Текст книги "Нездоровая одержимость (ЛП)"

Автор книги: Ана К. Блэклейс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Глава 2

Наши дни

Я с размаху ударяю ладонями по двойным дверям, ведущим в то, что раньше было тренировочным залом Бобби, а теперь стало главным залом собраний Приста. Чтобы толкнуть тяжелое темное лакированное дерево, мне приходится налечь на него всем весом. К тому моменту, когда я замираю, глядя в обтянутую черным спину Приста, я тяжело дышу, но при этом я зла как черт, и это благословение – учитывая, что я до сих пор превращаюсь в лужицу заикающегося идиотизма всякий раз, когда он на меня смотрит.

– Ты не можешь этого делать, ты просто не имеешь права, – выдавливаю я дрожащим голосом.

Люди, окружавшие Приста, отступают в стороны, открывая то, над чем они работали: голографическое изображение особняка и прилегающей территории, парящее над его столом. Сеть красных точек и лазерных маршрутов, опутавшая модель, служит жестоким напоминанием о немыслимом уровне безопасности, который он установил, напоминая мне, что выхода нет. «Такое чувство, будто у каждого гребаного бутона в розарии есть глаза и уши», – сказала сегодня Кира, стряхивая дождь с зонтика на лоджии. Заметив двух Клириков, следовавших за мной тенью за колоннами вестибюля, она проглотила все остальное, что хотела сказать, прежде чем мы поднялись на второй этаж, куда сейчас перевозят всю «Gekko». Оборудование и мебель все еще заносят, пока я стою здесь вне себя от ярости.

– Мисс Сент-Патрик, – приветствуют меня остальные Клирики, склоняя головы, в то время как Прист смотрит на меня нечитаемым взглядом своих рысьих глаз. Это режет так глубоко, чертовски глубоко, глубже, чем я готова признать.

В голове я прокручиваю ту ночь, когда он сказал, что он – моя тюрьма. С тех пор я держу оборону, заставляя себя ненавидеть его. А внутри – хочу умолять о его цепях.

– Ты не можешь запереть меня в этом доме, как это делал он, – выплевываю я.

Я вспоминаю искореженные тела моих бывших охранников, сваленные в кучу у подножия служебной лестницы, чтобы подпитать свою неприязнь к Присту Уорду. Эти воспоминания до сих пор преследуют меня в кошмарах, и в каждом из них я смотрю на них сверху вниз, держа за руку их убийцу. Человека, который оставил их детей сиротами и ничуть не менее виновен только из-за того, что обеспечивает их всех финансово.

Убийца, который прямо сейчас смотрит мне в глаза. Холодный, собранный и чертовски соблазнительный в этом черном клирическом костюме с разрезами по бокам, похожими на жабры, которые напоминают всем, какой он акула.

– Как долго ты собираешься это продолжать? – требую я, выдерживая его взгляд и надеясь найти хоть трещину в его гранитной маске. – Как долго ты собираешься держать меня под замком?

– Под замком? Это палаццо¹. – Его глубокий голос плывет по комнате, лаская мои чувства, словно тень греха. – В твоем распоряжении целые владения, занимающие несколько городских кварталов.

– Я все равно на гребаном поводке.

Его глаза сужаются в щелки.

– Пока нет. Но если бы мне пришлось посадить тебя на него ради твоей безопасности, я бы это сделал.

– Ради моей безопасности, – я подхожу ближе. – Это не безопасность, Прист, это – плен.

– Ты живешь как принцесса, – парирует он.

Я тычу в него пальцем.

– Я вижу, что ты пытаешься сделать. Не надо.

– Но можешь ли ты с этим спорить? – Он жестом указывает на окна. – Ты живешь в особняке с роскошными частными садами в самом эксклюзивном пригороде города. Ты владеешь одной из престижнейших анимационных студий мира, которую перевезли сюда целиком ради твоего удобства. Каждая компания твоего отчима теперь под твоим контролем, и в твоем распоряжении целые команды экспертов. – Его голос становится шелковистым, с ноткой лукавства. – У тебя самая шикарная жизнь. Ты окутана абсолютной роскошью.

