Текст книги "Девушка в белом кимоно"

Автор книги: Ана Джонс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)

Я поворачиваюсь навстречу солнцу, моргая, чтобы избавиться от бликов в глазах, и постепенно различаю далеко впереди, как к склону холма жмутся ряды крохотных домиков, образуя небольшую деревушку. Домишки все маленькие, ветхие, с тростниковой крышей. Одним движением я оборачиваюсь снова к нему. У нас уже есть дом? И тут мое сердце замирает и холодеет в груди. Здесь?

Он же снова разворачивает меня лицом к деревушке и кладет подбородок мне на плечо.

– Смотри, вон тот, на самой верхушке холма, – наш.

Я чувствую, как он улыбается возле моей щеки и ждет моей реакции.

Я же могу только прикусить губу.

– Я понимаю, что этого мало. Он старый и маленький, и ты, конечно, заслуживаешь гораздо большего, – он говорит быстро и восторженно. – И мне нечего предложить тебе, кроме обещания любить тебя и...

Он любит меня...

Кто из мальчишек произносит эти слова? Во всяком случае, я таких не знала. Даже отец не говорил ничего подобного матери. И пока Хаджиме говорит о том, что и как он собирается отремонтировать в доме, я прислоняюсь к нему в поисках защиты и спокойствия, вдыхая его аромат, в котором смешиваются нотки свежевыделанной кожи и цитруса. Он пользовался необычным лосьоном после бритья, поэтому этот запах казался мне экзотическим. Мне все нравилось в нем, потому что решительно все в нем было непредсказуемым.

– ...а там, возле террасы, я могу расчистить небольшой участок под садик. Вон там, видишь? Я знаю, что с Сатоши ты бы жила в большом, современном доме, но...

– Да кому он нужен, этот современный дом? – я поворачиваюсь к нему, удивляя сама себя таким быстрым ответом. – Кому нужна вечно недовольная свекровь, которой не угодить, и чужой семейный уклад, в котором тебе нет места? Мне это точно не нужно, поэтому этот маленький одноэтажный дом для меня будет идеальным, если в нем я буду жить с тобой.

Я знаю, что рядом с Хаджиме моему сердцу не просто спокойно, оно наполняется счастьем. Но сейчас оно сжимается, и я отвожу взгляд.

Ну почему все это так сложно!

– Что такое? – его глаза вопросительно заглядывают в мои, замутненные чувством вины. Тебе не нравится?

Я чувствую, как на спине у меня зашевелились мурашки от ужаса.

– Сверчок, ты же знаешь, что можешь сказать мне все что угодно. Не надо ничего скрывать, договорились?

Я с благодарностью киваю. С Хаджиме я могу делиться своими мыслями или просто дурачиться, потому что мои глупости нравятся ему не меньше, чем моя улыбка. Но как я ему это объясню? Меня пугает не ветхость домиков, а само окружение. В этом районе живут эта, изгои. Буракумины находятся в самом низу социальной лестницы. Они бедны, у некоторых даже смешанная кровь, и их работа всегда соприкасается со смертью: разделывание туш скота, выделка кож, ритуальные услуги. Поэтому они считаются нечистыми, порочными и несчастливыми.

Но сейчас я чувствую, что несчастливой стала я.

Моя семья никогда не допустит этого брака. Если я поселюсь здесь, репутация отца будет уничтожена, а у Таро не будет даже возможности заслужить свою собственную. Хаджиме не знает, что моя семья уже склоняется в сторону Сатоши, и я не могу вывалить на него и свое новое озарение. Это все бесполезно. Поэтому я просто тру нос и опускаю глаза к туфлям.

На меня упали густые тени серьезных перемен, которые внезапно стали еще ближе.

ГЛАВА 3

Америка, настоящее время

Утром в день приема мы с отцом уложили вещи в его кадиллак с откидным верхом и отправились на восток. Двухполосное шоссе смешает нас с тысячами других машин и приведет – мимо полей с бобами и кукурузой, мимо сотен вертушек ветряных генераторов, заполняющих все пространство до горизонта – прямо к онкологическому центру «Тоссиг» в Огайо. Папа приподнимает за козырек кепку и промокает со лба пот, не сводя взгляда с пейзажа за окном.

