Текст книги "Девушка в белом кимоно"
Автор книги: Ана Джонс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)
ГЛАВА 13
Япония, 1957
Я плохо спала, проворочавшись всю ночь на пропахшем плесенью футоне, пока мои мысли сражались с демонами Баку, пожирателями кошмаров. Что, если Кико рассказала Таро о том, что обо мне узнала? Что, если здесь появится отец, чтобы вытащить отсюда и насильно вернуть меня домой? А если Хаджиме проигнорирует мое письмо, которое я оставила ему с охранником, и больше сюда не вернется? И от этой нелепой мысли мои глаза распахнулись.
Свет раннего утра отозвался в них резью. Поморгав, чтобы вернуть четкость зрению, я заново осмотрелась. Сырые пятна на кухонной ширме из рисовой бумаги и лужи на неровном дощатом полу. Прыткий гречишник пророс сквозь напольные доски. Я морщусь. Мне почти удалось убедить себя в том, что ужасное состояние дома было плодом моего воображения. Но действительность оказалась еще хуже, чем до того, как я уснула. Здесь все нуждалось в починке. Кривая дверь стучит о косяк, отклоняясь на дюйм, потом рывком возвращаясь обратно. В образовавшуюся щель просовываются ловкие пальцы и хватаются за край двери.
В испуге я вскакиваю, готовясь убежать. Вот только куда? Выход здесь только один, а в дверь может войти кто угодно: разъяренный хозяин этого дома, сумасшедшие соседи или, что самое страшное, мой отец.
Дверь отъезжает в сторону. Песочного цвета брюки, зеленая брезентовая сумка, приглаженные волосы.
– Хаджиме! – подскакивает мое сердце, и ноги бегут за ним вслед.
Я чуть не сбиваю его с ног, торопясь обнять.
– Вот это да, – смеется он, делает шаг назад, чтобы удержать равновесие, и отпускает сумку, которая падает на пол с тихим стуком. Он целует меня в макушку и возвращает мои крепкие объятия. – Привет.
Мне кажется, что у меня сейчас что-то сломается от таких крепких объятий.
– Привет, – больше мне сказать нечего. Меня переполняют счастье, облегчение и слезы. Ночь оказалась для меня длительным путешествием с тяжелым багажом, но теперь Хаджиме рядом со мной, и он поможет мне перенести его тяжесть.
Его улыбка изгибается, он приподнимает меня на цыпочки и целует. Он еще не брился, и я ощущаю его колючую щетину кончиками пальцев. Расслабившись в его руках, я впервые ощущаю себя плотно стоящей на ногах с момента моего прихода сюда.
– Здесь все в ужасном состоянии, да? – он делает шаг назад и оглядывается. – Я собирался его отремонтировать до того, как ты... – и тут его взгляд падает на мою сумку, и он выглядит озадаченным. – Сверчок, что случилось?
– Я попросила окаасан помочь мне переубедить отца, и она попыталась, но он...
– Выгнал тебя из дома? – он смотрел на меня во все глаза.
– Ой, нет, нет, но... – теребя пальцы, я рассказываю ему, как просила помощи у окаасан. – Она ко мне прислушалась, но вот он не прислушался к ней, – и я объяснила, как отец объявил о своем решении выдать меня за Сатоши без моего согласия. – Но знаешь, что сделала окаасан? – я светилась от гордости. – Не спросив у него, она дала мне выбор. И вот я здесь.
– Но твой отец об этом не знает?
Я качаю головой.
Он стал покачиваться с носков на пятки.
– Нам надо с ним поговорить, – он берет мою сумку и широкими шагами направляется к двери. – Если он обнаружит, что ты ушла из дома, будет еще хуже. Он тогда вообще никогда меня не признает.
– Хаджиме, если я вернусь, то должна буду выйти замуж за Сатоши, – шагнув к нему, я забираю у него сумку из его рук. – Я выбрала тебя, значит, пути назад у меня нет.
Его губы складываются в усмешку.
– И что же это тогда за выбор? Ты не можешь вот так взять и отказаться от своей семьи.
– Разве ты не отказываешься от своей, оставаясь здесь, со мной? – я ставлю сумку возле своих ног и складываю руки на груди.
