Текст книги "Когда пробьет восемь склянок"

Автор книги: Алистер Маклин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

– Возможно, вы и правы. Я только помешаю такому человеку, как вы. Я понимаю. – Обессиленный, он снова сел в плетеное кресло.

Я направился к двери.

– Спокойной ночи, мистер Мак-Ихерн. Скоро она будет в безопасности.

– Скоро она будет в безопасности, – повторил он. Потом поднял глаза, и я увидел в них слезы. И когда он снова заговорил, в его голосе было удивление: – Знаете, а я ведь почти в это верю!

– Вы и должны верить. Я лично привезу ее сюда, и мне это доставит больше радости, чем все то, что я когда-либо сделал в жизни. До пятницы, мистер Мак-Ихерн!

– До пятницы? Так скоро? – Он уставился в какую-то точку, которая, казалось, была удалена на биллионы световых лет отсюда, и, видимо, даже не осознавал, что я все еще стою в дверях. Потом он улыбнулся мне открытой улыбкой, и его глаза заискрились. – Мистер Калверт, сегодня ночью я не сомкну глаз, да и завтра тоже.

– Отоспитесь в пятницу, – сказал я. Он меня уже не видел из-за слез, которые текли из глаз по впалым небритым щекам. Я тихонько прикрыл за собой дверь и оставил его мечтать. В одиночестве.

Глава 8

ЧЕТВЕРГ от двух часов ночи до четырех часов тридцати минут утра

Тем временем я перебрался с острова Эйлен Оран на Крейгмор, но причин улыбаться у меня по-прежнему не было. Во-первых, потому, что у этого острова волнение и ветер ощущались сильнее, чем у предыдущего, да и рифов было побольше, к тому же туман сгущался все сильнее. И как справится со всем этим оставленный на борту яхты комбинированный штурман, состоящий из Дядюшки Артура и Шарлотты? – вот что меня сильно беспокоило.  Во-вторых, улыбаться, когда огромные волны то и дело тебя бросают на невидимые рифы? А есть ли у меня вообще хоть какой-то шанс выполнить свое опрометчивое обещание, данное  Дональду Мак-Ихерну? Были и более веские причины моего плохого настроения – ночь подходила к концу, а мне еще так много нужно сделать до рассвета.

Два рыболовных судна раскачивались на волнах в естественной бухте, огражденной рифами. О рифы с грохотом разбивались волны, поэтому мне не нужно было беспокоиться по поводу шума, забираясь на палубу ближайшего ко мне судна. Беспокоиться нужно было о том, что меня могли увидеть из домов на берегу. – Фонарь, закрепленный на сарае, где топили жир, был достаточно ярок и направлен прямо в эту сторону. Но мои заботы по этому поводу были ничтожны по сравнению с благодарностью за то, что этот фонарь вообще есть, – мне не пришлось тащить с собой лишний груз. Да и не факт, что удалось бы сохранить фонарь целым, учитывая то количество синяков, которые я себе понаставил. А так – неплохой маяк для моей, оставленной на яхте, команды.

Это были обычные рыболовные судна с дизельным двигателем, около пятнадцати метров длиной, способные выдержать любой шторм. Всё на них находилось в образцовом порядке – на палубе и в других местах не было ничего лишнего. Настоящие добротные рыболовные судна. Мои надежды на благополучный исход моей операции стали возрастать. Правда, ничего другого я все равно выдумать не мог, вариант «Б» в плане отсутствовал.

Я подплыл к берегу, спрятал акваланг чуть выше черты  прилива и направился  к сараю для разделки акул, стараясь держаться в тени. В сарае я обнаружил лебедки, стальные чаны, целый арсенал всевозможного инструмента, печи для вытапливания жира. Там же валялись останки акул, издающие такое зловоние, которого я, пожалуй, не знавал за всю свою жизнь. Поэтому мой уход больше походил на бегство.