Я наблюдаю за ним краем глаза.

Мы так и не разговаривали об этом письме из Японии – ни о том, что оно для него означало, ни от кого оно пришло, ни почему он так на него отреагировал. Однако это не значило, что я об этом не думала. Как мне было не думать? Он взял его с собой. Перед выходом я заметила знакомый отблеск красных чернил на столике для корреспонденции. Папа проследил за моим взглядом, взял письмо, сложил его и засунул в карман. Он не произнес ни слова, и мне хватило ума промолчать и не задавать вопросов. К тому же в тот момент меня беспокоила лишь его постоянно поднимающаяся температура, и я больше ни о чем не могла думать.

Кто послал ему это письмо? Может быть, старый морской сослуживец, но тогда бы письмо пришло из США, а не из-за границы. Может быть, это благодарственное письмо из какого-нибудь благотворительного фонда или новостная рассылка? Папа действительно жертвовал деньги на детские фонды и на самые различные добрые дела по всему миру, но ни одно из писем, которые могли прислать эти благотворительные организации, не вызвало бы у него подобной реакции. До этого я видела его в слезах лишь один раз: на похоронах мамы.

Папа гулко кашлянул, напрасно пытаясь прочистить горло, затем глянул в мою сторону.

– Что-то ты молчаливая сегодня.

– Я сосредоточена, – отвечаю я, и отчасти это правда. Этот кабриолет 1958 года был редкостным красавцем, неизбежно притягивавшим взгляды: стеганый салон с красными пуговицами, перламутрово-белый кузов с темно-красными молдингами от самых фар в форме плавника почти до самого удлиненного заднего крыла. Однако его длинная база делала его сложным для управления. К тому же я впервые села за его руль.

Правда, когда я была маленькой, пока мама не видела, отец сажал меня на руки и я помогала ему крутить руль. Если мама в это время была в машине, то начинала кричать, увидев, как папа убирает руки с руля, придерживая его только коленкой, и ворчливо требовала, чтобы он «угомонился», когда мы разгонялись быстрее разрешенной скорости. Поездки на папином кадиллаке всегда ассоциировались у меня с весельем и приключениями.

Управление классическим кабриолетом отличалось от управления остальными машинами. Он туго слушался руля, к тому же проезжавшие мимо машины обдавали нас со всех сторон хлесткими воздушными потоками. Даже с поднятыми стеклами окон и надетыми солнечными очками я не могла избавиться от вечно мешавших волос. Однако ездить с поднятой крышей было совсем не так весело, о чем я и говорила папе.

Внезапно, как фокусник, он достал из перчаточного ящика что-то ярко-красное. Этот алый лоскут тут же забился на ветру, как волшебный парус.

У меня распахнулись глаза. Я узнала, что именно он держал в руках. Мамин шарф! Я не видела его уже несколько лет. У меня тут же перед глазами возник ее образ: пепельные локоны, завитые на бигуди накануне, аккуратно убранные под этот шарф с красивым цветочным узором.

Пока я завязывала его на своих волосах, папа придерживал руль. Мы тут же вспомнили, как это происходило в детстве, но вот дорогу удержать не смогли. Машина ушла в занос, что заставило другие машины прянуть в стороны и лихорадочно загудеть. Я торопливо спрятала кончики шарфа под узлом на подбородке и улыбнулась папе.

Он улыбнулся в ответ.

– Тебе идет. Оставь его себе.

Я глянула в зеркало заднего вида, но вместо ее лица увидела свое.

– Не могу. Это ее шарф.

– Я серьезно, – он дернул плечом. – Я изначально хотел подарить его тебе, но твоя мать нашла его первой. Что мне оставалось делать?

У меня в груди все сжалось, и к горлу подкатил комок.

– Правда?