– Это не одно и то же. Конечно, мне их недостает, но...
– Ты сам сказал, что, если ты тут останешься, это разобьет сердце твоей матери. А как же твои бейсбольные игры по субботам и воскресные обеды с родителями? Я знаю, от чего откажешься ты, Хаджиме. Но ты все равно остаешься здесь, со мной, так что... – я с надеждой пожимаю плечами. – Так что я тоже выбираю тебя, вот и все. Хорошо?
– Нет, Сверчок. Это не хорошо, — он делает крохотный шаг назад, но его достаточно, чтобы между нами возникла дистанция. Он хмурится. – Тебе нельзя терять свою семью из-за меня. Чтобы ты никогда больше не смогла прийти домой? Увидеться с ними? А как же Кендзи? Это безумие какое-то, – он почесал подбородок, потом покачал головой. – Ну уж нет. Я не позволю тебе этого сделать. Не могу позволить. Это слишком. Нет.
– Нет? – с языка, который слишком часто заставляли молчать, легко слетают злые слова. – Это мой выбор! Не отца, не Сатоши и, знаешь что, Хаджиме, даже не твой! — Это громкое заявление повисает между нами.
Он открывает рот, будто собирается что-то сказать, но ничего не произносит. Вместо слов он отворачивается, и у него опускаются плечи.
Мои же, наоборот, широко расправлены, потому что я готова защищать свою точку зрения.
– Разве ты не понимаешь? – из глаз брызнули горячие слезы. – Выбор уже сделан. Окаасан рискнула всем, чтобы он у меня был. И я его сделала. Так что теперь ты должен решить, – в ушах оглушительно стучала кровь, – хочешь ли ты по-прежнему взять меня в жены. Вот в чем заключается твой выбор. Единственный, который можешь сделать ты.
– Но, Сверчок, все не так просто...
– Да нет, все как раз и есть просто. Разве только... – Он передумал. Может быть, он сейчас встретился со своим драконом и, стоя лицом к лицу с тем, о чем просил, понял, что ему это не нужно. Мое сердце оборвалось. Ребенок. Я даже не успела ему рассказать о том, что я, возможно, беременна.
У меня подгибаются колени, и я усаживаюсь на край футона, стараясь сосредоточиться на своих раскрытых ладонях. На решении, которое только что было в этих руках и которое я уже приняла.
И от которого он может отказаться.
Хаджиме сует руки в карманы и начинает ходить по комнате. Шаг, другой, третий.
– Это не должно было так происходить. Мы должны были получить их благословение. Я хотел, чтобы они тоже участвовали в нашей жизни. Чтобы мы вместе планировали свадьбу, может быть, чтобы поговорили с моими стариками по телефону... – он вздыхает и запускает руку в волосы, которые затопорщились в разные стороны между его пальцами. Так, с рукой в волосах, он оглядывает покрытую пылью комнату, стену с мокрыми потеками, лужи на полу. Вздыхает и морщится. – Я думал, у меня будет время подлатать это место. Ты бы пока планировала свадьбу, а я занимался подготовкой нашего дома, но... – он чуть слышно выругался.
– Хорошо, – у меня в груди заканчивается воздух. – Я понимаю. Ты больше не хочешь на мне жениться. Все действительно слишком сложно, – вот и пришел конец. Я почувствовала, как во мне что-то надломилось, как будто где-то внутри погасла лампочка.
– Нет. Нет, я вовсе не это имел в виду, – он садится рядом со мной так, чтобы мы смотрели друг другу в глаза. – Конечно же, я хочу на тебе жениться, – обеими руками он берет меня за щеки и касается моего лба своим. – Я хочу этого больше всего на свете.
– Тогда в чем дело? Что тебе мешает? – шепчу я.
Он снова поднимает взгляд и смотрит мне в глаза.
– Помнишь, я тебе рассказывал о празднике, дне города? Сразу после него мы должны будем отбыть патрулировать пролив. Нам поменяли расписание, – его глаза смягчились. – Я не смогу остаться.
От услышанного я выпрямилась. Я думала, что он пробудет здесь, со мной, еще неделю.
– И как долго тебя не будет?