– Я живу в цепях! – чеканю я. – И пошел ты к черту за то, что выставляешь меня избалованной девчонкой.

Чем ближе я подхожу, тем дальше отодвигаются остальные Клирики, доставая устройства, чтобы занять себя делом. Они никогда не осмеливаются вмешиваться в то, что происходит между Пристом и мной.

– Почему ты вообще до сих пор здесь, защищаешь меня? – спорю я. – Бобби заперт в подвале, его союзники устранены.

– Все, кроме Роуэна Шеффилда.

Я прищуриваюсь.

– Даже если он все еще на свободе, он вряд ли сможет снова обстрелять наши окна в ближайшее время. Орден висит у него на хвосте.

– Не думаю, что он действовал в одиночку или по собственной воле. Мне нужно во всем убедиться, прежде чем я поставлю галочку о завершении миссии. Все, что у нас есть о его местонахождении, – лишь предположения, а нам нужны твердые факты.

Я скрещиваю руки на груди.

– Ни он, ни его союзники не посмеют прийти за мной после всего случившегося. К тому же ты сам сказал – стрельба была не из-за меня. Кто-то метил в тебя. Посылал тебе сообщение.

– Кто-то, кто все еще на свободе, – произносит он спокойно, но непреклонно. – Протокол требует, чтобы ты оставалась внутри, под моим постоянным наблюдением.

– Это смешно. Я просто человек, а не ядерный объект. Это перебор.

Прист приближается – медленно, методично. Мне следовало бы отступить, восстановить безопасную дистанцию между нами, но я жду, когда он подойдет достаточно близко, чтобы я могла впитывать его присутствие. Как бы яростно я ни боролась с собой, я все равно жажду его аромата тайны, опасности и призрачных историй октябрьскими ночами.

– Ты не ошибаешься. Это было перебором с того самого момента, как меня назначили на эту миссию. Мы уже задавались этим вопросом: зачем Ордену активировать Клирика высшего ранга, чтобы охранять обычную девушку, словно она – боеголовка? У меня до сих пор нет ответа, но есть способ его разузнать.

Я сглатываю на этом слове – «обычная». У меня никогда не было с ним проблем, пока оно не вылетело из его уст. Будь проклято мое глупое сердце за желание быть для него особенной.

Я стискиваю зубы.

– Но если стрельба не имела ко мне отношения...

– Она имела отношение к тому, что я защищаю тебя. К твоей истинной личности. Мы не можем позволить себе небрежность, Хейли. Мы должны выяснить, почему ты так важна для Ордена.

Я погружаюсь в его упоительно-клаустрофобное присутствие, ненавидя себя за то, как я падка на его гипнотическое внимание.

– Ладно, и как мы это сделаем?

– У нас есть две зацепки. Два человека знают ответ. Я собирался поговорить с одним из них сегодня, но раз уж ты здесь и жалуешься на заточение, думаю, тебе стоит пойти со мной. Возможно, с твоей помощью разговор не придется делать... жестоким.

Я склоняю голову набок.

– Ты пытаешься склонить меня к соучастию?

– Я всегда мог бы тебя принудить.

– Нет нужды. Соблазн работает. Мне нужно выбраться отсюда, я задыхаюсь.

– Возможно, ты передумаешь, когда услышишь, к кому мы едем.

Он подает знак остальным Клирикам уйти, и они быстро выметаются. Двери с глухим стуком захлопываются, и наконец-то мы с Пристом остаемся наедине впервые за несколько недель. В прошлый раз он сказал, что я никогда от него не освобожусь. Мне, наверное, стоит самой себя выпороть, как это делал он, за то, как сильно я жажду услышать эти слова снова. Дистанция, которую он держал с тех пор, медленно убивала меня, заставляя беситься и чувствовать себя чертовски неуверенно.

Логика его отстранения проста: я предала его самым ужасным образом после того, как он позволил мне увидеть его в момент наивысшей уязвимости. Я воспользовалась моментом, когда застала его за самобичеванием, чтобы втереться к нему в доверие, заставив его нарушить обет безбрачия и все остальное, в чем он клялся. Я использовала его для своего удовольствия и позволила ему использовать меня для своего прямо под крестом, символизирующим его касту. По сути, он отказался от всего, во что верил, ради меня.