В первом доме я ничего не нашел. Я посветил фонариком в разбитые окна. В доме – никого. Он выглядел таким заброшенным, словно там полсотни лет никто не бывал. Уильямс говорил, что этот клочок земли оставили еще до Первой мировой войны, и в это верилось сразу. Лишь обои выглядели так, словно были наклеены только вчера – необъяснимый феномен. Заботливая хозяйка наклеила обои по пятнадцать центов за метр и пятьдесят лет спустя они нельзя сказать, что выглядели новыми, но не отклеились, не разлохматились. Этим занималась именно хозяйка (она вполне могла приходиться бабушкой кому-нибудь из вас), поскольку в те времена мужики считали ниже своего достоинства помогать женщинам.

Второй дом оказался таким же заброшенным.

В третьем, который далее всего отстоял от сарая для разделки акул, жили рыбаки. Выбор их был вполне объясним. – По возможности дальше от вонючего сарая! Если бы спросили у меня, я бы им посоветовал перенести дом еще дальше – на другой конец острова. Но, возможно, это моя личная, субъективная реакция. Возможно, смрад сарая был для рыбаков приблизительно тем же самым, что и жидкие аммиачные удобрения для швейцарских крестьян – запахом успеха и благополучия! Привыкнуть можно ко всему.

Я осторожно открыл смазанную акульим жиром дверь и, войдя, снова включил фонарик. Эта  гостиная давала полное представление о внутреннем мире проживающих. С одной стороны вдоль всей стены стояли стеллажи. На них коробки с консервами, штук двадцать ящиков с виски и бесчисленное множество ящиков с пивом. Три другие стены, на которых почти не осталось обоев, были увешаны картинами, какие обычно не встретишь в музеях и художественных галереях высшего класса. Некоторые из них даже можно было отнести к порнографии. Мебель гостиной была изготовлена явно не искусным мастером. Думаю большинство обитателей этого дома с удовольствием сидят здесь из года в год, даже не думая выбраться куда-нибудь на курорт в теплые края! Я открыл дверь, ведущую внутрь дома. Коридор. Две двери с правой стороны, три с левой.  Раз справа две двери, значит комнаты там больше, чем слева, и шеф, по всей вероятности, занимает одну из них. Я осторожно открыл первую дверь справа.

В свете карманного фонарика я увидел до удивления хорошо обставленную комнату. Красивый ковер, тяжелые занавеси, несколько массивных кресел, дубовый спальный гарнитур, двуспальная кровать и книжная полка. Над кроватью электрическая лампочка с абажуром. Этот парень, видимо, придает большое значение домашнему уюту. Рядом с дверью находился выключатель. Я нажал его, и вспыхнул свет.

На двуспальной кровати лежал только один человек, но свободного места на постели практически не оставалось. Довольно трудно определить рост лежащего, но если бы этот парень попытался резко встать во весь рост в комнате с потолком высотой меньше ста девяноста сантиметров, он бы получил сотрясение мозга. Парень лежал, повернувшись ко мне лицом. Густые пряди темных волос спадали на лоб, роскошная черная борода. Человек крепко спал.

Я подошел к нему и ткнул в ребра стволом пистолета с силой достаточной, чтобы разбудить парня такого комплекции:

– Просыпайся.

Он проснулся. Я отступил от кровати на почтительное расстояние. Он потер глаза волосатой рукой, оперся о кровать и сел. Меня бы не удивило, если бы на нем оказалась медвежья шкура, но он был в пижаме, которая свидетельствовала о хорошем вкусе.

Почтенные граждане, которых в ночной час будят незнакомцы с пистолетами, реагируют на это самым различным образом. Начиная от страха и ужаса и кончая слепой яростью. Бородач повел себя иначе. Он уставился на меня из-под своих густых, свисающих темных бровей, и выражение его глаз напомнило мне глаза бенгальского тигра, готовящегося к прыжку. Я отступил еще на шаг:

– Не делай глупостей.

– Убери пистолет, сынок, – ответил он.  Низкий рокочущий голос, казалось, исходил из глубин пещеры. – Убери. Иначе встану, заберу и, гарантирую, тебе это не понравится. Стрелять все равно не станешь – прибегут мои парни.

– Вообще-то, успею смыться через окно – возразил я и вежливо добавил: – Может поговорим без угроз?

