Текст книги "Нездоровая одержимость (ЛП)"

Автор книги: Ана К. Блэклейс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 14

Прист отвез меня не в основной особняк, а в старое крыло дома – туда, где меня раньше держал Бобби и куда вход был запрещен с тех пор, как Прист запер его в подвале. Оно кажется крепостью. Той самой, которую, как я теперь понимаю, Прист выстроил специально для отражения атак Ордена на случай, если дело примет крутой оборот или его планы с Триумвиратом провалятся так, как это и случилось.

Бобби выбрался, но Прист вернул его достаточно быстро. Мне пришлось умолять его не наказывать Райана за помощь, взяв всю вину на себя, – вот почему я теперь привязана к стулу на чердаке. В воздухе висит странный, горьковато-сладкий запах, а сам чердак тянется во всю длину этажа, так что его дальняя часть окутана мраком. Чутье подсказывает мне, что там, за грудами покрытых паутиной стульев и коробок, что-то есть. Их я тоже не вижу отчетливо, лишь различаю очертания.

Сердце подпрыгивает, когда дверь открывается и входит Прист. Даже не взглянув на меня, он направляется к окну. Свинцовое стекло настолько старое, что искажает залитую лунным светом территорию внизу, отчего мир снаружи кажется раздробленным.

– Так теперь все и будет? – спрашиваю я, глядя ему в спину. – Ты высматриваешь угрозы, а я сижу связанная, наказанная за малейшие проступки?

– Ты бы назвала свои проступки именно так? – произносит он с тем самым пугающим спокойствием, не шелохнувшись. – Малейшими?

Я тяжело сглатываю – не потому, что чувствую вину, а потому, что не уверена, какая именно из моих многочисленных провинностей задела его сильнее всего. В конце концов, он не запирал меня на чердаке, пока не поймал Бобби.

Напротив, весь путь назад он защищал меня своим телом, прижимая к себе так крепко, что я едва могла дышать. Оказавшись в особняке, он приготовил мне горячую ванну в большой мраморной купели. Мое тело погрузилось в горы белоснежной пены, когда он, не говоря ни слова, засучил рукава, взял мягкую губку и принялся мыть меня. Сначала руки, спину, затем ноги и ступни. Потом он перешел к волосам, массируя кожу головы так упоительно, что я застонала, отдаваясь его невероятным прикосновениям.

Уму непостижимо, сколько удовольствия могли доставить эти руки, созданные для разрушения. Я хотела, чтобы его пальцы скользнули по моей шее, затем ниже, в воду, и сжали мою грудь под пеной. Я чувствовала, что он тоже этого хочет. Но я также чувствовала, как в нем закипает глухая ярость, подпитывающая его боль, ревность и стремление наказать меня и заявить на меня права. Он заговорил со мной, только когда склонился к моему уху сзади, все еще перебирая мои волосы.

– Ты ведь никогда не перестанешь убегать от меня, верно?

Все, что я могла, – это вздохнуть на звук его голоса. Я была совсем чокнутой, раз мне это так нравилось, раз я хотела, чтобы он плохо со мной обращался, пока это исходит из правильного побуждения: искренней потребности обладать мной, словно он не может без меня жить. Да, я была ненормальной и, возможно, слегка психованной. Но с меня хватит борьбы. Решение принято.

После той ванны он дал мне проспать двадцать часов, и за это время, похоже, сам принял еще ряд решений. Все они были опасными. Все они были окончательными. Когда я проснулась, он принес мне завтрак в постель: тосты, мед, арбуз. Я хотела, чтобы он просто остался и поел со мной, как тогда в отеле у Сиренны, но он почти не смотрел на меня, когда ставил поднос.

– Мы поймали Бобби, – это все, что он сказал. – Мы вернули его в подвал, но на этот раз я дал ему средство все закончить, если он того пожелает. – Он выпрямился, окинул меня взглядом, затем повернулся к двери. Уже там он бросил через плечо: – Он повесился.

Дверь за ним захлопнулась, оставив меня здесь просто смотреть на еду, едва ощущая ее аромат.

Все казалось сюрреалистичным. Мой отчим был мертв, и я не была уверена, больно ли мне хотя бы немного. Я пыталась оправдать это отсутствие чувств, пыталась найти в нем смысл.