– Всего две недели, но... Ты-то здесь. Я не могу оставить тебя здесь незамужней, совсем одну в этом месте, – он опускает голову.
Он тянется ко мне, и я обвиваю его руками.
– Твое начальство по-прежнему не подписывает тебе разрешение на брак? Я все подписала, – я запускаю пальцы в его волосы.
Хаджиме поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза.
– Я знаю. Я уже заверил бумагу у нотариуса. Я уже дважды относил ее на перевод, но лейтенант избегает меня, потому что военно-морские силы не особо приветствуют, ну ты знаешь... – он отвел голубые глаза. – Да это вообще не имеет значения, потому что пока тебе нет восемнадцати, нам нужно разрешение твоих родителей.
– Мне уже почти восемнадцать! – у меня голос почти срывается на визг. Это катастрофа.
– Я так устал спрашивать у всех разрешения и везде слышать отказы. Сначала от моего лейтенанта, теперь от твоей семьи, – Хаджиме встает, но внезапно его глаза озаряются радостью. – А что, если мы все-таки это сделаем? Мы ведь можем сделать это сегодня вечером.
– Что сделать?
– Пожениться, – он хватает меня и поднимает на ноги, потом прижимает мои руки к своей груди. – Мы можем провести церемонию сегодня вечером, а бумаги выправим позже. А что? Тогда все в этой деревне будут знать, кто ты такая, что мы женаты и что ты со мной.
Я опускаю глаза на наши сомкнутые руки.
– Я люблю тебя, Сверчок. Я хочу прожить с тобой всю свою жизнь. И пусть все будет, как будет. Не будем думать ни о ком другом. Это твоя и моя жизнь. Твоя мама нас поддерживает, значит, мы будем стараться переубедить твоего отца до тех пор, пока он не передумает. По мне, так пусть на это уйдет хоть вся жизнь, я не боюсь. Ну что? Скажи, ты согласна?
Я лихорадочно обдумываю детали. То, что Хаджиме не сдается в попытках расположить к себе отца, согревает мне сердце.
– Но у меня нет платья.
– Тогда выйдешь за меня в том, что на тебе надето.
– Но это кимоно для сна! – смеюсь я, и он смеется со мной.
– Ну надень что-нибудь другое из своей сумки. Главное, скажи, что ты выйдешь за меня, – его мысли уже наполнили его восторгом. – Мы можем пожениться здесь. Я позову ребят, чтобы они помогли. Гости могут принести с собой угощение, и, я не знаю, найдем пастора, или буддийского священника, или кого ты захочешь, – Хаджиме поднимает мои ладони и целует их. – Сверчок, я не могу оставить тебя здесь в одиночестве и незамужней. Я хочу жениться на тебе. Это же мой выбор, да? Ты мне сама так сказала, – он улыбается, глядя на меня. – Так вот, я выбираю тебя. Поэтому выходи за меня сегодня.
В глазах у меня все расплывается, и я понимаю, что они снова полны слезами, но на этот раз от рождающейся во мне лавины счастья.
– Ну хорошо, выйду, – лепечу я.
– Да? – его улыбка становится шире.
И его поцелуй не дает мне повторить ответ.
Настало позднее утро, и Хаджиме ушел, чтобы подготовиться к вечерней церемонии. Он оставил меня с Маико, соседкой, которая вешала на веревку белье. Она извинилась за то, что не зашла познакомиться, признавшись, что я ее напугала. Она решила, что я была шпионкой, пришедшей сюда за земельными налогами. Мы сидели на ступенях крыльца и смеялись над этим, изготавливая украшения вместе с двумя другими женщинами: бабушкой Фумико, пожилой женщиной, жившей через два дома от нас, и Исури, молодой матерью, жившей на соседней улочке.
У Исури был грудной ребенок с пухлыми щечками и пальчиками с ямочками. Дочь Маико, Йошико, присматривает за ним и за вторым своим младшим братом, чумазым Татсу, который без устали носится вокруг, зажав в каждом кулачке по нескольку ленточек. А в это время Йошико бегает за ним и ругается.
Несмотря на то что они прокляты, эти люди счастливы.
* * *
– Ну что, скоро пойдут детишки? – спрашивает Исури, выгнув тонкие брови. У нее смуглая от солнца и неровная кожа, но ее лучезарная улыбка заставляет об этом забыть.
