Текст книги "Страх открывает двери. - Редакция 2024 г."

Автор книги: Алистер Маклин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Глава 7

Я открыл дверь из коридора дубликатом ключа, который дал мне Яблонский, бесшумно вошел в комнату. Никто меня не ждал, не прострелил мне голову. Комната была пуста.

Тяжелые шторы были задернуты так же плотно, как перед моим уходом. Но я не стал включать свет.

Возможно, они не знали, что я уходил ночью из дома. Но если кто-то увидит, что из комнаты человека, прикованного  наручниками к кровати, пробивается свет, они наверняка явятся с проверкой. Ведь никто, кроме Яблонского, не мог бы включить свет. А Яблонский мертв.

Я обследовал каждый сантиметр пола и стен своим фонариком. Все было на месте, ничего не пропало, ничто не изменилось. Если кто-то и побывал здесь, то не оставил никаких следов визита. Но я, честно говоря, и не ожидал, что он оставит следы.

Рядом с дверью, ведущей из моей комнаты в комнату Яблонского, был большой электрический камин. Я включил его на полную мощность, повесил на спинку стула брюки, пиджак, и, чтобы просушить их,  поставил стул рядом с камином. Разделся, насухо вытерся полотенцем. Надел нижнее белье и носки, которые дал мне Кеннеди.  Мокрое нижнее белье и носки затолкал в промокшие ботинки. Открыв окно, насколько мог далеко забросил ботинки в кусты, росшие сзади дома, туда где я еще раньше спрятал рыбацкую зюйдвестку Эндрю, прежде чем подняться по пожарной лестнице. Прислушался, но не услышал никакого звука, когда ботинки упали на землю. Я был совершенно уверен, что никто другой тоже ничего не услышал: завывание ветра и непрерывный стук дождя заглушали все другие звуки.

Вынув из кармана пиджака, от которого уже шел пар, ключи, пересек комнату и остановился у двери, соединяющей мою комнату с комнатой Яблонского. Возможно, члены ожидающего меня комитета по встрече притаились там. Мне было все равно.

Комната была такой же пустой, как и моя собственная. Подошел к двери в коридор и подергал за ручку. Закрыто.

Простыни и одеяло сброшены с кровати на пол. Других следов борьбы не было, никаких следов убийства.

Я обнаружил эти следы, только когда рассмотрел подушку. Пятнышко крови. – Пуля не застряла в черепной коробке, а прошла навылет. Чего вроде быть не должно, ведь у Ройяла пистолет 22-го калибра. По-видимому, мистер Ройял пользуется спец.патронами. Я стал искать пулю и нашел ее в пуху подушки. Не подобрать пулю. Какая неосторожность. Непохоже на Ройяла. Ничего, я позабочусь об этом крохотном кусочке металла. Буду хранить его, как сокровище, как величайшую ценность. Я порылся в ящике стола и нашел кусочек клейкой ленты. Стащив с ноги носок, приклеил пулю лентой под вторым и третьим пальцами ноги: там на нее не будет прямого давления, и она не помешает при ходьбе. Там она будет в полнейшей безопасности. Самый тщательный и последовательный обыск, если когда-либо дойдет до этого, не обнаружит ее.

Встав на четвереньки, я осветил фонариком ковер.  Разглядел две параллельные бороздки примятого ворса – их оставили ботинки Яблонского, когда по ковру тащили его труп. Я поднялся, осветил кресло – его подушка лежала не так как ей положено.  Я наклонил голову и принюхался. Все сомнения исчезли: я уловил едкий запах жженого пороха. Он не выветривается из ткани длительное время.

Подойдя к маленькому столику в углу, я налил в стакан грамм сто виски, сел и попытался представить, как все произошло. Концы с концами не сходились.

Во-первых, как Ройялу удалось войти в комнату? Яблонский чувствовал себя в этом доме так, как чувствует отбившийся от стада ягненок в стае голодных волков. Он наверняка запер дверь. По-видимому, у них был запасной ключ. Но ведь Яблонский, в целях предосторожности, всегда оставлял ключ в замке так, чтобы его не могли вытолкнуть снаружи. Следовательно, они не смогли бы открыть дверь вторым ключом. Открыть дверь снаружи можно было только взломав ее, но Яблонский тут же проснулся бы от шума.

