приезжал один из высокопоставленных клириков. Он остановился в отеле ее матери.

– Значит, именно ее он и приехал навестить, – невозмутимо отвечаю я.

– Да бросьте, Клирик. – Она закатывает глаза. – Мы оба знаем, что он остановился там потому, что вы превратили это место в чертову крепость и никого не подпускаете к своим делам; или к Хейли, раз уж на то пошло. – Она начинает оглядываться, подчеркивая свои слова. – Где, кстати, Бобби Сент-Патрик? И даже не пытайтесь скормить мне историю о том, что он просто взял и оставил вам все свое имущество.

– Он ничего мне не оставлял, – говорю я ей. – Он переписал все на Хейли.

Келли смотрит на меня с недоверием.

– И как же вы заставили его это сделать?

– Пригрозив разоблачить его как преследователя и насильника собственной дочери, а затем убить. После этого я на некоторое время запер его в подвале.

– Но вы сказали, что он помог вам выследить того беглого сына Ордена, Роуэна Шеффилда.

– Так и было. Он привел меня к парню, потому что они работали сообща.

– И почему же Мариус ничего об этом не знает? – Она расправляет плечи так, будто ей задолжали объяснение.

Уголок моего рта дергается в полуухмылке.

– Потому что я не видел Мариуса уже очень давно. Собственно, еще до начала миссии. Он не стал инструктировать меня лично, а поручил это вам. – Я прищелкиваю языком. – В то время я не придал этому значения, но это странно, вам не кажется?

Келли фыркает, явно задетая.

– У меня в Ордене не меньше влияния, чем у Мариуса, и вы это знаете. – Затем, выпрямляясь: – Я жена Мариуса Лавлесса и дочь Клайва Феррана.

– Все это действительно делает вас могущественной, но не равной Триумвирату. Без печати Мариуса вы не смогли бы вызвать меня. – Я делаю шаг так близко, что мой ботинок оказывается между ее шпильками, и когда она пытается отпрянуть, моя рука обвивается вокруг нее. Она ударяется о мою грудь, ахнув.

– Так что, к сожалению, некоторая информация предназначена только для ушей вашего мужа. Знаю, это архаично, но таковы правила Ордена, а не мои.

– Но вы нарушаете правила Ордена прямо сейчас, Клирик, – говорит она, впиваясь взглядом в мои глаза. – Вы обнимаете жену члена Триумвирата.

– Именно. – Мой голос становится низким, а рука сильнее прижимает ее ко мне. Аромат из курильниц и свечей дополняет эффект.

Ее ладони скользят по моим предплечьям, она осматривает меня с ног до головы, словно не может поверить, что это наконец происходит.

У меня никогда не было проблем с тем, чтобы прикасаться к женщинам, когда того требовала нужда, но в этот раз все внутри меня восстает. И когда Келли прижимается телом к моему и не обнаруживает эрекции, улыбка исчезает с ее губ.

– Скажите мне кое-что, Клирик. – Ее тон становится желчным. – Вы пытаетесь мной манипулировать?

– Всегда, – признаюсь я, и мои глаза темнеют от злобы.

Как и ожидалось, сопротивление в ее теле тает. Это как раз то, на что она западает, чего всегда от меня хотела. Она жаждет испытать на себе мою «особую породу жестокости», как она однажды это назвала.

– Так вы привели меня сюда, чтобы воспользоваться мной? – подразнивает она.

– Весьма грязным и беспощадным способом, – отвечаю я.

– То, чего я отчаянно хочу, – воркует она, прижимая ладони к моей груди и сокращая дистанцию до предела. – Скажите тогда, если бы мы трахнулись прямо здесь и сейчас, на этом помосте, вы бы думали о ней? – Она приподнимается на носках, приближая рот к моему. Ее губы проносятся в опасной близости от моих, пока она говорит. – О вашей протеже, этой хентай-девчонке? Вы бы представляли ее в кошачьих ушках и с невинным макияжем, как она запускает руку в трусики на глазах у всех этих извращенцев в сети?

Ярость вскипает во мне с убийственной силой. Я убираю руки от Келли, чтобы ненароком не переломать ей кости, но она вцепляется в меня. Ароматические свечи делают свое дело – снимают с Келли Лавлесс все слои и преграды, заставляя ее расслабиться и стать той, кто она есть на самом деле, открыться своим истинным, самым честным желаниям.

– Ну надо же, – бормочет она, и ее лицо меняется от озарения. – У вас действительно есть чувства к этой девчонке. Вот почему вы едва не убили Шеффилда на вечеринке Сиренны Торнгрен, где он притворялся ее парнем.

– И все же я его не убил, – напоминаю я ей. – И вмешался я только из-за интереса Зейна Торнгрена к ней. Опять же, его жена – мажоритарный акционер «HQ Entertainment». В обычной иерархии Шеффилд был бы моим начальником, но Зейн стоит гораздо выше по рангу.

Ее пальцы впиваются в мои руки, как когти.

– Я прекрасно осведомлена о положении Зейна в Ордене. Но мы оба знаем, что твоя история – полная чушь. Зейн – единственный, кто был тебе хоть немного похож на друга. Он заявил права на хентай-девчонку только потому, что знал: если он этого не сделает, ты развяжешь из-за нее войну.