Текст книги "Девушка в белом кимоно"
Автор книги: Ана Джонс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)
Наплевав на все приличия, он притянул меня к себе и поцеловал мои волосы. Потом в висок. И прошептал мне прямо в ухо:
– Я всегда буду любить тебя, Сверчок.
А я крепко держусь за него и за его обещание. И надеюсь, что он услышит зов, вернется домой, подчинится гравитации луны и зову нашей маленькой птички.
ГЛАВА 17
Америка, настоящие дни
Я припарковала папин кадиллак на его подъездной дорожке, собрала пакеты с покупками и открыла дверь в его дом.
– Вот и я.
В полупустой прихожей слова отозвались эхом. Я застыла в дверях, потрясенная тем, как ненужно прозвучало такое привычное приветствие.
Устало вздохнув, я прошла в гостиную. То место, где раньше папа смотрел бейсбол со слишком громким звуком, теперь было занято коробками, и над ними витала тишина. Большая часть папиных вещей была уже рассортирована и упакована. Но в том, что касалось его жизни, кроме его армейской службы, мне так и не удалось разобраться. Мне было не за что зацепиться, кроме его историй, и это из-за них я заехала в магазин и потратила целое небольшое состояние на все необходимое для моей задумки. Я купила кнопки-гвоздики, клейкие листки для записей, маркер для доски и три карты – одну карту мира и две карты Японии. На одной были показаны шоссе, железные дороги и города в деталях, а другая напоминала те, что висят в классах: на ней были сноски с роскошными иллюстрациями и специальное покрытие, позволяющее делать на нем записи.
Пользуясь кухонным стулом как стремянкой, я сначала повесила большую карту Японии на стене опустошенной папиной гостиной. Рядом с ней я прикрепила детализированный план городов, а над ней – карту мира. Под ними я приколола папино письмо, снимки с его сослуживцами и изображение женщины в белом кимоно. Потом я отошла назад и осмотрела то, что у меня получилось. Для своих журналистских расследований я все время использовала размещение материала на стене. Если я буду отмечать на карте конкретные места, отмеряя свое продвижение в расследовании, мне будет проще отследить рисунок папиной жизни и я смогу нащупать возможные подсказки.
А начну я с того, что знаю наверняка.
Папа служил в армии с 1954-го по 1957-й. Сначала он служил на борту «Тоссига» и на нем же пересек Великий водораздел. Я отметила эту линию на карте, потом нашла местонахождение военной базы на полуострове, в Йокосуке, и отметила его тоже.
Но что мне было известно об историях отца? Я глянула на гвоздик, обозначавший военную базу. Папа рассказывал, что у ворот, где он иногда встречался со своей девушкой, стоял огромный якорь весом около шестидесяти тысяч фунтов. Я выдвинула на середину комнаты кухонный стол и уселась за компьютер.
Когда я была маленькой, мне было трудно понять, как этот огромный якорь мог оказаться на суше.
– Из-за землетрясения, – говорил папа. – Оно было таким сильным, что разбудило огромное морское чудовище от тысячелетнего сна. Когда оно проснулось, то проглотило все корабли, которые стояли в заливе.
Он говорил, что якорь – единственное что осталось после того случая. Моему отцу стоило стать писателем. Я улыбалась, просматривая фотографии на ноутбуке: недавно выпущенный авианосец, пункт обмена валюты для моряков, указатель к жилому корпусу для семейных и – я замерла – огромный черный якорь. Вот он. И хоть он и не был таким огромным, каким казался мне в детстве, даже лежа он был выше ворот.
Вот только сейчас этот якорь был перемещен в другое место. Под фото стояла подпись: в 1972 году якорь был помещен к воротам Уомбл. Я отметила это место на карте гвоздиком. Папа наверняка придумал бы великолепную историю о том, как его перевозили.
Я перевела взгляд на изображение женщины в белом кимоно. Мне надо было найти подтверждение тому, что это кимоно было действительно свадебным, иначе оно выпадало из папиной истории про «венчание под древним древом». Вернувшись к компьютеру, я ввела в браузер поисковой запрос: «японское традиционное свадебное кимоно» и в течение нескольких секунд получила несколько совпадений.