Во-вторых, Яблонского застрелили, когда он спал в кровати. Но спал он всегда в пижаме. А когда я нашел труп в саду, он был в верхней одежде. Зачем им одевать труп? Это же полная бессмыслица, особенно если учесть, что вес  Яблонского что-то около ста двадцати килограмм.

В-третьих. Почему из пистолета стреляли без глушителя? Было ясно, что стреляли без глушителя: при его применении давление пороховых газов снижается, и, даже при использовании спец.патрона, пуля такого калибра не пробьет черепную коробку навылет. Поэтому, убийца использовал в качестве глушителя звука подушку от кресла.

Впрочем, объяснить это «в-третьих», казалось бы, довольно просто: наши комнаты, находятся в дальнем крыле дома, а подушка от кресла, и шум разразившейся бури давали достаточную гарантию, что звук выстрела не будет услышан в основной части дома. Но ведь они знали, что в соседней комнате нахожусь я, и знали, что я услышу выстрел, если только не оглох и не умер. Значит, Ройялу было известно, что меня нет в комнате. Возможно, он решил проверить, все ли в порядке, обнаружил, что меня в комнате нет, понял, что выпустить меня мог только Яблонский, и прикончил его. Эта версия соответствовала фактам, но она не соответствовала улыбающемуся лицу убитого Яблонского.

Я сходил в свою комнату, перевесил одежду на стуле мокрой стороной наружу, и снова вернулся в комнату Яблонского. Взяв стакан, посмотрел на бутылку виски. Это была бутылка емкостью 0,7 литра. В бутылке оставалось чуть больше половины. Но это тоже ничего не объясняет. Яблонский от такой дозы не опьянел бы и бдительности не потерял. Однажды мне довелось видеть, как он запросто один управился с целой бутылкой рома (виски он не любил) с одним-единственным эффектом: улыбался чаще, чем обычно. Теперь он никогда уже не улыбнется больше…

Я сидел в полном одиночестве и в полутьме. – Слабый свет падал из моей комнаты от включенного обогревателя. Я поднял стакан. Хотел поднять тост, прощальный тост. Именно так назвали бы люди мой порыв. Я отхлебнул немного, задержав виски на языке, чтобы прочувствовать весь богатый букет и вкус старого шотландского виски. Две-три секунды сидел совершенно неподвижно, потом поднялся, быстро прошел в угол комнаты к раковине и выплюнул виски. Потом тщательно прополоскал рот.

После того, как Яблонский сводил меня к генералу прошлым вечером, Вилэнд дал ему запечатанную бутылку и стаканы. Когда мы вернулись в наши комнаты, Яблонский плеснул в стаканы грамм по сто. Держа в руке наполненный стакан, я вдруг вспомнил, что принимать алкоголь перед погружением с аквалангом рискованно, и поставил свой стакан на стол. Яблонский выпил оба стакана, и вполне возможно, что, когда я ушел, добавил еще. Ройялу и его приятелям незачем было взламывать дверь в комнату: у них был запасной ключ. Но даже если бы им все же пришлось взломать дверь топорами, то Яблонский не услышал бы этого: в виски было столько снотворного, что его хватило бы, чтобы усыпить слона. Видимо, Яблонский кое-как доковылял до кровати и упал, не раздеваясь замертво. Я знал, что это глупо, но горько упрекал себя за то, что не попробовал тогда налитое мне виски. Если бы я это сделал, то сразу бы понял, что здесь дело не чисто. Яблонский же не любил виски и, скорее всего, подумал, что шотландское виски и должно иметь именно такой привкус. Найдя два стакана с остатками виски на дне, Ройял решил, что я погрузился в такой же беспробудный сон, как и Яблонский. Скорее всего, в их планы не входило убивать меня.

