Текст книги "Когда пробьет восемь склянок"

Автор книги: Алистер Маклин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Алистер Стюарт Маклин.
Когда пробьет восемь склянок

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

ПОНЕДЕЛЬНИК с вечера до трех часов утра вторника

«Писмейкер» – кольт. Существует уже целое столетие, и в его внешнем виде за это время не произошло никаких изменений. Если купить такой кольт в наши дни, то он ничуть не будет отличаться от того, который носил Уайетт Эрп[1]1
  Уайетт Берри Стэпп Эрп (1848-1929) – американский страж закона и картёжник времён освоения американского Запада. Получил широкую известность благодаря книгам и кинофильмам в жанре вестерн. В то же время реальный Уайетт Эрп был более противоречивой фигурой, чем герой, описываемый в литературных и кинематографических произведениях


[Закрыть], когда был шерифом Додж-Сити. Этот револьвер является старейшим в мире и, без сомнения, самым известным и эффективным.  Это, вероятно, лучшее ручное огнестрельное оружие, когда-либо созданное. Разумеется, если в тебя выстрелят из какого-нибудь другого, конкурирующего с кольтом оружия, например из «люгера» или маузера, то мало тоже не покажется, но летящая с большой скоростью пуля небольшого калибра в стальной оболочке  просто пройдет навылет, тратя большую часть энергии уже после этого, оставляя после себя небольшое аккуратное отверстие,  в то время как большая свинцовая пуля Кольта без стальной оболочки при ударе разрушается, разрывая и дробя кости, мышцы и ткани, тратя на это всю свою энергию.

Короче говоря, если пуля из «писмейкера», скажем, попадет в колено или вообще в ногу, то человек не сможет ни убежать, ни укрыться, чтобы свернуть самокрутку, закурить, а потом элегантно выстрелить в своего противника. Если пуля из кольта попадает человеку в ногу, то тот сразу теряет сознание и падает на землю. В случае, если пуля попала в бедро, и человеку повезло – ему удалось преодолеть шок и залечить рану, – он все равно будет ходить на деревяшке, потому что хирургу не останется ничего другого, как ампутировать ногу.

Поэтому я стоял совершенно неподвижно и даже старался не дышать, ибо именно такой кольт и был сейчас направлен точно на мое правое бедро.

Еще деталь: чтобы обращаться с полуавтоматическим спусковым механизмом «писмейкера», нужны сила и полное спокойствие, так как, находясь в неуверенной руке, он может функционировать очень неточно. Правда, в данном случае надеяться на это было бессмысленно. Рука, державшая кольт легко и уверенно, была самой спокойной рукой, с какой мне когда-либо приходилось встречаться, неподвижной в самом прямом значении этого слова. Я видел эту руку совершенно отчетливо, хотя свет в радиорубке был скудным. Световой кружок от изогнутой настольной лампы оказался таким слабым, что светил только в одном направлении, благодаря чему рука словно обрезалась у локтя и была видна только ее нижняя часть с револьвером. Оружие не дрожало, и тем самым создавалось впечатление, будто револьвер покоится в мраморной руке какой-то статуи. За пределами светового кружка угадывались контуры человека, прислонившегося к переборке. Голова его была немного наклонена, а из-под козырька фуражки на меня неподвижно уставились застывшие глаза. Мой взгляд снова упал на его руку. Кольт, как и прежде, был направлен на меня. Подсознательно я напряг правую ногу, чтобы подготовиться к предстоящему удару – столь же разумное действие, как если бы я прикрылся газетой. В это мгновение мне страстно хотелось, чтобы полковник Сэм Кольт в свое время изобрел не этот револьвер, а что-нибудь другое, что-нибудь действительно полезное – скажем, французские булавки.

Очень медленно и спокойно я поднял обе руки ладонями вперед – поднял до уровня плеч. Поднимал я их настолько осторожно, что даже очень нервный человек не смог бы подумать, что я замышляю что-то дикое… ну, скажем, собираюсь перейти в наступление. Но, возможно, вся моя осторожность была ни к чему, так как человек, державший кольт, казалось, вообще не имел нервов, и поэтому у меня даже такой мысли не возникло – переходить в наступление. Солнце давно зашло, лишь последние отблески освещали западный горизонт, так что я, стоя в дверях каюты, представлял собой четкий силуэт. Возможно, левая рука человека, который сидел сейчас за столом, покоилась на настольной лампе, и он каждую минуту мог ее повернуть, чтобы на мгновение ослепить меня. К тому же у него оружие! Мне платили за риск, но мне никогда не платили за то, чтобы я разыгрывал из себя тупоголового идиота,  склонного к суициду. Поэтому я поднял руки еще выше и попытался придать себе мирный и безобидный вид.