На экране красовались те же многослойные белые одеяния и головной убор в форме половинки луны. Папина фотография была нечеткой, но сейчас на экране я видела сложные узоры, вытканные на верхнем слое кимоно, и тонкую вышивку края. Фото были подписаны: «Сиромуку, одеяние, часто используемое для традиционных церемоний у синтоистов, в специальных храмах возле Токио».
Может быть, именно там папа стал его свидетелем? Передо мной были и снимки, помеченные «Токио».
Я тут же изменила поисковой запрос на «храмы в Токио» и нашла несколько дюжин ответов. При некоторых были ухоженные красивые сады, при других – мемориалы и музеи, и почти у каждого было свое древнее дерево.
Токио заслужил свой гвоздик на карте, хоть и не помог мне в поисках храма.
Что теперь?
А что насчет «Голубой улицы», по которой папа сделал один шаг, увидел ее взгляд и влюбился? Пальцы залетали над клавиатурой, и в результате одного-единственного запроса «Голубая улица в Йокосуке» папин рассказ из сказки превратился в быль.
Я улыбалась, глядя на экран, потому что видела то, что он описывал.
В папином рассказе приключения начались с трапа и продолжались по всему городу, как дорожка из желтого кирпича в «Волшебнике из страны Оз». Правда, улица, которую я нашла, была узкой и прямой и не выходила на пристань. И носила название Синяя улица. Ну что же, некоторое преувеличение простительно, главное, что она действительно существовала, как и Великий водораздел, гигантский якорь и невеста.
Я отметила место на карте и отошла на пару шагов, в потрясении глядя на нее. Я, как Дороти из сказки, внезапно оказалась в совершенно ином мире. Мире, который был мне знаком, мире, к которому принадлежал мой отец. Впервые с того момента, как я прочитала то письмо, ко мне вернулось ощущение гармонии. Через казавшиеся мне сказочными истории ко мне возвращался человек, которого я хорошо знала. И теперь, глядя на карту, я видела его в каждом из этих мест.
Если бы только я смогла забыть это письмо и все, что с ним было связано. Мне так бы этого хотелось. Мне отчаянно хотелось поговорить с отцом. Понять его. В голове у меня все время крутился вопрос: чем было это письмо для отца? Попыткой очистить совесть и избавиться от чувства вины, или выражением сожаления, которое не давало ему покоя всю жизнь?
Мне очень хотелось верить, что оно являлось вторым, что все, что я знала о моем отце, было правдой. Его раскрывшийся секрет потряс меня так глубоко, что для восстановления веры в этого родного мне человека мне требовались доказательства. Однако их я как раз не находила. Все, что мне удавалось выяснить, подтверждало правдивость папиных историй, но не давало никаких объяснений.
Что, если я их так и не найду?
Мой взгляд упал на конверт, засунутый под карту. Я уже несколько раз проверяла указанный на нем адрес, только чтобы узнать, что дома под таким номером не существует. Правда, такой город действительно существовал.
Город Дзуси оказался на противоположном по отношению к базе побережье Японии. Его я тоже отметила гвоздиком. Сейчас до него от базы можно было добраться на поезде минут за десять. Но как обстояли дела в 1950-м? Спустя несколько минут я уже знала ответ на этот вопрос. Железнодорожная станция в городе Дзуси открылась в 1889 году, и хоть прямого пути на другое побережье не существовало, добраться туда на поезде все же было можно. Отметив это па карте, красным фломастером я провела линию маршрута между этими двумя точками.
Прибрежный городок оказался маленьким, что меня удивило. В папиной истории про «чаепитие с торговым императором» дело происходило в традиционном доме, которого не коснулось время. А сколько могло быть традиционных домов в таком крошечном городке? Вернувшись к ноутбуку, я напечатала: «традиционный дом в Дзуси, Япония» и, просматривая результаты, вспомнила папины слова: «Ее дом стоял на вершине небольшого холма, и она говорила, что я узнаю его по выгнутой глиняной черепице».