Теперь все прояснилось. Все, кроме одного вопроса, имеющего решающее значение: почему они убили Яблонского? У меня не было времени искать ответ на этот вопрос. Интересно, заглянули они в мою комнату, чтобы убедиться, сплю ли я? Скорее всего, нет, но я не мог за это поручиться. Сидеть и рассуждать на такую тему было излишней роскошью. И все же в течение двух часов я не мог заниматься ничем другим: сидел и рассуждал. За это время одежда высохла или почти высохла. Брюки были измяты и в морщинах, словно ноги слона. Но так и должно было быть, если их владелец спал, не снимая их целую ночь. Я оделся. Только галстук не повязал. Открыв окно, решил было выбросить в сад дубликаты трех ключей от дверей комнат и ключи от наручников, но услышал осторожный стук в дверь комнаты Яблонского.

Я подскочил к двери и замер. Стоя у двери, пытался лихорадочно сообразить, что предпринять. Если вспомнить все, через что мне пришлось пройти этой ночью, и все, что я передумал и перечувствовал за последние два часа, то можно понять, почему голова отказалась работать, почему мысли не бежали, как обычно, а еле копошились. На меня напал столбняк. Я стоял, не двигаясь с места, словно превратился в соляной столб, как жена Лота. В течение десяти жизненно важных секунд ни одна разумная мысль не пришла в голову. Мною владел только один непреодолимый импульс, один-единственный, всепоглощающий импульс: бежать. Но бежать было некуда. Это был Ройял, спокойный и хладнокровный убийца, человек с маленьким пистолетом. Он стоит за дверью, сжимая в руке пистолет. Ему наверняка известно, что я уходил из дома этой ночью. Он проверил это. И он знал, что Яблонский и я – сообщники. Знал, что я должен вернуться. Он рассчитал, что я уже вернулся. Возможно, он даже видел, как я вернулся. Тогда почему же он так долго медлил, прежде чем явиться сюда?

Ответ на этот вопрос мне тоже был известен. Он знал, что когда я вернусь, то буду ждать прихода Яблонского, решив, что тот ушел по какому-то личному делу. Вернувшись, я должен буду оставить ключ в замке, поэтому Яблонский не сможет открыть ее своим ключом, чтобы войти. Он постучит в дверь тихо, едва слышно, а я, безуспешно прождав своего сообщника целых два часа, перенервничав из-за его длительного отсутствия, услышав тихий долгожданный стук, рванусь, чтобы впустить его, и тут-то Ройял пустит мне в лоб одну из своих медно-никелевых пуль. Поскольку установив, что мы с Яблонским напарники, им стало ясно, что я не стану трудиться на них и не выполню той работы, которую они решили поручить. Следовательно, от меня никакой пользы. Более того, я представляю для них определенную опасность, и поэтому остается одно – пуля в лоб. Точно так же, как получил свою пулю Яблонский.

И тут я снова подумал о нем, представил его труп, стиснутый стенками грубо и наспех сколоченного ящика, ставшего для него гробом. И страх тут же исчез. У меня почти не было шанса выжить, но я не боялся. На цыпочках пробрался в комнату Яблонского, обхватил рукой горлышко бутылки с виски, так же неслышно вернулся в свою комнату и сунул ключ в замок двери, ведущей в коридор. Замок сработал совершенно бесшумно, и в эту минуту снова постучали в дверь. На этот раз стук был громче, настойчивее. Используя этот шум, я чуть-чуть приоткрыл дверь, чтобы образовалась щель, поднял вверх руку с бутылкой, готовясь нанести удар, и осторожно высунул голову за дверь.

Коридор слабо освещала одна-единственная лампа, находящаяся в дальнем конце длинного коридора, но света было достаточно для того, чтобы разглядеть, что у стоящего в коридоре человека не было в руках пистолета, и что это не Ройял, а Мэри Рутвен. Я опустил руку с бутылкой и бесшумно вернулся в свою комнату.

Через пять секунд я уже стоял в комнате Яблонского у двери ведущей в коридор. Стараясь как можно лучше имитировать его глубокий хрипловатый голос, спросил:

– Кто там?

– Мэри Рутвен. Впустите меня. Скорее. Прошу вас!