Затем я сбежала от него прямо в объятия врага. Конечно, он все это время был на шаг впереди, в итоге оказался хозяином положения и обернул все в свою пользу, но это не меняет того, что я сделала и что это значит для него. В глубине души он, должно быть, ненавидит меня, но он слишком сдержан, чтобы это показать.

– Это твоя мать, – произносит он, и мои глаза округляются. На секунду я действительно подумываю отказаться, но нет.

– Да, ладно, я все равно еду.

Он приподнимает бровь.

– Любопытно посмотреть, как она справляется?

Моя верхняя губа кривится.

– Я почти уверена, что при помощи нескольких бутылок премиального шампанского, – сухо отвечаю я. – В любом случае, зачем именно мы к ней едем? Что мы пытаемся из нее вытянуть?

– Неужели сама не догадываешься?

Он отворачивается и неспешно идет к массивному столу, над которым парила голограмма особняка и садов, когда я вошла. Он проводит пальцем по поверхности, и проекция появляется вновь.

То, как он управляется с техникой, ошеломляет и пугает. От этого место кажется населенным призраками, чьи глаза следят из каждого угла, несмотря на неестественную тишину. Теперь я понимаю, почему здесь все кажется таким зловещим. Это не тишина – это подслушивание, мониторинг. У Приста Уорда везде есть глаза и уши.

Но вся власть Приста зиждется на его тайнах, и эти тайны дышат мне в затылок, словно злобные призраки, каждый раз, когда мы рядом.

Неделями моя кожа покрывалась мурашками от чувства, что он постоянно за мной наблюдает. Я чувствовала его присутствие поздно ночью, сидящим в темном углу моей комнаты. Я желала, чтобы он был там, чтобы он вторгся в мое пространство – тогда мне не пришлось бы бороться со своей совестью из-за влечения к человеку, который убил моих охранников, оставив их жен вдовами, а детей сиротами. Даже если они намеревались, по сути, продать меня в Латинскую Америку, когда все закончится, как объяснил Прист, это все равно было жуткое преступление, и я не могу просто закрыть на это глаза.

Я выгибаю бровь.

– Ты сказал, что если я буду рядом, разговор не обязательно станет жестоким. Ты планировал жестко выбивать из нее информацию?

– Я всегда делаю то, что необходимо. Мне бы хотелось, чтобы на этот раз в этом не было нужды. Твоя мать обращалась с тобой как с мусором, но ты рисковала жизнью, чтобы спасти ее. – Он пригвождает меня к месту своим рысьим взглядом. – Тебе не плевать на то, что с ней будет, так что...

Я нервно тру кроссовкой по полированному полу. Должно быть, я выгляжу как школьница в этих полосатых гольфах выше колена, теннисной юбке и топе с надписью «Anime Boss». Я даже завязала два хвостика – весь наряд выдержан в стиле старшеклассницы из аниме, который я раньше обожала, но сейчас начинаю чувствовать себя не в своей тарелке.

Я больше не учусь в школе. Мне за двадцать, пусть я и выгляжу моложе. Извращенцы, для которых я раньше создавала онлайн-контент, сошли бы с ума от такого образа, но под отстраненным, острым как бритва взглядом Приста я начинаю чувствовать себя глупо.

Он обходит стол и прислоняется к нему, скрестив ноги в лодыжках и руки на широкой груди; голографическое изображение особняка медленно вращается за его спиной. Мое горло сжимается, когда я вижу, как клирическая форма натягивается на этих мощных руках.

– Если мы хотим докопаться до сути, твоя мать – наша главная зацепка.

Я качаю головой. Это кажется таким надуманным.

– То есть ты, по сути, подозреваешь, что Ирма переспала с кем-то из членов Ордена.

Я смеюсь, но Прист просто выжидает.

– Черт, ты серьезно. – Мне трудно даже допустить такую возможность. Вся моя жизнь строилась на уверенности в том, что я – плод случайной связи с каким-то известным торчком.