Поскольку я не уверена в том, как надо ответить, то просто киваю и продолжаю переплетать светло-зеленую ленточку с подвесом бумажного фонарика. Мы собираемся повесить их на дерево.
– Нет, ей ни к чему торопиться рожать детишек, – толкает меня в плечо бабушка Фумико и подмигивает. – Сначала пусть потренируется всласть.
Бабушка Фумико худощавая, с длинными седыми волосами, убранными под ветхий шарфик на голове, такими красивыми, что я легко представляю, какого цвета они были в дни ее молодости.
– Юность увядает быстро. Вот, посмотри на меня, – смеется, и все ее лицо смеется вместе с нею.
– Бабушка Фумико когда-то на весеннем фестивале была Принцессой Сливой, – добавляет Маико.
– А сейчас я просто сушеный чернослив! – и она снова заливисто смеется.
– А что у тебя со свадебным платьем? – спрашивает Маико, беря на колени следующий светильник.
Ой, – я лихорадочно подыскиваю правильный ответ на этот вопрос. – Сиромуку моей мамы такое красивое, но... – и у меня опускаются плечи. Это слишком грустная история, чтобы делиться ею с моими новыми друзьями.
– Тогда надень мою учикаке1717
Сегодняшняя учикаке (утикаке) – роскошная длинная накидка, надеваемая поверх кимоно, обшитая по низу валиком алой (реже – золотой) ткани, чтобы грациознее скользила по полу.
[Закрыть], — говорит Исури, накрыв рукой мою руку. – Хоть это и просто парадная одежда, на тебе она будет смотреться прелестно.
– Да, прелестно, только слишком ярко, – отзывается бабушка Фумико.
И женщины начинают болтать о ярких цветах и о том, как можно сделать их чуть спокойнее. Я тронута их добротой, но мне грустно от осознания правды, которая за этим кроется: я не надену мамино кимоно и моей семьи не будет на моей свадьбе. На мне будет одежда незнакомого человека, и мой праздник пройдет вдали от родных. Оказалось, что я сижу под сливовым деревом, наслаждаясь его красотой и тенью, что оно мне дает, но мне не дотянуться до его плодов.
* * *
Скорчившись на стульчике в ванной комнате Маико, я тщательно тру, мылю и смываю мыло со своей кожи, чтобы потом принять ванну с ароматизированной водой, которую она для меня подготовила. В Японии принято сначала мыться, потом принимать ванну. Хаджиме до сих пор не понимает, что первая процедура предназначена для очищения тела, а вторая – для очищения разума.
Маико и Исури причешут меня и помогут облачиться в кимоно Исури. Оно симпатичное, хоть и изветшало по краям и немного выцвело.
Свадебные кимоно, которые шьют из дорогих тканей и со сложным кроем, стоят очень дорого, и большинство семей может позволить себе только взять их в прокат. Окаасан же владела своим. Это много говорит о том, что оно для нее значило и каким достатком обладала моя семья.
Конечно же, я принимаю предложение Исури с благодарностью и смирением. Если я надену на церемонию свое повседневное кимоно, пусть даже оно несравненно богаче и новее, это станет оскорблением для всех ее участников. Да к тому же, если на мне не будет кимоно окаасан, то какая разница, что я надену? Я отдам себя Хаджиме с раскрытым сердцем и приму эту новую жизнь и новых людей, которые ее наполняют, с теми же раскрытыми объятиями, с которыми они приняли меня.
Сегодня важнее то, что в сердце, а не снаружи.
Маико говорит о цветах, которые надо будет вплести в мою прическу, но вдруг замолкает.
– Все хорошо, Наоко?
– Да, – отвечаю я из маленькой ванны, наполненной водой с ароматом ванили и пряной сливы. Насыщенные, сладкие запахи наполняют меня благодарностью. Эти люди обладают малым, но отдают все, что у них есть. Я не заслуживаю такого отношения. Я набираю в пригоршни воду и выливаю ее, стараясь успокоиться с помощью этого звука.
Сегодня день моей свадьбы.