На какое-то мгновение он задумался, а потом кивнул утвердительно, протянув руку к столику, взял большую черную сигару и закурил. Причем ни на секунду не спуская с меня глаз. В комнате сразу завоняло. И так как считается невежливым бежать и открывать окно без разрешения хозяина, пришлось терпеть. Запах этой сигары был почище зловония сарая для разделки акульих туш, а  сигары Дядюшки Артура теперь казались чем-то вроде духов Шарлотты.

– Прошу извинить за вторжение. Вы – Тим Хатчинсон?

– Точно. А кто ты, сынок?

– Филипп Калверт. Я хотел бы воспользоваться вашим передатчиком, чтобы связаться с Лондоном. Кроме того, мне нужна помощь. И вы даже представить себе не можете, как срочно она нужна. Если вы мне не поможете, то погибнет много людей и много миллионов фунтов стерлингов достанутся их убийцам.

Он проследил за тем, как одно из его особенно вонючих облаков поднялось к потолку, а потом снова устремил на меня свой взгляд:

– А ты шутник, сынок, сам-то, часом, не бандит?

– Я – бандит? Я – сынок? В таком случае ты – здоровенная черная обезьяна! Мне не до шуток Тим Хатчинсон!

Он подался вперед. Его глубоко сидящие, черные угольки-глаза были не такими дружелюбными, как мне хотелось. А потом он расслабился и рассмеялся:

– Туше, как имела обыкновение говорить моя воспитательница-француженка. Может быть, вы действительно не шутите, да и на бандита вы… глаза не те. Кто вы, Калверт?

Снова я встал перед альтернативой. Этот человек поможет мне только в том случае, если я скажу правду. А мне очень бы пригодилась помощь такого человека. И второй раз за эту ночь, и второй раз за свою жизнь я сказал:

– Я – агент британской секретной службы. – В этот момент я был рад, что Дядюшка Артур далеко отсюда боролся в бурном море за свою жизнь. Его кровяное давление и без того было выше нормы, а то, что я сделаю сейчас, может спокойно довести его до инфаркта.

Австралиец какое-то время размышлял над моими словами, а потом проговорил:

– Из секретной службы… Наверное, вы действительно оттуда или… или из сумасшедшего дома. Ведь в этом не признаются.

– Я вынужден. Все равно это станет понятно после того, как я расскажу вам все.

И я рассказал. Но, в отличие от Шарлотты и Макдональда, Хатчинсон узнал не просто правду, но полную правду.

– Черт возьми! Это – самая грязная история, которую я когда-либо слышал! И самое главное, все это происходит здесь, под нашим носом. – Временами было трудно определить – австралиец Хатчинсон или американец. Позднее я узнал, что он несколько лет охотился на тунца во Флориде. –  Так это вы были в том вертолете сегодня днем. Ну и денек у вас выдался. Чего вы хотите, Калверт?

Я объяснил ему, что мне нужен он и оба его рыболовных судна с экипажами, что я рассчитываю на эту помощь этой ночью. А вот воспользоваться радиопередатчиком я должен немедленно. Он кивнул.

– Можете на нас рассчитывать. Я скажу мальчикам, и вы можете сейчас же садиться за передатчик.

– Я хочу, что бы  пока я буду устанавливать связь и вести переговоры, а это не секундное дело, вы бы все это время уже управляли «Файркрестом.

– Кажется, вы не очень-то доверяете своей команде?

– Я каждую минуту жду, что в дверях этого дома появится нос «Файркреста».

– Тогда сделаем так. Я подниму парочку моих ребят, мы на «Фармейне» – это шхуна  ближайшая к берегу, направимся к «Файркресту». Я взойду на борт, а вы станете курсировать на «Фармейне» поблизости, пока не передадите сообщение в Лондон. Потом вернетесь на борт яхты, а мои мальчики отведут шхуну обратно.

Я вспомнил о бушующих белых бурунах за пределами так называемой гавани и сказал:

– А не опасно выходить в такую ночь на шхуне?

– А чем эта ночь хуже остальных? Хорошая, прохладная. Лучшей и желать нельзя. Все это пустяки. Мои ребятки выходили ночью и в настоящую бурю, да еще в декабре.