Я тогда спросила его, почему черепица была выгнутой, а папа ответил, что это сделали специально, чтобы защитить дом от злых духов, потому что демоны передвигались только по прямой. Услышав эту историю, я еще несколько дней бегала кругами, поверив в буквальность его слов. Я усмехнулась: с той поры мало что изменилось. Вот она я, взрослая женщина, ищу реальный дом по описанию из папиных сказочных историй.
Однако мои усилия не пропали даром. На фотографиях я увидела дома с выгнутой черепицей на крышах, но ни один из них не был жилым домом, и все были построены сравнительно недавно. Два дома были превращены в реканы2424
Гостиница в традиционном японском стиле.
[Закрыть] или постоялые дворы, а из трех сделаны рестораны. Раз у всех этих пяти домов были крыши, подходящие под описание, я распечатала информацию о них и отметила их местонахождение на карте. Однако мне надо было придумать другой способ найти нужный дом. Мне нужен был человек, который бы знал тот район, кто-то в Японии, кому бы я могла позвонить и задать несколько вопросов. Вот только кому?
Йошио Ито из «Токио Таймс».
Я тут же выпрямилась. Я работала с ним над статьей о безопасности японских ядерных реакторов и потом еще раз, когда один из их глав демократической партии попал под подозрение во взяточничестве. Хотя Йошио жил не рядом с Дзуси, он владел языком и, как гражданин Японии и местный журналист, мог иметь доступ к документам, к которым меня бы не подпустили.
Я отсканировала конверт, закрыв только информацию с номером почтового ящика отца, и отправила его Йошио с просьбой помочь мне неофициально разыскать адрес. Больше я ничего ему не говорила. Мы с ним лишь болтали иногда онлайн, делились информацией и обменивались рабочей корреспонденцией, так что наши отношения были сугубо профессиональными, а это дело было личным.
Вдруг раздался гром.
Я потеряла счет времени, и полдень успел уже превратиться в вечер. Я выглянула в окно. На дорожку одна за другой падали тяжелые дождевые капли. Кадиллак! Я оставила его вне гаража и с опущенной крышей. Торопливо отыскав папину связку ключей, я бросилась на улицу.
Стоило мне загнать машину в гараж, как дождь разошелся не на шутку. Капли разбивались о цементные дорожки и колотили по желобам, как тысячи разъяренных кулаков. Меня охватила ностальгия и, выйдя из машины, я просто стояла, засунув руки в карманы, и смотрела на дождь.
Однажды пригожим летним днем мы с папой были в саду, как вдруг так же внезапно налетели грозовые тучи. Тогда папа перенес шезлонги в гараж и, пока мы пережидали дождь, рассказывал мне истории о моих рисунках мелом, превратившихся под дождем в разноцветные ручейки.
Когда молния осветила небо, я разложила один из папиных шезлонгов и села. Он пропускал сейчас прекрасное зрелище, а мне ужасно его не хватало.
Спустя некоторое время я встала, нажала на кнопку, закрывавшую гаражные ворота, и вернулась в дом, бросив ключи на комод. Те же самые действия я делала по меньшей мере дюжину раз за последнюю пару недель, но сейчас я застыла на месте, глядя на ключи. Их было четыре. Типичный ключ от входной двери, оригинальный набор ключей для кадиллака и ключ от навесного замка.
Которым обычно пользуются на складе индивидуального хранения.
Отец согласился переехать в поселок пенсионеров, в домик меньшего размера, примерно год назад, после смерти мамы. Мы избавились от большей части мебели, садового инвентаря и прочих вещей, которые ему стали не нужны, но кое-что, хранившееся до этого на чердаке, мы перевезли на склад.
Это было год назад, и я уже успела об этом забыть.
Спустя минуту я уже выбегала из дверей с сумкой в руках.
ГЛАВА 18
Япония, 1957
Солнце гордо стоит над облаками, похожими на горные кряжи или на белый пушистый океан с небольшими каскадными волнами. Идеальный день в маленькой деревеньке. Но я ощущаю приближение бури. Я сжимаю ладони, разворачиваю их одна в другой и, прищурившись, смотрю на небо. Неделя была долгой, и мне предстоит еще одна без Хаджиме.