Я подхожу ближе к Присту, хватаюсь за первый попавшийся стул и плюхаюсь в него.

– Это безумие, – говорю я. – Я имею в виду, член Ордена приглядывал бы за мной, даже если бы никто об этом не знал. Они бы не позволили моему контенту с «Hentai Hellcat» зайти так далеко.

– Может, они узнали поздно. Прямо перед тем, как поручить это дело мне. Может быть, через «Hentai Hellcat» они на это и вышли.

И когда они наконец привлекли Клирика к работе, они выбрали самое тяжелое орудие.

– Если рассуждать так... Погоди. Если бы ты нашел потерянную дочь Ордена, это дало бы тебе невероятный рычаг давления на них. Власть. Ты мог бы... – в моей груди расцветает надежда, когда я представляю это, – ты мог бы выторговать свою свободу.

Он наклоняется, хватаясь за края стула по бокам от меня. Зажимая меня между своих рук. Я перестаю дышать, стараясь контролировать лицо, чтобы не выглядеть возбужденной. Будь проклят этот мерзавец за то, что он так неотразим, будь проклят его аромат октябрьских сказок на ночь. Впервые с нашей ссоры нить, связывающая меня с безымянной глубиной в его глазах, вспыхивает вновь.

– Зачем думать о власти, которую мог бы получить я, если ты можешь подумать о своей? – произносит он голосом, похожим на отравленный мед. – Что, если ты дочь члена Триумвирата?

Мои брови взлетают вверх.

– Ни много ни мало Триумвирата? Не слишком ли амбициозно?

– Только Триумвират может отправить Старшего брата на задание. Это не просто какое-то странное объяснение, на самом деле оно наиболее вероятное.

Его взгляд опускается на мой рот, и этого достаточно, чтобы кровь забурлила в жилах.

Твою мать. Он неделями не опускал взгляда ниже моих глаз.

– Не может быть, – шепчу я. – До Бобби моя мама была фанаткой. Если бы был хоть малейший шанс, что она забеременела от кого-то подобного, она бы сорвала на этом огромный куш.

– Мы все еще изучаем эту возможность.

– А как насчет Мариуса Лавлесса? – выдвигаю я предложение. – Разве не он поручил тебе это задание? Может, нам стоит начать с него?

Его взгляд медленно поднимается к моему, и я не могу удержаться от того, чтобы не искать в нем и следа тоски.

Он выдерживает мой взгляд секунды, которые кажутся минутами, и в моей груди начинает расцветать надежда. Боже, как больно знать, что когда-то он желал меня вопреки всякому смыслу и логике. Он ласкал меня, пока мои запястья были пристегнуты наручниками к изголовью кровати, прямо под крестом, олицетворяющим Отцов Кузницы. Он доставлял мне удовольствие с животной страстью, пачкая мое тело кровью со своих рук, а я упивалась этим, как порочный маленький суккуб.

Но я не знаю, значу ли я для него хоть что-то теперь. Может, он полностью перегорел, и теперь все это лишь вопрос власти и наказания.

Я вскидываю подбородок, сжимая кулаки. Что бы ни случилось, я не могу показать ему, как сильно он до сих пор на меня влияет.

– В зависимости от того, что мы вытянем из твоей матери, он станет нашей следующей остановкой, – заверяет он меня так, будто у него уже все распланировано.

Словно он уже на три хода впереди всех остальных – так, как это было с самого начала и до того момента, когда он загнал Бобби в ловушку.

Глава 3

Вот уж ирония. Свой первый глоток свободы за последние недели я получаю по пути к матери, в пятизвездочный отель, где она отсиживается с тех пор, как Прист спас ее от громил Бобби.

Это место – райский курорт с бассейнами разных размеров, извивающимися между колонн, барами, ресторанами и сценами, где проходят всевозможные представления. Снаружи, может, и середина осени, но здесь – гребаные Гавайи.

Мы находим маму в баре у бассейна; с бокалом игристого в руке она наблюдает за двумя танцорами в кожаных штанах, развлекающими дам. Я глубоко вздыхаю, цепляясь за свое дзен-состояние. Это будет нелегко.