Человек с револьвером ничего не сказал и не предпринял. Он вел себя совершенно спокойно. Я увидел, как мерцают его белые зубы. Блестящие глаза продолжали смотреть на меня не мигая. Улыбка, слегка наклоненная голова, небрежная поза свидетельствовали о том, что в этой крошечной каюте каждый дюйм таил в себе страшную опасность. В неподвижности и спокойствии этого человека, в его хладнокровной игре в кошки-мышки,  было что-то страшное, что-то ужасающе неестественное. Смерть, казалось, только и ждала, чтобы материализоваться в этой небольшой комнате. Несмотря на то, что из моих бабушек-дедушек двое по происхождению шотландцы, я отнюдь не обладаю парапсихологическими данными, так сказать, вторым «я». Все мои чувства вполне реалистичны, но здесь я буквально чуял запах смерти в воздухе.

– Мне кажется, мы оба совершаем ошибку, – начал я. – Во всяком случае, вы. Вполне возможно, что мы оба играем за оду команду. – Так как в глотке у меня совсем пересохло, а язык тоже был не способен придать ясности речи, слова сходили с губ с большим трудом. Тем не менее мне они казались именно такими, какими я и хотел их произнести – тихими, монотонными и успокаивающими. Ведь не исключено, что револьвер лежал в руке у психически больного. А таких людей нельзя сердить, им нужно поддерживать хорошее настроение – все равно каким способом, лишь бы остаться в живых. Я кивнул, указывая на табурет, который стоял у стола. – У меня сегодня был тяжелый день. Вы не будете возражать, если я присяду и мы поговорим? Обещаю, что руки я опускать не буду.

Ответная реакция была равна нулю. Глаза человека вспыхивали светлым и презрительным блеском. Я почувствовал, как мои руки сжимаются в кулаки, и поспешно их разжал, но не мог ничего поделать со злостью, которая начала во мне закипать.

Тем не менее я улыбнулся и понадеялся, что улыбка моя была приветливой и успокаивающей, а сам направился к табурету. Все это время я, улыбаясь, неотрывно смотрел на него, и от этой судорожной улыбки у меня даже начали болеть мышцы лица. Руки я поднял еще выше, чем раньше, – кольт может уложить буйвола с шестидесяти метров, а что он сделает со мной с такого расстояния, знает лишь Господь Бог. Я пытался не думать об этом. Но получалось плохо. У меня только две ноги, и обе мне крайне необходимы – крутилось в голове.

Я добрался до табурета, не потеряв ни одной, уселся, продолжая держать руки над головой, и задышал поспокойнее. Направляясь к табурету, я подсознательно придержал дыхание, что было естественным, поскольку я уже видел себя то умирающим от потери крови, то хромающим на костылях. – Воображение мое разыгралось не на шутку.

Кольт остался неподвижным. Дуло не поворачивалось за мной, пока я пересекал рубку. Оно было все еще направлено туда, где я находился десять секунд тому назад. И поэтому я быстро двинулся к этой руке с револьвером, но  это не было прыжком сломя голову. Я был уже почти уверен, что мне не стоит спешить.

Я вообще не люблю быстро двигаться, но это не из-за того, что уже достиг зрелого возраста, как полагает мой шеф, который оказывает мне честь, поручая самые грязные рискованные дела.

Я правильно питаюсь и благодаря тренировкам нахожусь в такой хорошей форме, что любой врач мне выдаст любую справку. Правда, ни одно страховое общество в мире меня все равно не застрахует… Ну так вот, несмотря на мою отличную физическую подготовку, я не смог вырвать кольт из его застывшей руки. Рука, выглядевшая как мрамор, на ощупь была такой же – даже холоднее. Да, здесь побывала смерть, запах смерти в воздухе я чувствовал не зря. Но старуха с косой уже покинула помещение, оставив после себя этот труп. Я выпрямился и, заметив, что занавески задернуты, осторожно подкрался к входной двери и бесшумно ее закрыл. И лишь после этого зажег верхний свет.