Это ритуал света и радости, но вместо радости мое сердце отягощено неутолимыми желаниями. Я хочу слышать постоянные назидания бабушки и чтобы окаасан в это время помогала мне подготовиться к церемонии. Мне нужно слышать мамины слова ободрения и ее смех. И мне нужны подначки Кендзи и внимательный взгляд Таро. Даже папино...
Я вздыхаю и опускаюсь в воде глубже, так что она почти доходит до моего носа.
Я хочу слишком многого.
Таро прав, я эгоистична. Ну почему отцу непременно надо быть таким упрямым? Глубоко в сердце я понимаю, что дело не в том, какой он человек, а в его гордости, что это она заставляет его быть таким строгим ко мне. Понимает ли он, что я стремлюсь к большему не из гордыни, а потому, что это стремление – часть моего существа?
– Наоко?
От голоса Хаджиме в волнение приходим все мы – и я, и женщины в комнате.
– Вон! Она не готова! – кричат они ему на японском.
– Подожди, Маико, – говорит он. – Вазука суфун1818
Немножко, несколько минут (яп.).
[Закрыть], — и смеется, потому что они его не слушают. – Сверчок?
Я тут же вскакиваю, создавая маленькую цунами в ванне, и оборачиваюсь банным полотенцем. Осторожными шагами я направляюсь туда, где виднеются их тени.
– Хаджиме?
– Скажи им, что мне надо с тобой поговорить, всего на минутку. Я не буду заходить, хорошо?
Я смеюсь, потом объясняю Маико, что это займет только минутку. Голоса становятся тише, превращаясь в тихое бурчание, и тени уходят. Кроме одной, высокой и узкой.
Я подхожу к ней поближе и шепчу:
– Хаджиме, – я уже не улыбаюсь, и я уже вне себя от волнения. – Все в порядке? Или что-то случилось?
– Все просто замечательно. Знаешь, я приготовил для тебя сюрприз. Подарок.
– Подарок? – я запрыгала на цыпочках. Его тень отступила, а потом и вообще исчезла.
Я затаила дыхание и стала прислушиваться. Раздались шаги, потом еще шаги, и дверь снова отодвинулась. А потом воцарилась тишина.
Они что, все ушли?
Мне нужно выйти из ванной?
Вдруг появляется новая тень. Не такая высокая и не такая тонкая. Потом открывается дверь.
– Ах!
Окаасан!
Слезы брызнули одновременно с лихорадочным движением рук.
Ее руки притянули меня к ней, не обращая внимания на то, что я была вся мокрая. Она покачивала меня, положив подбородок мне на плечо, отчаянно цепляясь пальцами за мою спину. Мое сердце бьется так, что, кажется, вот-вот выскочит из груди. Я не нахожу слов, потому что все они кажутся бессмысленными и далекими от того, что я чувствую, как небо от земли. Ими невозможно выразить то облегчение, благодарность и глубочайшее успокоение, которое я ощущаю в ее объятиях!
И я не пытаюсь.
Спустя мгновение, а может, два или три, окаасан ослабляет объятия и отстраняется. Ее губы сжаты в узкую линию. Ее яркие блестящие глаза, кажется, спрашивают: «У тебя все хорошо? Ты счастлива?»
Ответ ясно читается в моих глазах: «Теперь да». Она удовлетворенно кивает и вытирает мне слезы подушечками больших пальцев.
Затем шумно вздыхает и смеется:
– Хорошо, что тебе еще не накладывали косметику.
Комок в горле не дает мне ответить. Я стараюсь от него избавиться, все еще не веря, что она здесь.
– Я не могу остаться на церемонию, Наоко. Отец не знает, что я сюда пошла. Но я услышала в ветре твое желание. Оно призывало меня во сне, а потом появился твой Хаджиме, и... – долгим вдохом через нос она собирается с силами. Вместо слов она просто указывает на низенький столик возле кухни.
Там, разложенный на шелковом чехле, лежит ее сиромуку.
Теперь мои слезы потекли потоками. Я не заслуживаю такой любви. У меня нет слов, чтобы выразить свою благодарность, только слезы. Я стараюсь сдержать всхлипы.