– Да. Я хочу, чтобы этот шарф был у тебя. Для меня это важно.

Я поправила шарф на голове и улыбнулась. На самом деле мне он очень нравился. Когда его надевали, бело-красный узор создавал очень красивое цветовое пятно. А когда его просто расправляли на поверхности, этот узор складывался в целую историю, как говорил отец.

«Таинственную историю», – часто говорил он, пробегая пальцами по подшитой вручную кромке. А потом он рассказывал мне, что Китай хранил эту тайну почти два тысячелетия. Показывая на цветы на узоре шарфа, он говорил, что именно такие цветы росли в дворцовом саду, там, где юная императрица обнаружила сокровище, стоившее больше золота: тутового шелкопряда.

– Она как раз пила чай, когда с неба упал кокон и угодил прямо в ее чашку, – на этом месте он всегда широко раскрывал глаза и корчил рожицу, чтобы продемонстрировать ее удивление, и я хихикала. Потом он делал вид, что вынимает кокон, прямо как императрица, и как он разматывается в тончайшую нить длиною почти с милю.

Императорская семья оценила перламутровый блеск этой невесомой нити и стала использовать ее для создания удивительных тканей, которые и стали продаваться по всему миру. Эту волшебную ткань нарекли шелком, и она превратилась в настоящую легенду, и тогда император издал указ сохранить информацию о ее источнике, шелкопряде, живущем на тутовых деревьях дворцового сада, в абсолютной тайне.

– И так оно и было до тех пор, как... – в этот момент папа поднимал вверх указательный палец.

Я придвигалась к нему поближе, потому что знала, что сейчас история изменится.

Иногда повествование шло об избалованной принцессе, помолвленной с принцем из далеких земель. Она не могла жить без своих роскошных одежд, поэтому решила спрятать драгоценные коконы в своем свадебном головном уборе.

Иногда отец говорил, что это два несторианских монаха вывезли коконы в своих бамбуковых посохах. Но мне больше всего нравилась история о двух японских шпионах, которые проехали по всему китайскому Шелковому пути, символическое изображение которого, по словам отца, и было показано в узоре этого шарфа. Я часами сидела возле шарфа, водя пальцем по его сложному узору и воображая их путешествие длиной в четыре тысячи миль.

Если кадиллак был любимой драгоценностью моего отца, то шелковый платок матери, с воспоминаниями о ней и обо всех этих удивительных историях, был драгоценностью для меня.

– Что-то ты снова притихла, – сказал отец, выдергивая меня из воспоминаний.

Я посмотрела на него.

– Я вспомнила про то, как кокон шелкопряда упал в чашку императрицы.

– Неужели ты это помнишь?

– Конечно. Я помню все твои истории. И ту, в которой корабль сражался за японскую принцессу глубоко в открытом море... – Иногда в этой истории появлялся юноша-самурай, чьи умные слова были острее и эффективнее меча. А иногда главным персонажем становился богатый принц, который мог дать этой принцессе все, чего бы она ни пожелала, кроме одной-единственной вещи, которая была для нее так важна. А когда я спрашивала его, что же это была за вещь, то он улыбался и отвечал: «Я».

– Надо же.

Я похлопала по рулю.

– И ту, в которой было чаепитие с императором.

– Империя, – усмехнулся отец. – На самом деле он был королем торговли и широкой торговой империи. Как ты могла перепутать?

– У тебя слишком много историй связано с чаем, – улыбнулась я. И с Японией. Я посмотрела на отца. – Может быть, освежишь мою память?

Он одарил меня улыбкой. И в этот самый момент время совершило скачок назад, когда Самый Важный Мужчина в жизни девочки рассказывал ей истории, которые она просто обожала. Лучшего и быть не могло.

– Ну что же, пока речь не зашла о шелке, могу сказать тебе лишь одно, – он откашлялся. – Чай никогда не приводил ни к чему хорошему.