– Была какая-то чрезвычайная ситуация? Что заставило их это сделать?

– Должен признаться, причина была веская. – Он ухмыльнулся. – Наши запасы спиртного подошли к концу, а ребята хотели успеть в Торбей до закрытия пивнушек. Ну, Калверт, двинулись.

Комментировать это я не стал. Было ясно, что Хатчинсон и его команда будут будет большим подспорьем. Тим повернулся в сторону коридора, но тут же в нерешительности остановился:

– Двое из моих ребят женаты. И вот я спрашиваю себя…

– Им не придется находиться на линии огня. Кроме того, им хорошо заплатят.

– Только не надо портить с нами отношения, Калверт. – Его глубокий раскатистый голос мог звучать и очень мягко. – За такую работу мы денег не берем.

– А платить будет не наша контора, – сказал я устало. Постоянно приходится кого-то убеждать – Дядюшку Артура, Шарлотту, а вот теперь добавился этот парень. – Страховая компания назначила премию. И в моей компетенции предложить вам половину суммы.

– Страховая компания? Ну, это совсем другое дело. У них денег куры не клюют. Не грех их и обезжирить. Но не половину, Калверт. Не половину. Ведь вы уже проделали основную работу. Двадцать пять процентов нам, а  семьдесят пять – вам и вашим друзьям!

– Половину. Другая половина пойдет на то, чтобы возместить ущерб и убытки людям, которые пострадали в этой истории. Например, на острове Эйлен Оран живет пожилая чета, которым эти деньги помогут провести остаток жизни, нельзя сказать что припеваючи, но более менее сносно.

– А вы не получите ничего?

– Почему же? Получу свое жалованье, о размерах которого я бы предпочел не распространяться. Для меня это больной вопрос.  Агенты секретной службы не имеют права получать деньги со стороны. Таковы правила. Премировать нас может только государство.

– Уж не хотите ли вы сказать, что за такую работу вы получаете только жалкое жалованье? Ведь вам постоянно грозит опасность – вас бьют чем попало и куда попало, душат, в вас стреляют, стараясь убить, вы каждую минуту рискуете утонуть в холодней воде. Я начинаю сомневаться, нормальный ли вы человек, Калверт?  Что вами движет, Калверт? Ради чего, черт возьми, вы все это делаете?

– Вопрос не очень оригинальный. Я сам задаю его себе двадцать раз в день. А в последнее время даже чаще. Но давайте поспешим.

– Я разбужу мальчиков. Они с ума сойдут от радости, когда узнают о золотых часах, которые их ждут, и вообще обо всем, что они смогут получить от страховых компаний. Часы обязательно должны быть с гравировкой, на этом мы настоим.

– Награда выдается наличными, а не ценными вещами и будет зависеть от того, сколько украденного золота будет найдено. Мы почти уверены, что груз «Нантсвилла» нам удастся вернуть целиком. Награда определена в десять процентов с похищенного и найденного. Значит, вы получите пять процентов. Минимум составит четыреста (это если будет найден только груз «Нантсвилла»), максимум – восемьсот (это если будут найдены ценности остальных четырех судов). Я имею в виду восемьсот тысяч фунтов стерлингов.

– Повторите-ка, повторите-ка еще раз… – У Тима Хатчинсона был такой вид, словно на него упала лондонская телевизионная башня. Я повторил, и еще через некоторое время, когда стало казаться, будто ему на голову свалился всего лишь телеграфный столб, он, облизывая губы, произнес:

– При такой награде можете рассчитывать на любую нашу помощь. И не вздумайте давать объявление с просьбой о помощи в газете. Тим Хатчинсон и его люди полностью в вашем распоряжении.

Без сомнения, Тим был именно тем человеком, в котором я нуждался. Да еще в темную ночь, когда идет проливной дождь, когда туман становится гуще и гуще и практически невозможно – по крайней мере для меня – отличить – это волна с пеной ударяется о риф, или это буря так пенит верхушку волны. Награда в полмиллиона была не слишком большой оплатой за такую помощь.

Он был одним из тех немногих,  для которых море – родной дом. Врожденный дар и двадцать лет практики – причем во всевозможных условиях. Даже среди профессиональных рыбаков мало кто мог с ним соперничать.