Мама улыбается, потом отходит к двери. Она уходит? Но она только приоткрывает ее и манит кого-то взмахом руки. Маико и Исури врываются внутрь и закрывают за собой дверь. Хаджиме, доставив самый драгоценный подарок, исчез. Я полюбила его еще сильнее.
Заметив, что женщины смотрят на сиромуку, я перепугалась. А как же наряд Исури! Они были так добры ко мне, а я их оскорбила!
От паники по шее побежала горячая волна, я судорожно искала способ выразить ей свою благодарность.
– Исури, я... я...
– Даже не думай об этом, Наоко, – голос Исури звучал мягко, понимающе. Она смотрела на нас широко раскрытыми глазами. – Ну конечно, тебе надо надеть сиромуку твоей матери. Конечно же.
Я склоняю голову в глубоком поклоне, со смирением, потрясенная проявленной ко мне добротой.
– Благодарю тебя, Исури, – произношу я, безуспешно пытаясь вытереть слезы.
– Луна ужасно нетерпелива, – говорит Маико, сияя улыбкой. – И скоро она прогонит ночь, так что нам надо поторапливаться. Сначала косметика и прическа, а потом мы нарядим невесту.
Я смотрю на окаасан и беру ее за руку. Мне не нужно произносить ни слова, она понимает, о чем я ее прошу.
– Как же я уйду, не увидев тебя в свадебном наряде? Мать не сможет сделать такого, было бы слишком жестоко ожидать от нее подобного.
Она приподнимает мою руку и прижимается к ней грудью, чтобы я почувствовала, как бьется ее сердце. Ровный и сильный ритм.
– Да? Оно наполнено кровью и сильное. Я здесь, и эти минуты принадлежат нам. Небеса не смогут отказать мне в этой радости, доченька.
Я ничего не принимаю как должное. И хоть я и не заслужила подобного счастья, оно было даровано мне. Однако небеса переменчивы, и я об этом знаю. Поэтому сейчас я улыбаюсь матери, моим новым подругам и судьбе. Даже ощущая дыхание дракона на шее: возможная беременность, отъезд Хаджиме на недели, то, что я буду здесь жить одна, – я все равно понимаю, что, когда небеса роняют на тебя сливу, тебе следует раскрыть ладони.
ГЛАВА 14
Америка, настоящие дни
В течение нескольких дней я заметно продвинулась в уборке папиного жилища, но не нашла почти ничего из того, что могло бы пролить свет на его прошлое. Эмоциональные качели между горем и злостью вымотали меня до предела, и папины друзья и соседи внесли в это состояние свою лепту. Из лучших побуждений они шли ко мне нескончаемым потоком, принося приготовленные ими блюда, накрытые фольгой, и соболезнования. Холодильник был уже забит всевозможными запеканками, но у меня не было аппетита, как и желания или слов, чтобы вести одинаковые беседы. Но у меня хотя бы хватало такта не озвучивать свои мысли.
– Он был хорошим человеком...
Хорошим человеком, хорошо умевшим хранить свой большой секрет.
– Теперь он вместе с твоей мамой...
А моя мама знала о том, что у него есть еще дочь?
Эта мысль запала мне в сердце и не желала из него выходить. Они вдвоем хранили эту тайну от меня, или мы вдвоем с мамой ничего об этом не знали? Мне не нравился ни один из этих вариантов, поэтому, вместо того чтобы тратить время на предположения, я делала перерывы между упаковкой его вещей, заталкивала свои эмоции поглубже и занималась кое-чем полезным: расследованием.
В письме отец сказал, что стал отцом девочки, а значит, факт рождения должен быть где-то задокументирован. В строку браузера на своем ноутбуке я впечатала: «записи о рождении в Японии 1950-е», и просмотрела результаты.
Американское посольство в Токио не вело никаких записей о рождении и смертях. А судя по информации Токийского юридически-правового бюро, все записи о негражданах Японии велись в архивах городов, где эти люди родились, но не хранились там долговременно. Считался ли тогда папин ребенок негражданином Японии?
Когда я отвлеклась от экрана, оказалось, что прошел целый час, а мне удалось узнать только, что в пятидесятые годы в Японии не было единой системы ведения записей. Во всяком случае, так, как мы привыкли это понимать. Семьи записывали смерти и рождения своих членов в так называемом Косэки1919
«Подворный реестр» – официальные книги семейного реестра в Японии, созданные с целью контроля власти за динамикой населения страны.