ГЛАВА 4

Япония, 1957

Я протираю глаза, стараясь изгнать из них сон и силясь проснуться. В этот момент мое внимание привлекает едва заметный отсвет, потом странный звук и движение за окном. Белый мотылек бьет своими призрачными крыльями: кажется, что он распахивает их так широко, что они растворяются в темноте, только чтобы снова материализоваться и сомкнуться за его спиной.

Я зачарована этим движением, и мои веки снова начинают наливаться тяжестью. Зевая во весь рот, я вспоминаю старинные легенды о том, что неприкаянные души скитаются по миру в виде насекомых. Мне легко представить себя вот этим мотыльком, увлекаемым утренним ветром. Свободной, спокойной и счастливой. Я навещаю Хаджиме и шепчу ему ободряющие слова о сегодняшней встрече – сватовстве. «Мы репетировали. Мы готовы. Ты им понравишься».

– Наоко!

Я моргаю и щурюсь от света, изгоняющего образ мотылька. Мама снова зовет меня из кухни. Я сажусь, и у меня тут же начинает кружиться голова, поэтому мне приходится лечь и подождать, пока это пройдет. Потом я потихоньку встаю, скатываю свою постель и иду к ней.

Надо было меня разбудить, окаасан! – я подлетаю к ней, чуть не сбив по пути бабушку.

Меня окутывает солоноватый аромат супа мисо. Все уже позавтракали, и мой братишка уже надевает обувь, чтобы отправиться в школу.

– Удачи тебе с твоим парнем, Наоко, – говорит Кендзи и тут же выпячивает губы и издает чмокающие звуки, словно имитируя поцелуи.

Когда же я успеваю наградить его заслуженным тумаком, он разражается громким воем.

– Кендзи, иди уже! – осаживает его мама и сует мне в руки пустую миску, жестом веля сесть за стол рядом с отцом.

– Ешь то, что осталось, и начнем готовиться. У нас впереди очень важный день.

Отец хмурится, шумно выдыхая перед тем, как сделать глоток чая. На виске, прямо под недавно появившейся сединой, бьется жилка. Я уверена, что эта седина – полностью моя заслуга.

Бабушка любит говорить: «То, что лежит на поверхности, часто бывает самым бесполезным». Мне совершенно ясно, что отец допускает эту нашу встречу с Хаджиме только для вида. Однако скоро ему станет ясно, что я соглашаюсь на вторую встречу с Сатоши только ради его согласия на встречу с Хаджиме.

* * *

Пока мы готовимся к встрече, мои нервы натягиваются до предела. Я уже почти готова, но окаасан не нравится, как я заколола традиционную бело-розовую заколку – гребень, и она решила переделать мою прическу. Пока она расчесывает мои волосы, я держу заколку на коленях.

Мой палец скользит по гладкой эмали на гребне, а я размышляю о том, что сейчас не имеет значения, насколько точно будет выбрано для нее место. Хаджиме все равно не заметит, правильно ли уложены мои волосы, или достаточно ли выдержана симметрия в саду, или что ему предложена чашка для чая в летний сезон. Главное, что об этом не знает окаасан. Или знает? Неужели она каким-то образом узнала мою тайну? Может быть, она боится реакции отца?

Потому что я ее боюсь.

Бабушка только подливает масла в огонь.

– Это никуда не годится. Видишь? Гребень все еще стоит криво, – ворчливо замечает обаасан, проходя мимо.

Она делает вид, что ее не интересуют приготовления, но постоянно находит повод пройти мимо и высказаться.

Они все так делают. Если эта встреча будет недостаточно хорошо подготовлена и проведена, пострадают честь и статус моей семьи. И это правило работает, даже когда почетный гость, которого мы встречаем, не имеет никакого статуса.

Я лихорадочно перебираю в памяти все правила и ритуалы. Я объяснила Хаджиме, где ему надо будет сесть? Когда он должен заговорить? И сколько должен съесть? У меня ускоряется пульс. Я говорила ему, что он должен есть только маленькими порциями? Хаджиме любит поесть, поэтому я обязательно должна была его предупредить. Но, кажется, я этого не сделала. Мне становится жарко. Меня тошнит и начинает кружиться голова. Пояс оби внезапно слишком сильно давит мне на ребра. Кажется, что сами традиции душат меня, не давая сделать вдох.