Сегодня, куда бы я ни повернулась, везде вижу бабушкины дурные предзнаменования. Конечно, это все стариковские предрассудки и глупости, но вчера в доме от меня ускользнул паук, и я не смогла избавиться от неудачи, которую он принес с собой. А этим утром у меня лопнул ремешок на сандалии дзори2525
Вид национальной японской обуви, атрибут национального парадного костюма.
[Закрыть], а это было верным признаком грядущей беды.
Я стараюсь не обращать внимания на эти знаки, наблюдая за детьми, которые собираются возле моей рассыпающейся веранды. Каждый день их приходит все больше, и мы устраиваем импровизированные уроки английского языка. И среди них всегда дети Маико: Татсу и Йошико.
Английский преподают в школах, но никто из деревенских детей туда не ходит, как и говорила Кико. Мне очень жаль этих детей, и я решительно настроена на то, чтобы попытаться это изменить. Хаджиме учит меня разговорному языку вместо грамматики в классе, и благодаря этому дети получат от меня знания и о том и о другом.
Когда мы только познакомились с Хаджиме, то оба говорили по-английски, но не понимали друг друга. Была суббота, день Земли, и мы с Кико отправились в Йокосуку. Я заметила его потому, что он сидел на корточках и рассматривал камни на мостовой. Какой глупенький американец! Заинтригованные, мы с Кико подобрались поближе. Когда он взглянул на нас, я посмотрела в его глаза, которые оказались такого же цвета, в честь которого назвали улицу.
– Аригатого, — сказал он.
– Спасибо? – толкнула меня Кико и рассмеялась.
– Пожалуйста? – ответила я по-японски.
– О... – на его загорелом лице медленно расцвела улыбка. – А по-английски? – он потер подбородок с ямочкой. – Ватаси ва ханасенаи2626
Я есть не говорить (яп.).
[Закрыть] по-английски?
Он не говорит по-английски? Что? Мы с Кико снова обменялись недоумевающими взглядами.
– Да ты и по-японски тоже не можешь говорить, – сказала я ему по-японски.
На этот раз засмеялся он, но было видно, что он нс понимал, почему он смеется.
– Нет, ну надо же, ты прямо как живая куколка!
– Нет, – ответила я по-английски, показав свои волосы. – Я девушка. Наоко.
Татсу, сын Маико, тронул меня за ногу и отвлек от воспоминаний. Мы работали над этим уже почти час.
– Риали, ри-а-ли, – говорю я, артикулируя и показывая, как произносить это слово. В японском нет звука «л». Его просто не существует, и это вызывает массу сложностей с иностранными языками. – Риа-ла-ла-ли.
– Ри-ли, – произносит он и сияет от гордости.
– Да, – глажу я его по голове, – молодец.
Он напоминает мне Кендзи, хоть и гораздо младше него. У него такие же ясные глаза и длинные ресницы. У него вихрастая голова, и он никогда не сидит на месте. Сравнение с братом заставляет меня тосковать о доме. И я знаю, что брат по мне тоже скучает.
Я спросила Хаджиме, как ему удалось провести сюда окаасан без того, чтобы об этом прознала бабушка и ее лисы. И он широко улыбнулся в ответ.
– Я нашел собственную лису, – ответил он. – Такую, которой нравятся бейсбольные карточки и которая скучает по старшей сестре.
Теперь я скучаю по мужу и по брату.
Может быть, мне удастся тайно наведаться домой? Посмотреть, как Кендзи возвращается домой после школы? Я уже так делала. Если я выйду сейчас... Я встаю.
– Аригато гозаимасу, сенсей2727
Спасибо, уважаемый учитель (яп.).
[Закрыть], – дети, один за другим, кланяются.
Я возвращаю их жест, тронутая тем, как они благодарны мне за проведенное с ними время. Но я благодарна им не меньше. Время – вещь своевольная и любит с нами играть. Когда мы счастливы, то оно обретает крылья и проносится незаметно. Когда мы чего-то ждем, оно тянется так, словно тащит по грязи свои тяжелые ноги. А дети помогают мне проделать мой путь.