Прист взмахивает рукой, и мгновение спустя сотрудники отеля направляются к маме, встают по бокам и что-то шепчут ей на ухо. Пока они говорят, ее глаза находят нас, и я инстинктивно выпрямляюсь.

В последний раз я видела ее на экране, когда она, пошатываясь, уходила со склада, где ее держали люди Бобби. Сейчас она выглядит так, будто этого никогда не было.

– Травматичное событие, ага, как же, – шиплю я сквозь зубы.

Прист откашливается, словно отчитывая меня за мой язык.

– Я имею в виду, посмотри на нее, – объясняю я. – Наслаждается жизнью, пуская слюни на парней вдвое моложе нее, после того как десятилетиями твердила зрелым мужчинам, что предпочитает их, потому что они такие мудрые и интересные. – Если бы вы поискали в словаре «охотницу за наживой», фотография моей матери красовалась бы прямо рядом с этим определением.

Она хватает новый бокал игристого с подноса официанта и поднимается со стула у бассейна. Она выходит из воды, и персонал накидывает халат ей на плечи, подставляя тапочки. Она обувается и направляется к нам, на удивление твердо для такого времени суток.

В то время как большинство моих подруг, включая Белль, – вылитые матери, у нас с мамой мало общего. Конечно, сразу видно, что мы родственницы, но она сделала кучу пластических операций, и из-за накачанных губ ее первоначальные черты почти не узнать. Она красива той вычурной красотой для «Инстаграма», выглядит как минимум на десять лет моложе своего возраста и смотрит на Приста так, что у меня шерсть на загривке встает дыбом.

Я вполне понимаю, какой эффект он производит, но все же. То, как она сосредотачивает на нем свое внимание, выглядит откровенно похотливо и окончательно доказывает, что наши отношения матери и дочери не подлежат восстановлению.

– Хейли, мистер Уорд, – приветствует она. – Какой сюрприз. Чему обязана удовольствием?

– Откуда она знает твое имя? – моя первая, пускай и бесцветная, реакция.

Мама останавливается перед нами, встречаясь со мной взглядом.

– Он заботился обо мне, разумеется, – отвечает она за него. – Кто, по-твоему, поселил меня в этот чудесный отель?

– Заботился о тебе, – повторяю я. – А я-то думала, что Старший брат будет слишком занят для такого. – Я поворачиваюсь к нему, но выражение его лица нечитаемо.

– Пойдемте поговорим в приватной обстановке, – монотонно произносит он.

– Мы всегда можем подняться в мой люкс, – отвечает она, косясь на него. – Горничные уже были там утром, нам никто не помешает.

Он кивает, и она широко улыбается, словно это победа.

Я не могу не заметить, что она гораздо больше сосредоточена на нем, чем на мне. То есть, конечно, этот мужчина – магнит для внимания, заставляющий оборачиваться всех, мимо кого мы проходим по террасам, вестибюлям и коридорам, но все же я ее дочь, и она не видела меня толком несколько лет.

Еще одно доказательство того, что моя мать – патологическая нарциссистка. Я всегда это подозревала, так что это не бьет так уж сильно, но бесит просто запредельно. То, что она зациклена на Присте, полностью игнорируя меня, ничуть не улучшает ситуацию.

Это один из тех редких случаев, когда Прист не в форме, и это сущая пытка – не пялиться на него в этой белой рубашке, облегающей его массивное, покрытое татуировками тело. Ни один из его шрамов не виден, что странным образом успокаивает, ведь это значит, что я по-прежнему единственная женщина, посвященная в эту сторону его жизни.

Он не просто выглядит стильно. Он выглядит опасным. У него лицо модели, тело бога и резкое золото в глазах, способное внушить страх матерому убийце. Но самое притягательное в нем – это качество за пределами внешности. То самое, что разглядел Орден, когда вербовал его, и что заставляет мою мать вести себя как глупая девчонка. Некое неуловимое, неоспоримое «нечто».