Его огромные руки почти не прикасались к рулю! Он обладал зрением совы и ушами, которые безошибочно определяли, идут ли волны в открытое море, на рифы или на сушу. Он мог оценить величину и направление бурунов, которые появлялись из темноты и тумана, и соответственно менять скорость судна. В него словно вмонтировали компьютер, который мгновенно сопоставлял силу ветра, данные о приливе или отливе, скорость нашей яхты, и это позволяло ему в любой момент точно знать, где мы находимся. Я был готов поклясться, что он чуял сушу носом, в то время как мы чувствовали лишь дым сигары, которая была его неотъемлемой частью. Достаточно было простоять с ним рядом минут десять, чтобы понять, что сам ты ни черта не понимаешь в навигации, и осознание этого факта было малоприятно.

Он провел «Фармейн» между Сциллой и Харибдой – так называемым входом в гавань – на полной скорости и вывел ее через опасный проход в открытое море.  По обе стороны от нас, на расстоянии вытянутой руки, пенились рифы с белыми зубцами, но Тим, казалось, их не замечал. Во всяком случае, не провожал взглядом. Оба «мальчика», которых он взял с собой, два широкоплечих великана, под два метра каждый, откровенно зевали. Тим увидел «Файркрест» за сотню метров до того, как я начал смутно выделять его в ночной тьме, и подвел шхуну к яхте так аккуратно и осторожно, как я не смог бы среди бела дня остановить автомашину у бордюра тротуара. Даже, если бы был в отличной форме, да и то в лучшие мои времена. Я появился на борту «Файркреста», чем привел в ужас Дядюшку Артура и Шарлотту – они не услышали ни малейшего шума при нашей стыковке. Я объяснил ситуацию, представил им Хатчинсона и и вернулся на «Фармейн». Минут через пятнадцать после передачи сообщения в Лондон, я уже снова был на борту «Файркреста».

За это время Тим Хатчинсон и Дядюшка Артур успели по-настоящему подружиться. Бородатый гигант из Австралии был максимально вежлив и предупредителен. В каждой фразе он величал Дядюшку Артура «адмиралом», и шеф был очень рад видеть рыбака на борту яхты, чувствуя себя рядом с ним гораздо спокойнее. Я чувствовал, что этот факт роняет в глазах Дядюшки мой авторитет капитана, но с этим поделать ничего было нельзя.

– Куда мы теперь отправимся? – спросила Шарлотта Скурас. Я был немного огорчен тем, что и она так же искренне радовалась присутствию Хатчинсона, как и дядюшка Артур.

– На Дюб-Скейр, чтобы нанести визит лорду Кирксайду и его очаровательной дочери.

– На Дюб-Скейр? – Казалось, это ее очень удивило. – Вы сказали, что ответ на загадку следует искать на на островах Эйлен Оран и Крейгмор?

– Да, я это говорил. Но Эйлен Оран и Крейгмор дали мне ответы только на некоторые не основные вопросы. Но ответ на загадку следует искать на Дюб-Скейре. Там радуга касается земли.

– Вы говорите загадками, – нетерпеливо возразила она.

– А для меня все понятно, – весело заметил Хатчинсон. – Там, где радуга касается земли, мадам, это то место, где зарыт горшок с золотом. Так говорит легенда.

– В настоящий момент я был бы рад и горшку горячего кофе, – сказал я. – Кофе для четверых, и я приготовлю его своими собственными руками.

– Я думаю, мне лучше лечь спать, – сказала Шарлотта. – Я чувствую себя такой усталой!

– Я же пил ваш кофе, – сказал я с шутливой угрозой, – значит, теперь вы должны выпить мой. Как говорится, око за око.

– Если только вы не долго будете его готовить.

Пришлось поспешить. Я приготовил четыре чашки кофе за минуту и ноль секунд. Крепкую смесь из растворимого кофе, молока и сахара. А в одну чашку добавил еще кое-что. Принес в рубку на маленьком жестяном подносе и собственноручно протянул каждому его чашку. На качество напитка никто не пожаловался. Хатчинсон выпил свою чашку и прогнал нас:

– Я, собственно, не вижу причин, почему бы вам троим не отдохнуть.  Или вы думаете, что мне нужна ваша помощь?