Бобби Сент-Патрик был злым человеком. Годами я жила в страхе, что он может принудить меня к близости. Теперь я понимаю, что одной из граней нашей связи с Пристом была эта симметрия: он испытывал те же опасения в отношении Секстуса. Или, если страх в нем был уже ампутирован, то он, должно быть, жил в состоянии постоянной бдительности. Так или иначе, он нашел успешные способы справляться с этим, потому что во дворце Лавлесса он не выглядел испытывающим отвращение к Секстусу. Он лишь искренне, нутром жаждал его крови.

Я не чувствовала того же по отношению к Бобби, но не думаю, что когда-либо по-настоящему его ненавидела. Должно быть, потому что когда-то я его любила. Сделала из него истинную фигуру отца, а заодно и шаблон для своих «папочкиных проблем». Он попрал все это, осквернил своими плотскими поползновениями в мой адрес. Воспоминание о том, как он порол меня ремнем по заднице над своим столом, кончая в штаны, всплыло в памяти, но, поскольку Прист вытрахал это из моей системы еще тогда, в офисе генерального директора «Gekko», мне больше не было больно. Теперь я могла вспоминать об этом ясно и безмятежно. И все же какая-то часть меня почувствовала себя отмщенной при известии о его смерти.

Я гадала, мучило ли его чувство вины за то, что он со мной сделал, внесло ли оно хоть малейший вклад в его решение покончить со своими страданиями. Но затем я вспомнила, что именно я предложила ему способ выбраться из подвальной тюрьмы, так что я в какой-то мере была ответственна за его смерть.

Или нет? Был ли он, в конечном счете, ответственен за мой выбор запустить Hentai Hellcat на «ОнлиФанс»? Действительно ли он виноват во всем, что последовало за тем решением? В том, что меня карающе трахали на диване во дворце Лавлесса с кожаным кляпом во рту, пока несколько мужчин удерживали меня?

Я все еще размышляю об этом здесь, в этом кресле на чердаке. Мои запястья туго стянуты веревкой, плечи отведены назад. Мышцы рук перенапряжены, ноги все еще ноют после ночи во дворце Лавлесса, а пизда все еще горит. Я жажду продолжения этого унизительного траха, наблюдая за Пристом, стоящим у окна; каменный переплет отбрасывает на пол скелетообразную тень.

Ему было бы так легко просто подойти и сделать со мной все, что он захочет. Когда он ворвался в хозяйскую спальню с двумя своими людьми, я только что застегнула красный бюстгальтер пуш-ап, натянула экстремально короткий кроп-топ и надела короткую юбку в складку. Я затягивала тонкие кожаные ремешки вокруг бедер в тот момент, когда дверь ударилась о стену. Я сразу поняла, что он догадался, чем я занята. Он понял, что я примеряю свои старые вещи, связываясь с Hentai Hellcat и той девушкой, которой я была до нее, когда делала первые наброски в своем дневнике. Должно быть, в моей комнате установили камеры, но это не должно было меня удивлять, ведь он превратил этот особняк в неприступную крепость безопасности.

Он поворачивается ко мне, наконец-то задерживая на мне взгляд дольше, чем на пару секунд. Стоя там, заложив руки за спину, он осматривает меня с головы до ног.

– Почему ты выбрала эту одежду? – спрашивает он, но я слишком хорошо его знаю, чтобы думать, будто это просто светская беседа.

– Это тоже было проступком? – выдавливаю я, и мой голос звучит тише, чем мне хотелось бы. Вообще-то я обещала себе, что буду больше ему противостоять.

– Она вызывающе сексуальна. Вроде того, что ты носила, когда занималась Hentai Hellcat.

Я поджимаю губы, потому что это правда. Всего сорок восемь часов назад я приказала убить человека, а затем испытала оргазм, как секс-демоница, прямо рядом с тем местом, где пролилась кровь. Мне нужно было интегрировать все это в себя, а для этого – воссоединиться с той версией меня, которая все это начала – Hentai Hellcat.

Но напряжение, исходящее от Приста, говорит мне о том, что он, возможно, не готов это понять. Его ранит то, что я захотела вернуться к этому образу, а у Приста от боли до гнева – всего один шаг. Гнев, который он проявляет, беря меня самыми грязными способами, и я уже мокрая от одной мысли об этом. Мы оба по-своему ненормальные.

– Ну и что? Я же не собиралась запускать прямую трансляцию.

Он подходит ко мне, руки за спиной, но его спокойствие лишь подчеркивает опасность, которую он собой представляет.