– Ты хороший учитель, Наоко! – кричит Маико, снимая высохшее белье с веревок.
Татсу несется к ней, крича: «Ри-ли, ри-ли, ри-ли!»
Я склоняю голову в небольшом поклоне. Неужели я учитель? Эта мысль упала семенем, о котором я подумаю позже. А сейчас я отчаянно хочу увидеть родной дом, пусть даже издалека.
* * *
Я еду на поезде, глядя в окно на зеленые полоски полей. В пальцах я кручу веточку лаванды, сорванную по дороге к станции. Она хранит свой аромат в листьях, поэтому я растираю их в пальцах, чтобы поднести к лицу и насладиться ее запахом покоя.
Какой дивный день. Я вздыхаю, опускаю руку и думаю о ремешке на сандалии. Мне пришлось зашивать ремешок перед выходом. Это было еще одним дурным знаком: человек не должен чинить свою одежду перед выходом. Нет, все эти приметы – сплошная глупость.
Встав, я жду, пока можно будет сойти с поезда, чуть не спотыкаясь от желания скорее бежать к своей семье, к своему дому.
Знакомые деревья вдоль дороги приветствуют меня взмахами высоких веток. Лучи солнца играют между ними, такие же теплые, такие же счастливые. Тут до меня доносится вороний грай, и когда я поднимаю голову, птица смотрит на меня тоже. Еще один знак близкого несчастья.
Они меня буквально преследуют.
Я иду вперед, глядя на свои сандалии и изо всех сил пытаясь сосредоточиться на приятных мыслях. Я вспоминаю о нашем венчании и ночи любви после нее, о ребенке, которого я теперь ожидаю с надеждой, о корабле Хаджиме и о том, что до нашей встречи осталось всего семь дней.
До меня доносится шорох гравия под колесами машины. Машина? Несмотря на развитие экономики Японии, автомобили – редкость даже среди самых состоятельных японцев. Даже отец не торопится с такой покупкой. Я отхожу в сторону, давая ей проехать, и останавливаюсь.
Машина оказывается похоронным автомобилем.
Не роскошный катафалк с позолоченным красным гробом, а скромный микроавтобус, используемый для перевозки тела в похоронное бюро. Я прячу большие пальцы на обеих руках, чтобы отвести зло. В Японии большой палец соотносится с родителями, и, пряча их, я их защищала. Да, пусть это тоже предрассудок, но на этот раз я не стараюсь его оспорить. Нарастающее весь день ощущение угрозы теперь не давало мне дышать.
Я наблюдаю за тем, как машина скрывается в направлении, откуда я только что пришла. Со страхом я снова поворачиваюсь к дому. Где была эта машина? За маленьким холмом стоят всего три дома.
Один из них – мой.
Может, это ничего не значит. Может быть, она приезжала к овдовевшей матери нашего дорогого соседа. Но может...
Кровь бросается мне в голову, волной накрывает паника. Ноги начинают двигаться сами собой. Один шаг, другой, третий. Быстрее и быстрее, ноги несут меня вперед, я уже бегу изо всех сил. Рвется ремешок на сандалии, которую я пыталась починить перед выходом, и она слетает с ноги. Я подхватываю ее и продолжаю бежать.
Я взлетаю на вершину холма, едва дыша и полу-босая. Сердце колотится о ребра. Вот он, мой дом, и в нем все спокойно. Мои глаза тщательно исследуют каждую мелочь. Сад... ухожен. Дверь... чуть приоткрыта, чтобы впустить прохладный ветер. Тишина... должно быть, бабушка пьет свой чай в саду.
Да, может быть, все в порядке. Но возле моих ног виднеются отпечатки шин. Я наклоняюсь и касаюсь гравия пальцами. Эти отпечатки не оставляют никаких сомнений. Я следую по ним домой.
Я не помню, как прошла от верхушки холма до дверей. В памяти остались только обрывки, и эти образы будут преследовать меня до конца жизни. Эти мгновения я просуществовала вне времени. Вот я на крыльце. Вижу белый фонарик, обозначающий смерть в семье. Я у дверей. Кто-то плачет. Всхлипы. Кто умер?