Никто не выразил сомнения в том, что он умеет хорошо водить судно, и Шарлотта Скурас исчезла первая, еще раз сказав, что хочет спать, в этот раз я не сомневался, что она говорит правду. Она и выглядела сонной. Мы с Дядюшкой Артуром отправились следом за ней. Тим Хатчинсон обещал позвать меня, когда яхта будет на траверзе искусственной гавани острова Дюб-Скейр. Дядюшка Артур закутался в одеяло и устроился на кушетке в кают-компании, а я отправился в свою каюту.

Но пролежал я минуты три, а потом поднялся, взял трехгранный напильник и, тихо выйдя из каюты, постучал к Шарлотте. Ответа не последовало. Тогда я вошел, закрыл за собой дверь и зажег свет.

Она действительно спала. И была далеко-далеко, где-то в миллионе миль отсюда. Она даже не смогла добраться до кровати, а лежала прямо на ковре, полностью одетая. Я поднял ее, положил на кровать. Засучил рукав платья и осмотрел след от веревки. Укрыл Шарлотту одеялом и занялся поисками. Каюта была не очень большой, и поэтому понадобилась всего минута, чтобы отыскать то, что мне нужно.

На сей раз я сошел с «Файркреста» без проклятого костюма аквалангиста. Это радовало.

Каким образом Тиму Хатчинсону удалось в дождливую и туманную ночь найти старый каменный пирс, выходило за пределы моего понимания – я его расспросил об этом позже тем же вечером. Я ждал на носу с фонариком в руке, и, черт возьми, если эта штука не вынырнула из темноты так, словно Тим Хатчинсон направлялся к ней по радиопеленгу. В этот момент двигатель «Файркреста» отрабатывал задний ход, гася инерцию, и яхта на мгновение застыла, не дойдя до пирса примерно с метр, а может даже меньше.  Я прыгнул, «Файркрест» дал полный задний и исчез в тумане. Я попытался представить, как бы Дядюшка Артур провел эту высадку, но фантазия моя отказалась мне помогать. Слава Богу, что в этот момент Дядюшка Артур спал сном праведника и видел сон о том, что лежит в своей кровати в лондонском Вест-энде.

Путь от пирса до находящегося, над ним плато оказался крутым и каменистым, и, по моему мнению, очень непредусмотрительным было то, что со стороны моря не сделали перил. Все, что было у меня с собой, это фонарик, пистолет и  моток веревки. Я не собирался изображать Дугласа Фэрбенкса, совершая головокружительные трюки на стенах замка Дюб-Скейр, но я по опыту знал, что веревка не будет лишней на острове с крутыми каменистыми склонами. Груз не тяжелый, но ведь приходилось тащить на вершину и нелегкое бремя прожитых лет, поэтому  добравшись до вершины, я тяжело дышал.

Далее я отправился не к замку, а к тому месту где самолет со старшим сыном лорда Кирксайда и его будущим зятем оторвался от земли, а потом бесследно исчез.   Над этим местом я пролетал вместе с Уильямсом менее двенадцати часов назад, после разговора с лордом Кирксайдом и его дочерью. Там, над краем обрыва, я попросил Уильямса сбросить скорость и увидел то, в чем теперь хотел удостовериться.

Взлетная полоса была ровной и гладкой, и я шел быстро. Фонарик в обрезиненном корпусе был у меня в руке, но пользоваться я им не решался. Замок близко и там могут быть часовые. Внезапно я споткнулся обо что-то теплое и мягкое и упал на землю.

Мои нервы были уже не те, что двое суток назад, соответственной оказалась и реакция. В руке сразу появился нож: я хотел расправиться с «ним» до того, как он поднимется на… свои четыре ноги. От него исходил запах, немного напоминавший тот, который исходил из сарая Тима Хатчинсона. Интересно, сможет ли мне кто-нибудь объяснить, почему горный козел издает такой запах, хотя питается исключительно хлорофиллом, Я сказал моему четвероногому другу несколько ласковых слов, и, судя по всему, они возымели на него действие, ибо он не стал пытаться забодать меня. Я направился дальше.