– Нет. Но тебе бы хотелось?

Он останавливается передо мной, и его глаза требуют правды. Я вскидываю подбородок, чтобы ответить ему, раз уж обещала полную честность и себе, и ему. Но тут я понимаю, что правда оказывается не такой, какой я ее ожидала. Я медлю, перенастраиваясь, а затем решаюсь.

– Та ночь, когда вы с Бобби перебивали ставки друг друга из-за меня, – так странно произносить его имя вслух, зная, что он мертв, – она что-то со мной сделала. Ты видел это из первого ряда. – Его челюсть сжимается, и я знаю, что ступаю по тонкому льду, но правда есть правда. – Мне нравилось работать этим гигантским вибратором для тех извращенцев, хоть я и боялась лишиться с ним девственности. Я думала, что проблема во мне, что у меня гнилые, странные кинки. Но со временем, когда я поняла, что HornyDog – это ты, я... – я выдерживаю его взгляд, – я осознала, что меня заводило не количество мужчин. Это был ты. Твои специфические требования возбуждали меня, унижая и одновременно заставляя чувствовать себя на миллион долларов. А потом... мне понравилось, как другие мужчины наблюдали за тем, что ты со мной делал. – Я прикусываю губу, вспоминая дворец Лавлесса. Травматично, но в то же время целительно.

Прист прищуривается, словно пытаясь разглядеть за моими словами любую притворство.

– Вчера в ванной я кое-что у тебя спросил. – Его взгляд становится тяжелым. – Ты собираешься и дальше убегать от меня?

– Я не уверена. Я не хочу убегать от тебя. Но и жить как пленница я тоже не могу.

– Значит, у нас конфликт интересов, – говорит он, медленно поднимая руку, чтобы расстегнуть свой клирикальный пиджак, начиная со второй пуговицы и оставляя нетронутым римский воротник. – Потому что сделать тебя своей пленницей – единственный способ удержать тебя.

Показывается его грудь: мощные грудные мышцы и твердый как камень пресс с картой шрамов и вытатуированными священными текстами. У меня вырывается вздох, мои глаза жадно блуждают по его телу. Руки напрягаются против пут, когда желание коснуться его захлестывает меня. Мне хочется просто протянуть руку и провести пальцами по этим кубикам пресса, и этот ублюдок это знает. Вот почему он сейчас стоит ближе. Будь он проклят за тот голод, который он пробуждает во мне вопреки – а может быть, именно потому, – что он привязал меня к стулу на чердаке.

– Но ты не будешь пленницей долго.

Его тон заставляет меня замереть. Он обычно так не говорит. Мой взгляд перемещается с его тела обратно на лицо.

– Что ты имеешь в виду?

– Я натворил слишком много, Хейли. Орден, монастырь, Отцы Кузницы охотятся за мной. Это лишь вопрос времени, когда они настроят против меня и Клириков. Они не будут признавать меня своим лидером долго. Скоро это буду я один против всего мира.

– Ты звучишь так, будто ты... – я сглатываю слова, потому что не хочу произносить их вслух, но мне нужно знать. Мне нужно, чтобы он сказал, что я ошиблась, – будто ты подписал себе смертный приговор и теперь ждешь казни.

– Не совсем жду ее. Им будет нелегко уложить меня, обещаю тебе. Они это знают, поэтому придут подготовленными. Но это значит, что тебе нужно быть готовой стать свидетелем еще одной кровавой бани. Одной из худших, что ты видела прежде. В любом случае, в конечном счете они победят. Я могу лишь затянуть битву.

– Нет. – Я качаю головой, отказываясь в это верить. – Ты сможешь это пережить. Ты сражался и выживал в невозможных условиях, ты справишься и с этими ублюдками. – Произнося это, я понимаю, как глупо это звучит. Да, он идеально отточенная машина войны, но он один человек, и без поддержки Клириков...

– Ненадолго. – Он осторожно убирает прядь волос с моего лица, чтобы лучше рассмотреть меня. – У нас могут быть дни, а могут быть часы.

– Часы? – вскрикиваю я.