Я впустил ее, не теряя времени. Я так же, как и она, не хотел, чтобы ее увидели стоящей перед дверью в коридоре. Она вошла в комнату, и я  быстро закрыл дверь, пока она не узнала меня в тусклом свете, падавшем из коридора.

– Мистер Яблонский, – она говорила торопливо и взволнованно, едва уловимым прерывающимся от страха шепотом. – Я вынуждена была прийти и поговорить с вами. Просто вынуждена… Думала, что мне так и не удастся вырваться, но, к счастью, Грундер уснул, правда, он каждую минуту может проснуться и обнаружить, что я…

– Успокойтесь, успокойтесь, – сказал я.

Приходилось говорить шепотом: так было легче имитировать голос Яблонского, и все же, несмотря на то, что я говорил шепотом, это была самая неудачная имитация из всех, которые мне когда-либо доводилось слышать.

– Зачем вам потребовалось увидеть меня?

– Мне не к кому обратиться, кроме вас. Вы – не убийца и не негодяй. Я знаю, что вы хороший человек, чего бы мне не наговорили.

Она действительно была умной девушкой. Ее интуиция, женская прозорливость или какая-то аналогичная способность позволяли ей безошибочно разбираться в людях. Хорошо что ни Вилэнд, ни генерал не имели подобного дара.

– Вы должны помочь мне. Вернее, нам. Я очень прошу помочь нам. Нашей семье угрожает большая опасность.

– Кого вы имеете в виду?

– Отца и себя, – она замолкла. – Правда, я ничего не знаю о делах отца, честное слово, ничего не знаю. Возможно, что и он в опасности, а может быть, он работает с этими… подонками. Он приезжает и уезжает, когда хочет, но это так непохоже на него. Может быть, он вынужден сотрудничать с ними. Не знаю… Возможно, они имеют какую-то власть над ним, и что-то вынуждает его подчиняться…

Я увидел прядь ее золотистых волос, когда она покачала головой.

– Отец всегда был добрым, честным и прямым человеком… Он всегда был порядочным, но теперь…

– Успокойтесь. – Долго этот  обман продолжаться не мог. Если бы она не была так испугана и расстроена, она уже разоблачила бы меня. – Приведите факты, мисс?

В моей комнате был включен электрокамин. Дверь смежных комнат была открыта, и я был абсолютна уверен, что вскоре она разглядит мое лицо: рыжие волосы выдавали меня с головой. Я повернулся спиной к камину.

– С чего же начать? Похоже, что мы лишились свободы, вернее, отец лишился ее. Нет, он не пленник, он может приезжать и уезжать, когда ему заблагорассудится, но мы не можем сами решить ни одного вопроса, вернее, отец не может. Все мои вопросы отец решает за меня, а за него решает кто-то другой. Мы должны постоянно находиться вместе. Отец сказал, что все письма, которые пишу, я должна перед тем, как отправить их, показывать ему. Он запрещает мне звонить по телефону и ездить куда-либо, без этого ужасного Грундера. Даже если еду в гости к другу, например к судье Моллисону, это существо все время рядом. Отец сказал, что недавно ему угрожали похитить меня. Я не поверила этому, но если это правда, то Симон Кеннеди – я имею в виду шофера – охранял бы меня гораздо лучше Грундера. Меня ни на минуту не оставляют одну. Когда я нахожусь на нефтяной вышке – объекте Х-13, то не могу покинуть ее, когда захочу. Но и здесь на окнах моей комнаты решетки, а Грундер всю ночь напролет проводит в прихожей и следит… чтобы… я…

В своем волнении, страстном желании, наконец-то, выговориться и сбросить с себя непосильный груз того, что накопилось в течение последних недель, она подходила ко мне все ближе и ближе. Вот она совсем рядом, почти вплотную, ее глаза уже привыкли к темноте. Три последних слова произносились очень долго и, не закончив фразы, она задрожала. Ее правая рука стала медленно подниматься к приоткрывшемуся рту, глаза распахнулись и сделались такими огромными, что почти вылезли из орбит. Судорожный вдох. Это была прелюдия крика.