«Такие прозаические встречи, – кисло констатировал я, – никогда не происходят с киногероями Эролла Флинна»[7]7
  Эррол Флинн – блестящий американский киноактер, создавший романтические образы Робина Гуда, Капитана Блада и проч. в 30-40-е годы.


[Закрыть]. Более того, уж если Эролл Флинн имел бы при себе карманный фонарик, то он у него никогда не разбился бы, а если бы у него была свеча, то она продолжала бы гореть, пока ему нужно. Совершенно иная участь постигла мой фонарик. Он был из плексигласа, с резиновым кожухом и, разумеется, вышел из строя. Тогда я вытащил другой фонарик, величиной с карандаш, и попытался его проверить под курткой. Но предосторожности были излишними: даже светлячок посмеялся бы над этим фонариком, его свет был настолько слаб, что не было видно даже находящееся под ногами.

Не зная точно, насколько близко подошел к обрыву, я опустился на четвереньки и, подсвечивая себе фонариком-карандашом, двинулся дальше. Минут через пять я добрался до края и почти сразу же нашел то, что искал. Глубокая борозда на краю обрыва – полметра в ширину и десять  сантиметров глубиной. Следы оказались не очень свежими. Кое-где уже опять пробивалась трава. По времени все совпадало. Это был след от хвостовой части фюзеляжа самолета, стартовавшего без людей. Были запущены двигатели, дан полный газ и выбиты подпорки. Самолет не набрал достаточной скорости, чтобы подняться в воздух, и сорвался с утеса, оставив эту метку. Эта борозда, пробитый корпус судна Оксфордской экспедиции, и темные круги под голубыми глазами Сью Кирксайд, в совокупности создавали полную картину случившегося. Внезапно позади я услышал какой-то шорох. Из-за положения, в каком я сейчас находился, меня мог сбросить с утеса даже пятилетний ребенок. Но, может быть, за мной пожаловал мой четвероногий друг, который решил отомстить за то, что я нарушил его покой? Я быстро повернулся, держа в руке пистолет и фонарик. Это действительно был козел. Его желтые глаза светились в темноте жутким светом. Но впечатление было обманчивым, это было любопытство и дружелюбие. Я медленно отполз от края, чтобы он ненароком меня не столкнул, потом легонько погладил его по голове и ретировался. Если такие встречи будут продолжаться, то до утра я не доживу – сердце откажет .

Тем временем дождь перестал, да и ветер основательно поутих. Зато туман стал еще гуще. Он буквально окутывал все, так что я не мог видеть дальше собственного носа. Как там Хатчинсон в такой туман справляется «Файркрестом»? Наверняка он ориентируется лучше меня. Кто бы мне подсказал в какую сторону идти? Попробуем довериться ветру. Я подставил ветру правую щеку и продолжил путь. Под прорезиненным дождевиком мой последний костюм был совершенно изгажен. Наша фирма получит большой счет из химчистки.

Я чуть было не врезался в стену замка, лишь в последнее мгновение заметив ее. Двинулся наугад вдоль стены. Мне повезло, что я подошел к замку именно с этой стороны. В противном случае я не смог бы учуять табачный дым. Табак был не такой вонючий, как в сигарах Дядюшки Артура, а по сравнению с сигарами Тима Хатчинсона его можно было назвать даже приятным, но тем не менее он чувствовался. У ворот кто-то курил сигарету. Я давно пришел к заключению, что приказ, запрещающий курить на посту, придуман неглупым человеком. С таким постовым справиться было легко. Меня не учили, как нужно обращаться с горными козлами на краю пропасти, но как бесшумно убрать часового, меня натаскали.

Я взял пистолет за ствол и бесшумно заскользил вперед. И действительно, человек стоял, прислонившись к воротам, – я скорее ощущал, чем видел его силуэт, но благодаря огоньку сигареты четко определил его местоположение. Я выждал, когда он поднес сигарету ко рту и она затлела ярче, что ослабило его способность видеть в темноте, и, сделав шаг вперед, изо всей силы ударил рукояткой револьвера в то место, где, согласно точному математическому расчету, должен находиться затылок нормального человека.