[Закрыть], но не зная полного имени человека, невозможно было составить официальный запрос.
У меня внутри все опустилось. Я не знала, как звали мать этого ребенка, только прозвище, которым называл ее отец: Сверчок. Что это вообще за прозвище такое! Я хмыкнула. А что за имя Хаджиме? И почему папа подписал им свое письмо?
Я зажмурилась и потерла виски. Что я упускаю? Я знаю место нахождения базы и годы его службы там, он же был военным. Может быть, у них были свои записи?
Я снова начала набирать запрос на клавиатуре. Если у отца родился ребенок, пока тот был на службе в вооруженных силах, то у них могли сохраниться упоминания об этом. Я открывала ссылку за ссылкой, пока не нашла нужный мне сайт, потом нужное отделение, а потом просмотрела часто задаваемые вопросы.
Как наследница, я могла запросить данные об отце, но не через Интернет, потому что он уволился из рядов вооруженных сил раньше, чем отпущенные для подобных запросов два года. Мне нужно будет подождать ответа от них от шести до восьми недель и в запросе отправить им копии кое-каких документов: номер карточки социального страхования, название отделения, в котором он служил, даты службы и копию свидетельства о смерти. Все это было у меня на руках, и я принялась за дело.
Я взяла нужные документы из отведенной для них коробки, сделала копии, чтобы утром отправить запрос, и уже оплачивала взнос за обработку данных, когда из папиной спальни донесся звук будильника. Он настроил его так, чтобы тот напоминал ему принимать лекарства на ночь, и каждый день я просто выключала его, но не убирала повтор сигнала. Просто, когда он срабатывал, я каждый день была вынуждена войти в его спальню, чтобы его выключить. Таким образом я напоминала себе о необходимости разобрать самые личные вещи папы.
Вот и сейчас в ответ на непрекращающийся писк я пробралась через лабиринт коробок, которые я упаковала и выставила в папину спальню единственное место, которое я пока не трогала, – нашла, куда подключался шнур от будильника, и выдернула его из розетки. Цифровой циферблат тут же ослеп.
Я стояла и просто на него смотрела.
Пришло время заняться этой комнатой, и я это знала.
Я перевела взгляд с будильника на старый семейный альбом, лежавший там же, возле кровати, на столике рядом с будильником. Недорогой альбом уже разваливался на части. Его листы были сделаны из плотной открыточной бумаги с клейким слоем, покрытым защитным прозрачным листом. А на этих листах были мы, наша маленькая семья из трех человек. Наши портреты уже выцвели и пожелтели. И из этой семьи осталась только я.
Ну или я так думала.
Мне по-прежнему не давала покоя эта мысль. Как будто тот факт, что у отца была еще одна дочь, что-то отнимал у меня. Это не так, потому что у меня был он сам. Вот же перед моими глазами целая полная любви жизнь – в каждом снимке. Я касаюсь кончиками пальцев фото из Малой бейсбольной лиги. Папа был моим тренером на поле и вне него, и он использовал игровые примеры, чтобы учить меня и в жизни.
«Устала? Поднажми еще немного».
«Победа не имеет значения, то, как ты ее добиваешься, – гораздо важнее».
«Ты – исключительный питчер, ты сильна на второй базе, но вокруг баз тебе не хватает скорости. Знай свои сильные стороны».
Знать свои сильные стороны... Выходит, я не знала собственного отца.
Моя голова все время пыталась сложить воедино то, что она знала: хороший отец, хороший человек, но, как бы ни страшно это звучало, мужчина, который бросил своего ребенка и его мать. В это мне категорически не хотелось верить. Папа никогда бы так не поступил. Я смотрела на его фото, чуть не плача. Вот только беда была в том, что я больше ни в чем не была уверена.
Я захлопнула альбом, зная, что в нем я не найду ответов на свои вопросы, и пошла к его комоду в поисках подсказок.