Но крика не последовало. Моя профессия приучила меня к мгновенной реакции. Я действовал автоматически: одной рукой зажал ей рот, другой обхватил ее прежде, чем она успела отскочить в сторону и предпринять что-то. В течение нескольких секунд с поразительной силой для такой хрупкой девушки она яростно сопротивлялась, потом приникла ко мне, безжизненная, как подстреленный зайчик. Я был поражен, поскольку думал, что времена, когда молодые леди теряли сознание в подобных ситуациях, давно канули в лету. Но, скорее всего, я недооценил совокупный эффект от моей ужасной репутации, которую сам создал, и многих недель нервного напряжения, которые пережила девушка. Каковы бы ни были причины, она не притворялась. Она была без сознания. Я поднял ее на руки и отнес на кровать, но потом перенес в свою комнату. – Мне не хотелось, чтобы она лежала на кровати, на которой не так давно убили Яблонского.

У меня были довольно обширные познания в оказании первой помощи, но я не имел ни малейшего представления о том, как выводить из обморока молодых леди. У меня было какое-то смутное предчувствие, что любая попытка предпринять что-либо может только навредить, а то и оказаться опасной. Учтя все эти соображения, я пришел к выводу, что лучше подождать, когда она придет в себя сама. Вместе с тем, я не хотел, чтобы это произошло, когда меня не будет рядом, с криками ужаса, которые перебудят весь дом. Поэтому я присел на край кровати и направил на ее лицо свет фонарика, но так, чтобы свет падал ниже ее глаз и не слепил.

Поверх шелковой голубой пижамы на ней был стеганый халат из голубого же шелка. Домашние туфли на высоком каблуке тоже были голубого цвета, и даже лента, которой она перевязала на ночь свои густые блестящие с золотым отливом волосы, была голубой. Лицо девушки в эту минуту было бледным с оттенком желтизны, напоминая старую слоновую кость. И назвать сейчас это лицо красивым было нельзя, но перед моими глазами вдруг вновь возникли грезы о домашних тапочках и камине в собственном доме. Но между нами стояли проклятые двести восемьдесят пять миллионов долларов и тот факт, что я был единственным мужчиной в мире, один вид которого заставил ее упасть в обморок. И я отбросил мечты прочь.

Она пошевелилась и открыла глаза. Я почувствовал, что тот прием, который я применил к Кеннеди, заявив, что сзади фонаря держу наготове пистолет, в данном случае мог бы иметь самый плачевный результат. Я взял ее руку, безжизненно лежащую на покрывале, наклонился и тихо укоризненно произнес:

– Глупая девчонка, зачем вы так опрометчиво поступили, зачем пришли сюда? Зачем собирались кричать? Надеюсь, вы больше не будете пытаться кричать?

То ли удача мне сопутствовала, то ли инстинкт, а возможно, и то и другое сразу заставили меня выбрать правильный путь. Ее глаза были широко открыты, но в них уже не было ужаса. Я увидел в них только удивление. Наверное, она поняла, что убийца не станет держать в своей руке руку жертвы и не станет успокаивать ее. Возможно так поступают отравители, но беспощадные убийцы действуют иначе.

– Нет, – голос ее был хриплым. – Я… очень сожалею, что поступила так неразумно и…

– Все в порядке, – прервал ее я. – Если вы сносно себя чувствуете, давайте поговорим. Мы должны поговорить, а времени у нас в обрез.

– Не можете ли вы включить свет? – спросила она.

– Нет. Его увидят сквозь шторы, а нам ни к чему, чтобы у кого-то возникло желание навестить нас.

– Но ведь есть же жалюзи, – вмешалась она, – деревянные жалюзи на всех окнах.

Ничего себе, Тальбот – Соколиный Глаз! Целый день бездельничал, уставившись в окно, и не обратил внимания на жалюзи. Я встал, опустил жалюзи, потом закрыл дверь в комнату Яблонского и включил свет. Она уже сидела на кровати, обхватив себя руками, словно ее знобило.

– Вы обижаете меня, вам достаточно было лишь раз взглянуть на Яблонского, чтобы понять, что негодяем он никак не может быть, но в отношении меня ваша интуиция почему-то не работает. Чем дольше вы смотрите на меня, тем больше у вас уверенности, что я убийца.