– Вот так, да, – окаасан поглаживает мои виски, потом встает и делает шаг назад, чтобы оценить плоды своего труда. Цветы сливы с гребня теперь свисают точно на одну сторону. – Вот теперь хорошо. Да, я думаю, что так будет хорошо.

Отец и Таро проходят мимо, не удостаивая меня даже взглядом. Уверена, что перед встречей с Сатоши они будут вести себя иначе. Но сегодня я для них невидима. Привидение.

Окаасан поправляет на мне кимоно. Оно красивое, но из повседневных, в отличие от фурисодэ33
  Слово «фурисодэ» буквально переводится как «развевающиеся рукава»: они у фурисодэ примерно метр длиной. Это самое официальное кимоно для незамужней женщины.


[Закрыть], которое я надену на встречу с Сатоши, – рукава у него настолько длинные и широкие, что развеваются подобно огромным разноцветным крыльям.

– Хм-м, он все еще стоит криво, – замечает бабушка из-за наших спин. Она склоняет голову набок, рассматривая мою прическу. – Да уж, кривая крышка на кривом чайнике.

У меня все похолодело внутри. Неужели она тоже знает о Хаджиме?

Мой младший брат верит, что бабушке прислуживают лисы, которые бегают где хотят и рассказывают ей обо всем, что услышали. Раньше я всегда смеялась над ним, но теперь даже и не знаю, что думать.

Мама еще раз осматривает мою прическу, потом громким выдохом отметает придирки бабушки. Знаком она велит мне следовать за ней в сад, где уже приготовлена сцена для скорой встречи. Мягкие тростниковые матрасики покрывают поросшие мхом камни террасы, на которых стоит стол. На нем стоит ваза с одним белым цветком и все необходимое для чайной церемонии.

Не хватает только отца и Таро.

Они сидят в саду, спиной ко входу, тем самым выражая свое недовольство происходящим. Дым от их трубок поднимается в воздух, как две змеи, переплетающиеся с невидимой лозой. Я чувствую, как напряжение усиливается.

Уже почти час встречи.

Хаджиме знает, как важно прийти точно в назначенное время: ни минутой раньше, ни секундой позже. Он знает, что должен пройти по тропинке, обрызганной водой, чтобы избавиться от мирской пыли, и подойти к центральным воротам, чтобы там быть официально представленным хозяевам перед чайной церемонией.

Я стою в напряжении, чувствуя, как моя кожа горит липким жаром в ожидании того момента, когда отец с Таро повернутся к воротам, увидят его и вынесут свой вердикт.

Я стою так, что первой смогу увидеть подходящего Хаджиме. Я не свожу глаз с этого направления и понимаю, что мне не сделать вдох. В груди все горит и ноет, требуя воздуха.

О чем я только думала?

Я должна была им сказать.

Я должна была сказать ему.

– Ой, смотри, видишь? Это знак удачи, Наоко, – мама показывает на мой рукав, где на розовый цветок присела отдохнуть живая белая бабочка. Ее тонкие крылья подрагивают от легкого ветерка, что напоминает об утреннем видении, и мне наконец удается сделать вдох.

– Ты мне снилась, – с улыбкой говорю я бабочке, понемногу успокаиваясь и приветствуя ее, как друга. – Мы с тобой вместе парили на ветру. Ты принесла мне добрые вести?

– Может быть, ты все еще спишь, как в притче о бабочке Чжуан-цзы44
  Имеется в виду знаменитая притча китайского философа предположительно IV века до н. э. эпохи Сражающихся царств, входящего в число ученых Ста школ.


[Закрыть], – говорит бабушка, которая в этот момент с помощью Таро усаживается на циновку.