– Тебе стоит радоваться. Ты получишь свою свободу – единственное, чего я бы никогда тебе не дал. – Затем тише: – Не потому, что не хочу, а потому, что не могу. Наконец-то я понимаю, почему нас учили быть невосприимчивыми к чувствам, почему из нас вытравливали любые положительные эмоции в самом начале. Ни один человек из Клириков не должен желать кого-то так, не должен быть так зациклен на ком-то. То, как я хочу тебя, – это за пределами этого мира, маленькая кошечка, и время, и даже близость не делают ситуацию лучше. Этого никогда не будет достаточно. Я совершал чудовищные вещи с тех пор, как встретил тебя, Хейли, и совершу еще худшие, все потому, что я никогда не смогу обладать тобой достаточно глубоко.

Он придерживает мой подбородок пальцами, чтобы видеть меня, мягко проводя большим пальцем по моей щеке. Он так невероятно нежен, его глаза полны тоски, которая причиняет боль. Это сотрясает меня до мозга костей.

– Я – причина того, что это происходит. – Слезы наворачиваются мне на глаза. – Ты угрожал Мариусу и убил Секстуса из-за меня. Это за мной они должны прийти.

– Они сдохнут прежде, чем успеют не так на тебя посмотреть, и они это знают. Они не предпримут ничего подобного, потому что не пойдут на самоубийство. Но даже если бы все было иначе, Хейли, они должны меня убрать. Несмотря ни на что. Я слетел с катушек и буду только ухудшать ситуацию. Посмотри на всю ту смерть и разрушение, которые я посеял вокруг нас.

– Мы наворотили дел, но мы все еще можем это спасти, – отчаянно говорю я, подаваясь вперед настолько, насколько позволяют связанные руки. – Может быть, Зейн что-то может сделать, или другие друзья и союзники, должно же быть в Ордене больше людей, которые...

Он прикладывает палец к моим губам, заставляя меня замолчать.

– Есть кое-что, что ты могла бы сделать. – Его тон теперь стал мрачнее, но в том чувственном, гипнотическом ключе.

– Я сделаю что угодно, – шепчу я из-под его пальцев.

– Я хочу, чтобы ты использовала меня, маленькая кошечка. Сделай меня своим секс-рабом. Таково мое последнее желание. И, пожалуйста, не спорь, не пытайся убедить меня, что все будет хорошо. Не будет. – Затем тише, искренне: – И я не хочу умирать, пока не познаю тебя таким способом.

Я моргаю, глядя на него, мое сердце разрывается в груди.

– Н-но... ты же доминант до мозга костей.

– Возможно. Но с тобой... – Он проводит большим пальцем по моим губам, и в его глазах застывает затравленное выражение. – Я хочу, чтобы ты владела мной, Хейли. Чтобы забрала у меня все то доброе, что во мне есть, и сохранила это в своей памяти именно в таком виде. Всю тоску, всю нужду и любовь, которую я к тебе чувствую. Я хочу, чтобы это осталось в твоем опыте.

Я чувствую его слова слишком остро, всхлип перекрывает мне горло. Я столько всего хочу ему сказать, но из меня выходит лишь хриплое:

– Я тоже люблю тебя, Прист.

Он закрывает глаза, словно наслаждаясь моментом изысканного, редкого блаженства, а затем печально улыбается.

– Эти слова из твоих уст слаще меда. Но это не мое настоящее имя. Самое близкое к настоящему имени, что у меня есть, – это Лот Двадцать Семь.

– Но ведь Отцы Кузницы окрестили тебя Пристом, когда другие мальчики начали тебя так называть, верно?

Он кивает.

– Значит, для меня это и есть твое имя. Это тот человек, которого я знаю, и тот, в кого я влюбилась.

Он ласкает мое лицо, его ладонь теплая и любящая на моей побитой щеке. Он наклоняется, чтобы запечатлеть нежный поцелуй на моих губах, но когда он отстраняется, его глаза полны голода. Его рука скользит к моему затылку, пальцы впиваются в волосы, собственнически сжимая их, прежде чем он впивается в мой рот своим. У меня нет шанса не поддаться, я стону ему в губы, желая почувствовать его вкус целиком, пока его язык сметает все мои защиты. Мои руки сражаются с путами, желая оказаться на его теле, на его груди. Он пытается прервать поцелуй, но возвращается снова и снова, пока, наконец, не прижимается своим лбом к моему.

– Я не знаю, что ты со мной сделала, Хейли Сент-Патрик. Ты вырезана в моем сердце. Им придется вырвать его из моей гребаной груди, чтобы заставить меня забыть тебя, и даже тогда ты, вероятно, останешься в моей крови. Я не смогу от тебя отдалиться, как бы сильно ни старался. – Его лоб упирается в мой, глаза закрыты, рука крепко держит мои волосы. – Я не могу отдалиться от тебя. Как бы сильно ни старался. – Пауза. – Это хорошо, что ты избавишься от меня. Это к лучшему.