Увидев, что она хочет что-то сказать, я жестом остановил ее.

– Конечно, у вас есть на это веские причины, но вы ошибаетесь, – я поднял брючину и продемонстрировал ей свою ногу в элегантном вишневого цвета носке и строгом черном ботинке. – Вы когда-нибудь видели эти вещи?

Ей достаточно было секунды, чтобы, посмотрев на них, перевести взгляд на мое лицо.

– Это вещи Симона, – прошептала она.

– Да, это вещи вашего шофера. Он дал их мне пару часов назад. Причем дал без принуждения, по своей доброй воле. Мне потребовалось ровно шесть минут, чтобы убедить его что я не убийца, что совсем не тот за кого себя выдаю. Вы можете уделить мне точно такое же время?

Не говоря ни слова, она медленно кивнула головой. Мне потребовалось менее трех минут. Тот факт, что Кеннеди отнесся ко мне благосклонно, был наполовину выигранной битвой: она доверяла ему. Я не обмолвился ни единым словом о том, что нашел труп Яблонского. Она еще не была готова к подобным потрясениям, пока не готова.

Когда я окончил рассказ, Мэри с ноткой недоверия в голосе спросила:

– Значит, вам все уже было известно о нас? Об отце, обо мне, о наших неприятностях…

– Нам известно о вас вот уже несколько месяцев. Правда, мы ничего не знали ничего конкретно о ваших неприятностях, а знали только то, что генерал Блер Рутвен оказался замешан в неблаговидном деле, в котором он не должен был бы участвовать. Только, пожалуйста, не спрашивайте меня, кого я имею в виду под словами «мы», или кто я такой на самом деле. Мне не хотелось бы отвечать вам отказом. А я вынужден буду отказать, ради вашей же безопасности. Вы сказали, Мэри, что вам с отцом угрожает опасность, что что-то вынуждает его подчиняться. Чего боится ваш отец?

– Я… я не знаю. Мне известно только, что он боится Ройяла, но…

– Мы все боимся Ройяла. Я тоже боюсь Ройяла. Могу побиться об заклад, что Вилэнд постоянно пичкает вашего отца россказнями о Ройяле, чтобы держать генерала в страхе и повиновении. И, больше чем за себя, ваш отец боится за вас. Думаю, он ввязался в это дело, преследуя свои собственные цели, видимо куш обещал быть приличным. И слишком поздно понял, что из себя представляют его партнеры. Как давно ваш отец и Вилэнд занимаются общим делом?

Она немного подумала и сказала:

– Не могу точно ответить. Все началось, когда мы в конце апреля прошлого года отправились в Вест-Индию отдыхать на нашей яхте «Искусительница». На Ямайке, в городе Кингстоне, отец получил уведомление от адвоката, что мама просит дать ей официальный развод. Возможно, вам довелось слышать об этом, – печально добавила она, – ведь в Северной Америке не было ни одной газеты, в которой не печатали бы об этом. В некоторых газетах статьи были особенно злобные и бесцеремонные.

– Вы хотите сказать, что генерала считали образцовым гражданином Штатов, а многие годы его брак с вашей матерью – идеальным браком?

– Да, что-то в этом роде. Они стали настоящей мишенью для желтой прессы, – горько сказала она. – Не знаю, что произошло с мамой, нам всегда было так хорошо вместе. На этом примере я убедилась, что дети никогда не знают об истинных отношениях своих родителей.

Голос ее был усталым, безнадежным, это был голос человека, потерпевшего в жизни тяжелое фиаско. Да и выглядела она соответственно своим словам. Мэри Рутвен действительно была сбита с толку неожиданной переменой судьбы, иначе она никогда бы не стала говорить на эту тему с незнакомым человеком.

– Дети?

– У меня есть сестра. Ее зовут Джин, она на десять лет моложе меня. Похоже, что она будет жить с матерью. Юристы все еще работают над условиями развода, но я думаю его не будет, – она натянуто улыбнулась. – Вы не знаете Рутвенов из Новой Англии, мистер Тальбот – некоторые слова начисто отсутствуют, в их лексиконе. Одно из этих слов развод.