Я по-прежнему не свожу взгляда с моей крохотной гостьи, держа руку так, чтобы ей было удобно сидеть на скользком шелке моего кимоно. Великий Учитель видел сон о том, что он был бабочкой, не помнившей его человеческой сути. А проснувшись, он вспомнил, что во сне был бабочкой. Вот он и спросил своих учеников: кто же он на самом деле? Человек, которому приснилось, что он был бабочкой, или бабочка, которой сейчас снится, что она – человек? Что такое реальность?

– Может быть, Чжуан-цзы просто ошибался, обаасан, – отвечаю я бабушке. – Зачем выбирать между двух реальностей, если реальность состоит и из одного, и из другого. И счастье находится именно в равновесии между двумя сутями.

Губы бабушки тут же поджались, и она не произнесла ни слова.

Я заставила бабушку замолчать?

Окаасан поднимает руку и поправляет мой гребень, решив, что все-таки он неровно закреплен, на что бабушка молча улыбается.

Однако моя победа оказалась недолговечной.

Бабочка расправляет белые крылья и взлетает. Я наблюдаю за ее движениями до тех пор, пока все мое внимание не сосредотачивается на одной-единственной цели: моем будущем.

Хаджиме пришел.

Бабочка спускается ниже, словно поприветствовать его, задерживается над ним, чтобы прошептать благословение, и удаляется прочь. Мой живот тоже наполняется бабочками, только ведут они себя вовсе не так грациозно и деликатно.

Он подходит ближе, и наши взгляды встречаются. Он замечает мое традиционное кимоно, убранные в прическу волосы и припудренное лицо, но улыбку с его лица сгоняет то, что я не улыбаюсь ему в ответ.

Я застыла в ужасе, я паникую. Сердце, взмыв к горлу, стучит с немыслимой частотой. Хаджиме чисто выбрит, и с этой тщательно уложенной стрижкой походит на кинозвезду, но почему он надел форму? Почему он не в костюме? Как я не подумала об этом заранее! Моя недальновидность все погубит!

Я вижу, как у пего сдвигаются брови, когда он замечает мою реакцию на себя. «В чем дело?» – спрашивает он одними губами. Но мне уже поздно что-либо объяснять. Они его заметили.

Взгляд окаасан метнулся с него на меня, чтобы спросить то, чего не отваживался произнести язык.

– Что... – выдает бабушка за них обоих. – Я так и знала!

Услышав ее негодование, тут же оборачивается Таро и впивается в нас глазами, в которых отражается любопытство в ожидании реакции отца. Тот поворачивается к нам.

– Это что такое? – отец вскакивает на ноги, сбрасывая стоявшую рядом с ним чайную чашу, которая падает с громким стуком и разбивается вдребезги.

Окаасан тихо вскрикивает.

Отец впивается в нее обвиняющим взглядом, затем переводит его на меня.

У меня все сжимается внутри. Я опускаю голову и начинаю, отчетливо понимая, что у меня совсем мало времени.

– Отец, позволь представить тебе...

– Ты не посмеешь, – ярость отца накатывает на меня жаркой и мощной волной.

Я смотрю на Хаджиме. Его губы плотно сжаты. Он озадачен такой реакцией на свое появление, тем не менее опускает голову и тоже начинает говорить:

– Это большая честь...

– Честь? – выдыхает отец. – Нет, нет. В этом нет никакой чести, – и он вихрем проносится мимо нас.

Таро следует за ним, хорошенько задев плечом плечо Хаджиме по пути.

В смятении я поворачиваюсь к матери.

– Окаасан?

Наоко, пожалуйста, попрощайся со своим другом и иди в дом, она с извинением кланяется и тихо идет следом за мужчинами.

Смотри, что ты натворила, бабушка указывает на разбитую чашу. Ее взгляд полон негодования и осуждения. – Теперь она разбита, и склеить ее не получится. Ее нельзя поставить обратно на полку. Ей нигде больше нет места, – она вздергивает подбородок. – Видишь, Наоко, если не сделаешь выбора, счастья не найдешь. Его нет посередине. Во всяком случае, у тебя его не будет с гайдзином55
  Иностранец.