Я тянусь лицом к нему, мягко целуя его.

– Не говори так. Я не смогу жить без тебя, Прист.

– Но ты не можешь жить и в клетке. А золотая клетка – это лучшее, что я могу предложить. – Он опускается на одно колено, запуская и вторую руку в мои волосы. Я чувствую его борьбу с самим собой, чтобы не подавить меня силой. – Я бы сказал, что люблю тебя, Хейли, но то, что я чувствую, гораздо сложнее этого. Это уходит глубже, так глубоко, что становится страшно, потому что я не вижу дна. Все, что я знаю, – нет ничего, чего бы я не сделал, чтобы удержать тебя при себе. А ты заслуживаешь лучшего, чем пожизненный срок с монстром. – Он сжимает челюсть, словно борется с собой. – Будет лучше, если они меня уберут.

– Нет, – вскрикиваю я. – Ты не сдашься им, слышишь меня?

– Хейли...

– Я не позволю этому случиться. Я сама встану под пули, если придется.

Он отстраняется, и его глаза тяжело поднимаются на меня. В них боль смешивается с яростью.

– Ты не вынесешь того уровня одержимости, который мне необходим, Хейли. Разве ты не видишь? Нет ничего, что могло бы заставить меня остыть к тебе. Большинство мужчин проводят черту на предательстве, мнимом или реальном. Я думал, что тоже смогу. Я, блядь, даже пытался, но это просто не работает. Я никогда не перестану желать тебя, нуждаться в тебе и... – он делает паузу, и когда слова слетают с его губ, это звучит как самая сладкая мука, – любить тебя. Каждый раз, когда я думаю, что ты можешь захотеть другого мужчину, я просто удваиваю наказание и контроль, и к чему это нас привело? Посмотри, где мы сейчас. Посмотри на себя, привязанную к стулу на чердаке. Даже я понимаю, что мы не можем так продолжать, это в итоге разрушит тебя, и этот чертов палач – я.

Мой подбородок дрожит от слез, которые я из последних сил пытаюсь сдержать.

– Я не позволю им убить тебя. Я умру прежде, чем это случится.

– Ты говоришь так сейчас. – Он поднимается на ноги, становясь все выше и мрачнее с каждым дюймом, пока не выпрямляется во весь рост. – Но ты не чувствуешь этого по-настоящему.

– Почему ты так говоришь? – кричу я.

– Ты не можешь выносить неволи рядом со мной даже в огромной роскоши. Но ты бы умерла за меня? – Он качает головой, отходя в сторону. – Не пойми меня неправильно, я все понимаю. И я согласен с тобой в том, что ты должна быть свободна.

Он останавливается как раз перед тем, как темнота в дальнем углу чердака готова его поглотить. Его рука исчезает в сумраке, и оттуда доносится болезненный скулеж. Я вздрагиваю, но шок и любопытство заставляют меня податься вперед.

– Что это, черт возьми, было?

Хитрая ухмылка расплывается на прекрасных губах Приста, но в его глазах даже в полумраке застыла боль. Что бы он ни делал, он пытается что-то доказать. Мускулы на его руке напрягаются, вызывая еще один приглушенный стон. Там кто-то есть, напуганный и страдающий, словно Прист специально давит на рану.

– Я приготовил для тебя подарок, – говорит он. – Потом передумал, решив, что это только оттолкнет тебя. Но теперь ты должна это увидеть. Ты должна раз и навсегда понять, что это не прекратится.

Шуршащий звук подсказывает мне, что он тащит что-то вперед. Или, как выясняется, кого-то. В полосу лунного света попадает мужское тело: копна взъерошенных грязных светлых волос и груда загорелых мускулов. Его торс обнажен и перепачкан кровью, я отчетливо вижу это, когда Прист швыряет его на пол. Мужчина ударяется о доски с глухим стуком, как мешок с картошкой, но Прист не оставляет его там надолго. Он наклоняется и вздергивает его за волосы, открывая лицо.

Я узнаю его мгновенно, несмотря на плотный кляп из веревки или мешковины, в который он вцепился зубами.

– Роуэн? Какого хрена?

Я пытаюсь вскочить со стула, совсем забыв о путах, и падаю обратно.