– И ваш отец не сделал ни единой попытки, чтобы помириться?

– Он дважды пытался повидаться с мамой. Эти попытки были безрезультатны. Она не хочет видеть его. Она не хочет видеть даже меня. Она куда-то уехала и никому неизвестно куда. Если есть деньги, это устроить нетрудно. – Упоминание о деньгах направило ее мысли в совершенно иное русло.

Когда она заговорила снова, в ее голосе звучали все двести восемьдесят пять миллионов долларов:

– Не могу понять, почему вы интересуетесь личной жизнью нашей семьи, мистер Тальбот.

– Я тоже не понимаю, зачем вы рассказываете мне о ней, – голос мой был таким, словно я просил у нее извинения. – Меня ваши дела интересуют постольку, поскольку они касаются Вилэнда. Он появился на горизонте как раз в это время, не так ли?

– Да, приблизительно в это время. Через неделю или две. Отец был в ужасном состоянии и, чтобы отвлечься, готов был выслушать любое деловое предложение, только бы не думать о своих семейных неурядицах, и… и…

– И разумеется, его деловое чутье несколько притупилось. Иначе бы он не пустил Вилэнда и на порог. Хотя, откровенно говоря, и в обычной ситуации трудно было бы предположить, что тут кроется что-то нечистое, от фасона усов до манеры держаться – Вилэнд воплощение преуспевающего промышленника. Я полагаю, что Ройял появился несколько позже?

Она молча кивнула. Мне казалось, она вот-вот расплачется. Слезы могут растрогать меня, но не тогда, когда времени в обрез. А сейчас отчаянно не хватало времени. Близился рассвет. Я смотрел на утомленную девушку:

– Как вы думаете, смогут они отправиться сегодня на вертолете на объект Х-13?

– Наши вертолеты летают практически в любую погоду. Вам сказали, что они полетят сегодня?

– Да. – Я не стал вдаваться в подробности. – Может быть, теперь вы все же скажете правду, зачем вам понадобилось встретиться с Яблонским.

– Сказать по правде…

– Вы сказали, что у него доброе лицо. Может быть, это так, а может, нет. Но доброе лицо еще не причина, чтобы быть откровенной.

– Я ничего не скрываю. Честное слово, ничего не скрываю. Все дело в том, что у меня сдали нервы и я очень волнуюсь. Услышала кое-что о нем и решила…

– Давайте ближе к делу, – грубо оборвал я.

– Вы знаете, что библиотека оборудована подслушивающим устройством?

– Да, слышал об этом. Схема подслушивающего устройства меня не интересует, мисс. Дальше.

Ее бледные щеки слегка порозовели.

– Простите… Я была в кабинете, находящемся рядом с библиотекой и, сама не знаю зачем, включила подслушивающее устройство. – Я усмехнулся: малышка не прочь послушать чужие разговоры. – В библиотеке были Вилэнд и Ройял, они говорили о Яблонском.

Я уже не улыбался.

– Они пустили «хвост» за Яблонским, когда утром он уехал в Саус-Венис. Яблонский зашел в слесарную мастерскую, зачем установить не удалось. (Я мог бы заполнить этот пробел: он зашел туда, чтобы купить веревку, заказать дубликаты ключей и позвонить по нескольким телефонам.) Когда Яблонский вышел из мастерской, тот человек, который зашел за ним туда, куда-то исчез, – она слабо улыбнулась. – Скорее всего, Яблонский заметил слежку и принял меры.

Я уже не улыбался. Понизив голос, спросил:

– Откуда они узнали об этом? Насколько я понял, человек, следивший за Яблонским, исчез, ведь так?

– За Яблонским следили три человека. Двоих из них он не заметил…

Я устало кивнул:

– И что было потом?

– Яблонский пошел на почту. Я сама видела, как он вошел внутрь, когда отец и я ехали в полицию. – Папа настоял, чтобы я показала в полиции, будто вы меня высадили на дороге и я вернулась домой на попутной машине. Так вот, Яблонский взял пачку телеграфных бланков, зашел в кабину, заполнил бланк и отправил телеграмму. Один из людей Вилэнда, дождавшись ухода Яблонского, взял блокнот, оторвал бланк, следующий после телеграммы Яблонского, и принес его сюда. Из разговора Вилэнда и Ройяла я поняла, что Вилэнд обработал этот листок каким-то порошком и держал его под светом лампы.