Она предлагает ему сесть рядом с ней за круглый стол на ее частной террасе. Отсюда открывается вид на ухоженные сады комплекса вплоть до поля для гольфа. Официант с белой льняной салфеткой на предплечье подает нам напитки. Я сажусь рядом с Пристом, не дожидаясь приглашения, настраиваясь на тяжелый разговор с матерью, когда замечаю мужчину, пересекающего лужайку между террасой мамы и террасой соседнего люкса. Эта сторона отеля построена в форме широкого полумесяца; у каждого люкса свой садик и приличное расстояние между ними, но приватности на удивление мало, что на руку маминому эксгибиционизму. Скорее всего, именно так этот человек нас и увидел. Что касается Ирмы, она, похоже, его знает. В нем есть что-то жуткое, даже отталкивающее.

Чем ближе он подходит, тем яснее становится причина этой жути. У мужчины нет ресниц, нет волос на голове, кожа странно бледная, а темные глаза смотрят не мигая. Он выглядит как психопат по любым меркам, но к психопатам мне не привыкать. Я натерпелась от них достаточно с тех пор, как создала «Hentai Hellcat», но никогда еще не видела их одетыми как гребаные средневековые аббаты. На нем черная сутана в ватиканском стиле, а его римский воротничок – глубокого пурпурного цвета.

– Отец, – приветствует его Прист.

– Старший брат, – произносит мужчина, его лишенный волос лоб хмурится в суровом выражении. Держа руки в рукавах друг друга, он останавливается у стула и смотрит на него с безмолвным требованием, чтобы кто-то – вероятно, Прист – отодвинул его для него.

Но Прист не спешит, что я расцениваю как тихое неповиновение, позволяя молодому официанту выполнить эту обязанность. Когда отец наконец садится, мама неловко ерзает. По какой-то загадочной причине она, может, и привыкла к его присутствию, но оно ей явно не по душе.

Отвернувшись вполоборота от старшего мужчины, она закидывает ногу на ногу, позволяя халату соскользнуть с бедра так, чтобы это видел только Прист. Мои челюсти сжимаются. Ирма, может, и переборщила с пластикой на лице, перекачав щеки и губы так, что даже говорить ей трудно, но за своим телом она всегда следила безупречно. Многие мужчины предпочли бы ее мне, и я знаю, что это приводит ее в восторг.

Я просто надеюсь, что Прист не из их числа. В конце концов, я была первой женщиной, которая заставила его жаждать секса, хотя многие до Ирмы пытались это сделать. Конечно, у него и раньше были женщины, но всегда ради миссии и никогда из-за потери контроля.

С другой стороны, он ни разу не терял контроля со мной с той ночи, когда я его предала. Все изменилось, когда я бросилась навстречу Бобби, чтобы спасти свою мать-нарциссистку, движимая непонятным инстинктом, который вспыхнул, как оголенный провод. Я понимаю, почему он потерял интерес, но это все равно меня задевает.

Это правда: я подпитывала собственный гнев против него, чтобы не погрязнуть в страданиях. Мой разум продолжает ходить кругами вокруг того, как он убил моих охранников, и слов Бобби.

Будет. Только. Хуже.

Его слова возвращаются ко мне каждую божью ночь. Мороз по коже от мысли, что Прист, мужчина, в которого я влюбилась без памяти, способен на еще более жуткие вещи, чем те, что я уже видела. Сопротивление ему – это вопрос морали. И прямо сейчас, когда моя мать бесстыдно демонстрирует ему свои ноги, кажется, что морали у меня нет вовсе.

Я жду, когда Прист растопит лед и прервет это напряжение, но он просто сидит, совершенно не смущаясь тишины и позволяя ей висеть в воздухе, пытая нас. Я уже готова сорваться, когда мама делает это первой, стреляя в меня взглядом.

– Мне было интересно, когда я снова тебя увижу, – ядовито произносит она. – Я пролежала в больнице целую неделю после того, как мистер Уорд спас меня с того склада, а ты не соизволила навестить меня ни разу.

Конечно, она подставит меня под удар, просто чтобы сдвинуть дело с мертвой точки.

– Вижу, ты совсем не изменилась, мам. По-прежнему превращаешь любое общение в повод для чувства вины.