Роуэн «Монстр» Шеффилд в ужасе смотрит на меня, стоя на коленях, пока Прист снова тянется в темноту. Он достает что-то, что издает сухой металлический звук, и, когда он подносит это ближе, я вижу, что это нож. Тонкие венки лопаются в широко распахнутых белках глаз Роуэна, когда Прист приставляет лезвие к его горлу; его взгляд теперь холодный, убийственный, прикованный к моему. Он наклоняется, чтобы оказаться лицом к лицу с Роуэном, и они оба смотрят на меня.

– Ты когда-то говорил мне, что я притащу к тебе Хейли на четвереньках и на поводке, – напоминает он ему тоном палача. – Затем, на вечеринке у Белль Фонтейн, я пообещал, что однажды перережу тебе глотку прямо у нее на глазах. Что я поднесу ей твою жизнь на гребаном золотом блюде.

Роуэн сопротивляется, и я понимаю, что его руки тоже связаны за спиной. Прист надавливает на что-то на его затылке, возможно, на рану, вырывая у него вой, приглушенный плотным кляпом.

– Я содрал кожу с Бобби Сент-Патрика на твоих глазах, маленькая кошечка, помнишь? – говорит Прист, и голос его звучит совершенно дьявольски. – Я убил троих во дворце Лавлесса только потому, что они посмели хреново о тебе подумать, не говоря уже о том, чтобы коснуться тебя. А теперь я собираюсь перерезать горло Роуэну Шеффилду за то, что он строил заговоры против тебя, за то, что называл тебя шлюхой и презирал. Только один человек может спасти его жизнь – ты. Скажи мне оставить его в живых, и я это сделаю. Раз его жизнь зависит от твоего решения, я уверен, его мнение о тебе и твоем месте по сравнению с его собственным значительно изменилось. Не так ли, Роуэн?

Тот скулит, как напуганный мальчишка, и лихорадочно кивает.

– Стой, пожалуйста, – кричу я. – Я не хочу, чтобы ты убивал его. – Я качаю головой. – Пожалуйста, хватит смертей. – Мне стало пугающе привычно сосуществовать с этим, но у нас с Пристом не будет шанса на совместную жизнь, если люди вокруг не перестанут умирать. – Мы не сделаем ничего лучше, если продолжим убивать.

– Хорошо. Я все равно хотел, чтобы мои люди пустили его по рукам в трущобах, прежде чем я отправлю его обратно к папочке. – С этими словами он поднимает Роуэна с неестественной легкостью. Мои глаза следят за потеками крови, я осознаю, что он находится под воздействием ее запаха.

Он утаскивает Роуэна обратно в темноту, словно в сцене из фильма ужасов. Я выкрикиваю его имя, вглядываясь в сумрак, просто чтобы сохранить хоть какую-то нить контакта. На мгновение я убеждена, что тьма поглотила его целиком, но затем скрипит дверь. Закрывается. Тишина. Я не двигаюсь. Я не свожу глаз с дальнего конца чердака и жду. Наконец он появляется снова.

– Шеффилду повезло на этот раз, маленькая кошечка, – говорит он. – Но его удача закончится, как только он воссоединится с отцом. У Зейна свои планы на них обоих – личные счеты.

– Значит, это больше не в нашей власти, – говорю я, наблюдая, как он подходит ближе, его пиджак расстегнут, римский воротник все еще на месте. Он поднимает руку, чтобы снять его.

– Не надо, – говорю я. Я жажду этого дикого, прекрасного создания, и мысль о том, что я могу вскоре его потерять, пробуждает во мне что-то звериное. То, о чем он просил меня раньше, открыло дверь, которая больше не закроется.

Он выжидает, позволяя мне насладиться зрелищем. Боже, как же я хочу провести языком по кресту, вытатуированному у него на груди.

– Мне нравится, когда ты делаешь то, что я велю, – признаюсь я, и в моем голосе сквозит похоть. Мои руки дергаются в путах. – Ты будешь исполнять все мои приказы?

– Буду, – клянется он. И в его голосе, и в глазах читается страстное желание, и на этот раз он не пытается его сдерживать.

– Тогда развяжи меня.

Он заходит за стул, чертовски не торопясь. Я чувствую, как он опускается на колени, его руки замирают на веревках, но он пока не начинает их распутывать.

– Есть еще кое-что, что я должен тебе сказать, Хейли.