В страшных романах с убийствами, действие которых происходит в старинных английских коттеджах, редко возникает сомнение относительно времени смерти. После беглого осмотра и многочисленных псевдомедицинских манипуляций добряк доктор опускает руку убитого и произносит: «Смерть наступила этой ночью в 23 часа 57 минут», – или что-нибудь в этом роде. Потом по его лицу скользит смущенная улыбка, говорящая о том, что он тоже всего лишь человек и может ошибаться в мелочах, и он добавляет; «Естественно, смерть могла наступить минуты на две раньше или позже». Врач, находящийся не на страницах детективного романа, сталкивается с более трудной проблемой. Он должен учитывать вес тела, телосложение, температуру окружающей среды, причину смерти и каждый из этих факторов сильно влияет на охлаждение трупа, так что предполагаемое время смерти может растянуться до нескольких часов.

Я не врач, и все, что я мог сказать о человеке, сидящем за столом, это то, что у него наступило трупное окоченение, которое пока не начало исчезать. Он был так же тверд, как человек, замерзший в сибирской тайге. Мертв несколько часов. Но сколько именно – я не имел ни малейшего представления.

На рукавах у него было по четыре золотые полоски, а это означало, что речь идет о капитане. Капитан в радиорубке? Капитана очень редко можно увидеть в радиорубке и никогда – на рабочем месте радиста. Он сидел понуро на своем стуле, наклонив голову набок,  прислонившись спиной к кителю, свисавшему с крючка на переборке, а боком – к стенному шкафу. Трупное окоченение заставило его застыть в этом положении, но до того, как оно наступило, он в нормальных условиях должен был бы упасть вперед на стол или соскользнуть на пол.

Я не мог обнаружить никаких внешних признаков насилия, но предположить, что он умер естественной смертью в тот самый момент, когда хотел защитить свою жизнь с помощью кольта, было бы слишком. Я попытался усадить его прямо, но он не поддавался. Приложив усилие побольше, я услышал слабый треск рвущейся материи и тело упало на рабочий стол.

Теперь я знал, почему он умер и не свалился вперед. Он был убит оружием, которое и сейчас торчало из его позвоночника. Приблизительно между шестым и седьмым позвонком. Рукоятка этого оружия зацепилась за карман кителя, висевшего на переборке, и удерживала тело в таком положении.

За время моей профессиональной деятельности мне пришлось повидать изрядное число погибших той или иной смертью, но сейчас я впервые видел человека, который был убит обыкновенной стамеской. Самой обычной стамеской, шириной в сантиметр. На ее деревянную ручку была натянута еще одна – резиновая, видимо велосипедная, и такой структуры, что на ней не остается отпечатков пальцев. Стамеска вошла в тело на глубину не менее десяти сантиметров, и даже если ее отточили как бритву, все равно человек, нанесший удар, должен был обладать большой силой. Я попытался вытащить стамеску из трупа, но это мне не удалось. Кости или хрящи, пробитые острым инструментом, плотно смыкаются вокруг стали, и вытащить оружие бывает довольно трудно…

Видимо, убийца тоже пытался вытащить стамеску, но безуспешно. Поэтому я даже не стал напрягаться. Наверняка убийца не оставил бы оружие в спине, если бы мог его вытащить. Правда, у него мог быть целый набор стамесок, и он мог позволить себе роскошь оставить одну в чьем-либо позвоночнике.

Вообще-то эта стамеска мне не нужна. У меня есть своя, собственная. Правда, не стамеска, а нож. И я вынул его из ножен, пришитых к подкладке моей куртки возле самой шеи. Выглядел нож довольно безобидно – рукоятка десять сантиметров и, чуть короче, обоюдоострое лезвие. Оно было острым, как ланцет, и могло без особого труда перерезать толстый канат. Я посмотрел на него и перевел взгляд на дверь за столом, которая, должно быть, вела в каюту радиста, подошел к наружной двери, выключил верхний свет в радиорубке, затем выключил настольную лампу и, вынув из нагрудного кармана маленький фонарик, замер в ожидании у двери в каюту радиста.