Она приподнимает идеально подведенную бровь.

– Ты и виновата, Хейли. Твоя мать была в больнице с тяжелым тревожным расстройством. Бандиты взяли меня в заложницы и угрожали отрезать мне кончики пальцев. Они по нескольку дней держали это над моей головой, смеясь и глядя, как я дрожу, словно агнец на заклании.

Я закатываю глаза. Позвольте моей матери играть роль жертвы как никому другому. Драма, которую она выжимает из своих неприятностей, – это просто новый уровень.

Она наклоняется вперед, намереваясь окончательно меня прижать.

– Из уважения к присутствующему здесь отцу я не стану рассказывать тебе о вещах, которые они грозились засунуть мне в задницу.

– Не помешало бы немного благодарности, – перебивает ее Прист. – Хейли – единственная причина, по которой вы сейчас живы.

Ирма вздергивает подбородок в его сторону. Она дожидается, пока официант поставит перед ней бокал «Апероль Шприц», прежде чем заговорить.

– А я-то думала, что должна благодарить за это вас, мистер Уорд. Ведь это вы отправили своих людей меня спасать.

– Старший брат, – холодно поправляет Прист, словно представляется впервые. – И это вмешательство не состоялось бы, если бы не Хейли.

– Вот как. – Она поворачивается к пожилому клирику. – Похоже, ваш лучший солдат проникся некой лояльностью к моей дочери. Это обычное дело для мужчин его ранга, Отец Кузницы?

Я медленно поворачиваю голову к мужчине, видя его в совершенно новом свете.

Отец Кузницы. Это заставляет взглянуть на почтительность и непокорность Приста под совершенно иным углом.

Священнослужитель игнорирует вопрос Ирмы. Он сохраняет такую неподвижность, что становится страшно; эти лишенные ресниц глаза придают ему застывшее спокойствие аллигатора. Единственная причина, по которой я не сжимаюсь в комок, – это мой отказ пасовать перед матерью. Особенно сейчас, когда я киплю от негодования из-за того, как легко она готова перешагнуть через меня, лишь бы впечатлить мужика.

Я продолжаю разглядывать Отца Кузницы, словно образец в банке, пока он не сводит внимания с Приста. Что-то подсказывает мне: он пытается запугать Старшего брата одним своим присутствием.

– Это неважно, – говорит Ирма, поднимая свой бокал «Апероля». – Но вы могли бы сказать девушке, что спасли ее ради нее самой, мистер Уорд, просто чтобы сделать ее счастливой. Некоторые сочтут это элементарным социальным навыком, особенно когда вам что-то нужно от упомянутой девушки.

– Он священнослужитель, – говорю я прежде, чем Прист успевает ответить. – Делать девиц счастливыми – не его работа. А ты уже взрослая женщина.

Это стирает улыбку с лица мамы.

– Боюсь, мне придется лишить вас утешения белой ложью, – поддерживает меня Прист.

Я прикусываю щеку изнутри, чтобы не заулыбаться. Выражение лица мамы приносит мне удовлетворение, но вскоре начинает подкрадываться чувство вины. Мне не следовало бы так поступать с ней, по крайней мере, не с таким злорадством.

– Ладно, тогда сразу к делу, – говорит она. – Зачем вы здесь? Чего вы хотите?

Вопрос на миллион долларов.

Учитывая, как обстоят дела между мной и Пристом, у нас не было возможности это отрепетировать. Он знает, что мы с мамой никогда толком не говорили о моем отце и что она пресекала любые мои вопросы, стоило мне копнуть слишком глубоко. В последний раз, когда я спросила, она ударила меня по лицу. Мне было тринадцать. Я больше не пыталась.

И хотя я почти уверена, что сейчас она не рискнет меня ударить на глазах у моего телохранителя и высокопоставленного клирика, ее взгляд с каждой секундой становится все холоднее. Проявляется истинная Ирма Брейкуотер. Я заставляю себя перестать заламывать пальцы на коленях, но для этого мне приходится напрячься, как тетива перед рывком.

Я расправляю плечи.

– Мне нужно знать, кто мой отец.