Я хочу зажать уши, чтобы этот звук прекратился, чтобы он ушел. В доме двигаются две тени. В это время дома могут быть только бабушка и окаасан. Кто?
Отец? Только не Кендзи! Пожалуйста, только... Трясущиеся пальцы не сразу справляются с дверью.
И мне навстречу поворачивается отец.
Красные глаза под нахмуренными бровями. Полны боли. Когда он замечает меня, его губы кривятся в удивлении, потом сжимаются, чтобы его скрыть. Плач принадлежал бабушке. Она сгорбилась и дрожит от горя.
Я наклоняюсь и снимаю оставшуюся на ноге сандалию, чтобы броситься бегом мимо них обоих. И еще образы, которые никогда не изгладятся из моей памяти: пустая кухня, пустая спальня, пустая вторая спальня. Сад?
Шаги моих босых ног эхом разносятся по дому. Бабушка зовет меня по имени, но я ее не слушаю и выбегаю в сад. Камешки впиваются мне в ноги, я лихорадочно кручу головой.
– Окаасан? – ее имя слетает с моих губ и застревает в горле. – Xaxa! — кричу я. Резкий, пронзительный, полный отчаяния звук. Где она? Горюет в одиночестве? Что случилось? Таро попал в аварию? Пожалуйста, только не Кендзи!
Я бегаю по саду, ослепшая от слез, в тщетных попытках ее разыскать. Пустой чайный садик, где я представляла семье Хаджиме. Сад дзен на востоке, где мы с окаасан делились секретами. Маленькое святилище на западе. Нет! Рука прикрывает раскрытый в ужасе рот. Тело уже накрыто белой бумагой, чтобы защитить его от нечистых духов тьмы.
Таро! Я замечаю, как он с Кендзи спускается с холма. Я парализована тем, что вижу. Они вместе, бабушка и отец в доме.
Кровь отливает от моей головы. Кажется, я сейчас упаду. Мне нечем дышать.
– Хаха! — это имя словно вырывают из моей груди.
Я не помню, как снова вошла в дом. Но я здесь. Пустая кухня. Чай обаасан стоит нетронутым, и посуда стоит на столе. Пустая спальня. В спальне родителей пахнет пачулями и сандаловым деревом. Запах землистый и влажный, как в саду после дождя. Маленький стол, весь уставленный цветами. Они здесь уже были? Отец уже вышел из дома и прогуливается с мальчиками. Все вокруг кажется каким-то медленным, как под водой.
Бабушка стоит посреди главной комнаты, прижав руки к лицу. У нее дрожат плечи. Волосы растрепаны, узел из волос сполз на шею и свисает набок, пряди высвободились и торчат в разные стороны.
Я медленно приближаюсь к ней, а она чуть опустила руки, и теперь ее пальцы шевелятся возле подбородка. Мои губы дрожат, пытаясь произнести вопрос, ответ на который я слышать не хочу. И бабушка кивает раньше, чем я успеваю спросить.
Этого не может быть. Я трясу головой. Нет. Нет. Нет.
– Ее сердце...
– Нет! – руки взлетели сами собой, словно чтобы прогнать прочь ее слова.
– Нет! – кричу я на нее, отступая от нее прочь. – Она не мертва! — Она не может быть мертва. Руки тянутся к волосам и дергают их изо всей силы, выдергивая их с корнями. Чтобы выдернуть из себя эту боль, чтобы почувствовать что-нибудь кроме нее. Что угодно. Этого не может быть.
Бабушка что-то говорит, но я слишком погружена в себя, чтобы ее слышать. Я раскачиваюсь на ногах, вперед и назад, обхватив голову руками. Как она могла умереть? Потом в мою грудь резко врывается воздух, и меня сотрясают судорожные всхлипы. Я падаю на колени, вне себя от горя.
Я изо всех сил пытаюсь сдержать рвущиеся из глубины груди крики и слезы. Бабушка подходит ближе, и я цепляюсь за ее ноги, громко рыдая, крича и заливаясь слезами. Она гладит мои волосы, но я безутешна.
Моя мама умерла.