[Закрыть], – последние слова она почти выплевывает.

– Глупая, бестолковая девчонка, – бормочет она, уходя.

Я смотрю на осколки чаши, затем, чуть не плача, поворачиваюсь к Хаджиме.

Он покачивается на ногах, словно не может решить, что ему делать: идти вперед или назад.

– Мы столько недель репетировали, а ты им ни о чем не сказала? – он снимает фуражку и проводит рукой по аккуратно причесанным волосам. – Почему?

– Я не смогла, – мой голос не слушается меня, такой же разбитый, как чайная чаша. Мне не удается сдержать слезы, и они просто текут по щекам. Я подхожу ближе к нему, отчаянно желая, чтобы он меня понял. – Потому что только так они позволили мне пригласить тебя на эту встречу, Хаджиме. Я хотела, чтобы они познакомились с тобой, чтобы увидели мужчину, которого я люблю и за которого хочу выйти замуж. Это был единственный способ.

– Все-таки стоило им сказать, – он делает шаг назад, его рука задерживается на его шее. – Потому что сейчас они не видят ничего, кроме лица врага, – его взгляд быстро переносится на окно, в котором он видит Таро и бабушку, внимательно наблюдающих за нами с осуждающим видом. – Лицо американца.

Теперь пас разделяет злой мир, он против нас.

Сегодняшний день должен был принести счастье. Я знала, что мне будет непросто. Уговорить отца и Таро было очень сложно, как и бабушку, но я думала, я надеялась... Как же я была неправа.

Я прячу лицо в ладонях.

– Мне очень жаль, – я изо всех сил стараюсь сдержать эмоции, но мне никак не справиться со стыдом.

– Наоко, – в том, как он произносит мое имя, слышится мольба. Он с трудом отнимает мои пальцы от лица, затем убирает пряди, прилипшие к мокрым от слез щекам.

– Нет, это мне очень жаль. Не так я хотел, чтобы все это сложилось для тебя. И для нас. Даже для них. Я...

Тук, тук, тук!

Мы отскакиваем друг от друга так далеко, словно нас разделяют океаны. Это бабушка постучала в оконное стекло. Теперь она прогоняет его злыми, резкими взмахами рук. Хаджиме кланяется, пятится, но останавливается в самом углу сада, где она не может его видеть. Он кладет руки в карманы.

Я тону в океанах его голубых глаз. В том разочаровании, которое плещется в них. Он хотел лишь только быть принятым моей семьей. Я же хочу быть принятой только им. У меня дрожат губы.

– Ты передумал?

Воздух замирает. Замолкают птицы. Кажется, что все живое задержало дыхание в ожидании его ответа. Он качает головой.

– Нет, нет, но тебе придется заставить их передумать.

– Как? Они не станут меня слушать.

– Ты очень умна, Сверчок, используй это, – он подходит чуть ближе. – Заставь их тебя послушать.

Бабушка снова стучит в окно с грозными криками, требуя, чтобы я вернулась в дом.

Мы смотрим друг на друга, ведя молчаливый разговор, полный невысказанных желаний.

Хаджиме снова пятится, произнеся одними губами: «Я тебя люблю».

«И я тебя люблю», — так же беззвучно отвечаю я.

Он улыбается, кивает. Затем поворачивается, чтобы уйти.

– Хаджиме! – не выдерживаю я.

Бабушка стучит изо всех сил, но я делаю шаг к нему.

– Я найду способ их убедить.

– Если кому-то это и удастся, то только тебе, – отвечает он и снова разворачивается.

Со вздохом я смотрю на него, пока он не исчезает за углом. Как призрак. Потом просто тень, которая вытягивается и исчезает из виду. Совсем.

Бабушка права.

Я глупая, неразумная девчонка.

Но я еще и та самая девчонка, которую Хаджиме считает очень умной. И я собираюсь использовать это свое качество в полной мере.

Потому что я влюблена.