Он начал падать в мою сторону. Я подхватил его, и в этот момент что-то больно ударило меня в ребра. Я позволил телу упасть и удалил предмет, запутавшийся в моем дождевике. Им оказался штык с весьма неприятным острием. К штыку примыкала винтовка «Ли энфилд-303». Серьезное оружие. Это была не обычная мера предосторожности. Наши «друзья» явно забеспокоились всерьез. А как много они знают или догадываются? Все скоро должно выясниться. Через пару часов начнет светать.

Я взял винтовку и осторожно направился к обрыву, тыкая в землю штыком. Постепенно я так наловчился, что перестал даже спотыкаться. Имея в руках ружье со штыком, можно ощупать землю в полутора метрах от себя и точно определить край обрыва, за которым начинается вечность. Я нашел этот край и сделал прикладом в мокром дерне возле него отпечатки, так как будто кто-то здесь топтался, опираясь на винтовку. Потом я вытер приклад и положил оружие на землю. При смене караула обнаружат пропажу часового, станут искать и, надеялся я, сделают правильные выводы.

Часового я ударил не так сильно, как подумал, так что, когда я вернулся, он уже начал шевелиться и тихо постанывал. Это было даже к лучшему, так как в противном случае мне пришлось бы его тащить на себе, а я сейчас был просто не в состоянии это сделать. Я сунул ему в рот платок, и стон прекратился. Конечно, это было не по-джентльменски, ибо человек, страдающий насморком или у которого нос полон полипов, может задохнуться от этого минуты через четыре. Но у меня не было времени водить его к лору. Речь шла либо о его, либо о моем здоровье.

Через две минуты он уже стоял на ногах, опутанных короткой веревкой, и со связанными за спиной руками. После этого я ткнул ему в затылок дулом пистолета и сказал, чтобы он двигался вперед. Он повиновался. Метров приблизительно через двести, в начале тропинки, ведущей к причалу, я отвел его в сторону и, связав ему ноги с руками, оставил лежать. Судя по всему, дышал он без особых трудностей.

Я вернулся воротам и через калитку вошел внутрь.  Квадратный внутренний двор. Никого. Похоже часовой  у этих главных ворот был один. Напротив ворот – парадный вход в здание. Двери оказались не заперты. Я вошел и тут же проклял себя за то, что не догадался пошарить в карманах у часового – не исключено, что у него имелся фонарик. В холле занавеси были задернуты и темнота царила полнейшая. Опасность наткнуться на какие-нибудь рыцарские доспехи и с грохотом опрокинуть их была очень велика. Я вытащил крошечный фонарик, но светлячок оказал бы мне в этом деле бо́льшую услугу. Даже поднеся фонарик к своим карманным часам, я не мог различить циферблат – села батарейка. Вчера, пролетая на вертолете над замком, я обратил внимание на идеальную симметрию этой постройки. Поэтому мне оставалось надеяться, что если ворота и парадный вход в здание находятся в центре стороны замка, обращенной к морю, то, из-за соображений симметрии, и парадная лестница должна быть прямо напротив входных дверей, а к ней должен вести проход, не загроможденный ни чем.

 Мне повезло, рассуждения оказались верными, до лестницы я добрался без приключений. Десять широких ступенек вверх – площадка и от нее лестница налево и лестница направо. Я стал подниматься по правой лестнице –  там наверху виднелся слабый проблеск света. Шесть ступенек, поворот налево, еще восемь ступенек, и я очутился на лестничной площадке. Преодолеть двадцать четыре ступеньки и не издать ни малейшего звука! Я мысленно благословил архитектора, который в качестве строительного материала для лестницы выбрал мрамор. На лестничной площадке две двери, правая открыта, за ней коридор с тремя дверьми вдоль одной стены. Первая дверь слегка приоткрыта и из нее падает полоска света. Подойдя, я осторожно заглянул в щель – часть шкафа, кусок ковра, кончик кровати и грязный сапог. Из комнаты, доносился богатырский храп. Толкнув дверь, я вошел.