В верхнем ящике лежали поздравительные открытки. Несколько от меня, но большая часть – от мамы. И ни одной из Японии. В следующем ящике были футболки, еще в одном – носки и белье, но в самом нижнем на дне лежал конверт из манильской бумаги. Я посмотрела на него, потом с бьющимся сердцем и дрожащими пальцами взяла его и подняла округлый клапан.
Внутри оказались документы и страховка на кадиллак, которые бы мне пригодились, и все. Я закрыла конверт, положила его в коробку с надписью «Документы» и громко, разочарованно, но с облегчением вздохнула.
Стоя перед папиным шкафом, я уперла руки в бока и покачала головой, поражаясь тому, сколько всего он ухитрился туда затолкать. Я заметила его бейсбольную форму «Тайгерс» из джерси, сняла ее с вешалки и натянула свитер от нее поверх своей одежды. Она висела на мне мешком, но я чувствовала странное облегчение и радость, найдя что-то незапятнанное.
Я перебрала всю его одежду, проверяя карманы каждой вещи, перед тем как перейти к следующей.
Большую часть вещей он не носил уже долгие годы, на некоторых еще висели бирки. Свитера и всяческие коробки занимали самое верхнее отделение. Я встала на цыпочки и потянулась за коробкой из-под обуви, случайно сбросив пару других коробок, и вдруг весь пол оказался устланным черно-белыми фотографиями.
Это были армейские снимки отца.
Там были изображения его судна в заливе и экипажа на палубе. Да они и в самом деле были мальчишками. Чьи-то сыновья, впервые вырвавшиеся из дома, чьи-то школьные кумиры, обещавшие непременно писать. Дети, которые смотрели на тихую жизнь своих городков и желали себе другой доли. Я переворачивала снимки и заметила, что папа надписал фамилии своих сослуживцев: Валентайн, Элиот, Уэст, Спэйн.
Может быть, мне повесить объявление на сайтах встреч бывших сослуживцев? Если эти ребята все еще живы, что-то помнят и пользуются Интернетом, я могла бы попросить их пролить свет на эту историю. Ну да, шансов мало, но этим надо воспользоваться. Вдруг они подтвердят то, на что я так надеялась: что папа узнал о своей дочери уже много позже того, как они отбыли из Японии, и не смог вернуться обратно. Может, он даже не был уверен в том, что это его ребенок?
В сети я нашла несколько статей, посвященных теме, которой я интересовалась, и у них были заголовки: «Дети оккупации», «Дети врага», «Послевоенная скорая сексуальная помощь». И каждая из них вызывала разные вопросы.
Нс был ли использован этот ребенок как способ принудить отца к браку? Была ли та женщина, которой он писал, его подругой, или это кто-то другой? Наверняка кто-нибудь из его армейских приятелей об этом знает, вот только сколько из них осталось в живых?
Ну и конечно, среди этих снимков было много изображений отца. Привет, папа.
Он был воплощением мальчика с рекламных щитов пятидесятых, с густыми темными, приглаженными назад волосами. Его широкая улыбка излучала самоуверенность юности. Ему не хватало лишь кожаной куртки и мотоцикла вместо военной формы. Я тихо засмеялась сквозь слезы. Неудивительно, что мама не устояла.
Там еще были снимки разных достопримечательностей с подписями «Гонконг», на одной было написано «Китайское побережье» и на нескольких – «Япония». Я сразу же узнала разноцветные «Ворота доброй воли» в Иокогаме, уличных торговцев с передвижными лавками на велосипедах в Киото, а на одной была изображена красивая женщина в белом. На ней было кимоно. Волоски на моих руках стали дыбом.
«Я когда-нибудь рассказывал, почему я там оказался? На венчании.
Видела бы ты подвенечное платье.
Это было кимоно».
Я поднесла снимок ближе к глазам. Голова женщины была наклонена вниз, поэтому лицо мне не удалось рассмотреть, но ее накрашенные алым губы, и сложные складки ее многослойного наряда, и похожий на половинку луны белый головной убор – все явственно говорило о торжественной церемонии.
Выходит, мой отец действительно был на японском венчании?
Моя рука упала на колени, но фотографию я так и не выпустила. Я всегда знала, что папина история про Великий водораздел была основана на реальных фактах, но я даже не думала, что то же самое касается и других его историй.
Теперь я это знаю точно.