В ушах гудит от последовавшей тишины. Я концентрируюсь на пульсе, стараясь сохранять нейтральное выражение лица. Взгляд матери становится еще ледянее, постепенно превращаясь в тот самый, которым она одарила меня, когда я рассказала ей о прикосновениях Бобби. В груди тяжесть, как от валуна, но я заставляю себя выдерживать ее взгляд. Я поклялась себе, что больше никогда не позволю ей издеваться надо мной.

– Ты бросила меня на произвол судьбы после того, как кучка бандитов грозилась меня искалечить, – упрекает она сквозь стиснутые губы. – И когда ты наконец соизволила прийти, ты спрашиваешь об этом?

– Я считаю, что четкий ответ давно назрел, – произносит Прист.

Это немного снимает напряжение в моих плечах, и я чувствую, как они слегка расслабляются, но тяжесть этого холодного взгляда не становится легче.

– Прежде всего, это решать не вам, клирик Уорд, – колко отвечает мама. – Я сама решаю, когда буду готова ворошить это.

– И почему эта привилегия перевешивает право вашей дочери знать правду? – парирует Прист, и его голос звучит как бархатная ловушка. Он не придвинулся ближе, но его присутствие кажется масштабнее, теплее, оно словно окутывает меня защитным крылом.

– Дело не в привилегиях. Дело в болезненных воспоминаниях. – Мама прикладывает руку к груди, и ее голос становится жалобным. – Тогда я была другим человеком. Я прошла через множество травм и унижений, и да, я совершала ошибки. – Она качает головой, затем смотрит вниз, будто вот-вот расплачется. – Когда я забеременела Хейли, я не была готова. Я была слишком молода, мне едва исполнилось двадцать. Я имею в виду, посмотри на себя... – Она машет рукой в мою сторону. – Когда я была в твоем возрасте, у меня уже был двухлетний ребенок. – Затем Присту: – Но если вы настаиваете, чтобы я рассказала о своем прошлом, приготовьтесь к истории, в которой нет ничего, кроме страданий.

Прист удобнее устраивается на стуле, скрестив руки на груди.

– Просто не забудьте включить туда и страдания Хейли тоже.

Мама замирает, будто он только что отвесил ей пощечину. Отец Кузницы не ведет ни единым мускулом, явно привыкший к непримиримости Приста.

– Если вы хотите услышать мою историю, Старший брат, вы могли бы проявить ко мне хоть каплю сочувствия. – Голос Ирмы смягчается, в нем звучат нотки жертвенности, но это не сбивает Приста с курса.

– Такое же сочувствие, какое вы проявили к собственному ребенку, держа ее в неведении всю жизнь? – Он наклоняется вперед, достаточно, чтобы я видела его лицо в профиль. Его брови нахмурены, зелено-золотистые искры в глазах жестоко поблескивают. – Отказываясь раскрыть личность ее родного отца?

– Называть того человека отцом – это сильное преувеличение, вам не кажется? – парирует мама.

– Все равно это не повод лишать Хейли информации.

Настала очередь мамы наклониться вперед; она держит бокал в стороне, следя за тем, чтобы лацканы ее халата разошлись достаточно широко, открывая щедрый обзор.

– И откуда такой особый интерес к ее родословной, Старший брат?

– Оттуда, что ее защищает Клирик самого высокого ранга, и я должен знать почему.

Наступившая тишина кажется оглушительной. Даже старый священнослужитель моргает и на мгновение выглядит растерянным. В ушах я слышу стук собственного сердца, пока смех Ирмы не разрывает безмолвие. Она откидывает голову назад, хлопая себя по обнаженному бедру, будто никогда не слышала шутки лучше; напиток выплескивается через край бокала, опасно близко к отцу.

– Ну надо же, вы ведь не думаете на самом деле... – Она замолкает, глядя на Приста, и когда он отвечает ей тем же смертельно серьезным взглядом, заходится в еще более сильном приступе смеха.

Сначала мне кажется, что она притворяется, но она уже задыхается и все не может остановиться. Ирма Брейкуотер никогда бы не стала выставлять себя дурой нарочно.