Значит, даже Яблонский мог совершить оплошность! Но будь на его месте, я совершил бы то же самое, сделал точно такую же ошибку. Обнаружив слежку и обезвредив человека, который следил за мной, я бы подумал, что теперь все в порядке, и успокоился бы. Да, Вилэнд – человек умный и предусмотрительный, возможно, он перехитрил бы и меня. Я спросил девушку:

– Вы слышали что-нибудь еще из их разговора?

– Совсем немного. Из услышанного я поняла, что они смогли восстановить почти весь текст, но он был зашифрован, – она внезапно замолчала, облизнула пересохшие губы и продолжила: – Кроме адреса.

Я пересек комнату и остановился рядом с ней. Я знал ответ на свой следующий вопрос, но должен был задать его девушке: – И какой же был адрес?

– Мистеру Д. С. Куртину, Федеральное бюро расследований.  Больше ничего мне не удалось услышать, так как кто-то шел по коридору, и я выскользнула из комнаты в боковую дверь. Именно из-за этого я и пришла. Мне кажется, что ему угрожает серьезная опасность, мистер Тальбот. Я должна была предупредить мистера Яблонского.

Последние пятнадцать минут я ломал голову над тем, как сообщить ей новость о Яблонском, и теперь, наконец, решился.

– Вы опоздали, – я не хотел, чтобы голос мой звучал резко и холодно, но он был именно таким. – Яблонский мертв. Убит.

После того, как ушла заплаканная, подавленная Мэри, которая неохотно дала мне обещание, что наш разговор она сохранит в тайне даже от отца, я сел и тщательно все обдумал. Мои мысли до сих пор кружились по замкнутому кругу, и я так глубоко увяз в своих размышлениях, что уже не видел просвета. Именно в то время, когда голова вообще отказалась работать, меня, как молния, озарила яркая вспышка, блеснувшая в мрачной безысходности рассуждений: ослепительно яркая вспышка то ли интуиции, то ли здравого смысла. С тех пор, как попал в этот дом, я почувствовал такое озарение впервые. В течение получаса сидел и все обдумывал. Потом взял листок тонкой бумаги и на одной его стороне написал длинное послание. Свернул бумагу несколько раз, пока она не превратилась в узенькую полоску, запечатал ее клейкой лентой и, написав домашний адрес судьи Моллисона, спрятал ее на шее под галстуком и опустил воротник рубашки. Теперь моей записки совершенно не было видно. У них не было никаких оснований меня обыскивать, и я надеялся, что они не станут это делать.

Они пришли за мной в восемь утра, Ройял и Валентино.

Я был полностью одет, если не считать пиджака, и был прикован к изголовью кровати наручниками. Ключ от них я выбросил вместе с тремя ключами-дубликатами, после того, как запер все двери.

Когда они пришли за мной, я провел в постели не более часа, и не вздремнул ни на минуту.

Услышав, что дверь отпирают ключом, притворился крепко спящим. Кто-то грубо встряхнул меня за плечо.

Я не прореагировал. Он встряхнул меня снова. Я пошевелился. Сочтя этот прием малоэффективным, он перестал трясти меня и сильно ударил ладонью по лицу. Достаточно. Надо во всем знать меру. Я застонал, заморгал глазами, сморщился, словно от боли, и приподнялся, потирая свободной рукой лоб.

– Вставайте, Тальбот, – если не считать верхней левой стороны его лица, где красовался всеми цветами заходящего солнца синяк, Ройял выглядел как обычно и казался спокойным и уравновешенным. Видимо, он прекрасно отдохнул: еще один мертвец не потревожил его совести и не лишил сладких сновидений. Я с удовольствием увидел, что рука Валентино все еще болтается на перевязи. – Это обстоятельство облегчало мою задачу превратить его в бывшего телохранителя мисс Мэри.