Сколько времени я так простоял, сказать трудно. Может быть, две минуты, а может, и все пять. Да и зачем это мне, я тоже не знал. Себе я говорил, что жду, чтобы глаза привыкли к воцарившейся темноте. Но я отлично знал, что дело не только в этом. Возможно, ждал шороха, шепота, вообще чего-нибудь. А быть может, просто боялся? Боялся за себя? Возможно, не уверен. Возможно, я боялся того, что найду за этой дверью. Я взял нож в левую руку: я правша, но в некоторых случаях действую обеими руками с одинаковой сноровкой. Пальцы правой взялись за ручку двери.

Мне понадобилось двадцать секунд, чтобы открыть дверь настолько, чтобы протиснуться в образовавшуюся щель. Но тут дверь заскрипела. Скрип был совсем тихим, и в нормальных условиях его не услышишь с двух метров, но мои нервы, натянутые как стальные струны, восприняли его как пушечный грохот. Причем пушка выпалила прямо над моим ухом. Я застыл, словно какое-то восковое божество. Даже находившийся рядом мертвец не был столь неподвижен. Я почувствовал, как дико заколотилось сердце, и с волнением подумал, что было бы неплохо, если бы оно билось потише.

Если даже кто-то и ждал меня в спальне, чтобы ослепить, а потом застрелить, заколоть ножом или всадить в меня стамеску, он отнюдь не спешил это сделать. Я снабдил легкие очередной порцией воздуха и бесшумно проскользнул в дверь. Фонарик я держал как можно дальше от себя в вытянутой в сторону руке. Когда какой-нибудь негодяй стреляет в человека с карманным фонариком в руке, он обычно метит в источник света – ведь человек обычно держит фонарь перед собой. Этому много лет назад меня научил коллега, которому как раз вытаскивали пулю из легкого, – он забыл принять элементарные меры предосторожности. И, как видите, поступил очень неумно. Поэтому я отвел фонарик подальше направо от себя, а левую руку с ножом отвел назад, готовясь ударить. Потом, страстно надеясь, что реакция того, кто находится в каюте, будет медленнее моей, я включил фонарик.

Да, в каюте находился человек, но с его реакцией, сейчас во всяком случае, все было о'кей. У него ее просто не было. Он лежал лицом вниз на койке с той бесформенной неподвижностью, которая присуща только мертвым. Я быстро осветил каюту. Кроме мертвеца, в ней никого не было, здесь, как и радиорубке, не было видно признаков борьбы. Но чтобы выявить причину смерти, мне даже не пришлось к нему прикасаться. То количество крови, которые вытекло из колотой раны на спине, не наполнило бы и чайной ложки. Удар стамеской был нанесен столь умело, что сердце остановилось почти мгновенно  и кровотечение было только внутреннее.

Занавески были задернуты. Я обшарил фонариком еще раз – повнимательнее – переборки, мебель, пол. Не знаю, что я надеялся найти. Как бы то ни было, я ничего не нашел. Тогда я вышел из каюты, закрыл за собой дверь и так же безрезультатно обыскал радиорубку. При этом я ни разу не взглянул в лица мертвецов. И мне это было не нужно, ибо эти лица я знал так же хорошо, как и то лицо, которое видел каждое утро в зеркале во время бритья. Буквально неделю тому назад обладатели этих лиц вместе с моим шефом и мной ужинали в нашем любимом ресторане в Лондоне. Оба были в веселом, приподнятом настроении, но их обычная спокойная настороженность людей нашей профессии не покидала их даже тогда. И я был убежден, что они, находясь и на этом задании, были внимательны и бдительны, как всегда, но обычной осторожности в этом случае оказалось недостаточно, и они умолкли навеки. С ними случилось то, что рано или поздно случается почти с каждым человеком нашей профессии, это возможно случится и со мной, когда придет время. Ты умен, смел, силен и изворотлив, но когда-нибудь тебе попадется человек, который окажется более умным, более сильным и более изворотливым, и этот человек будет держать в руке стамеску, и весь твой накопленный годами опыт не будет стоить ничего, ибо ты даже не увидишь, как этот человек к тебе приблизится.

А ведь именно я послал этих людей на смерть. Непреднамеренно, несознательно, но в конце концов ответственность лежит на мне. Ведь это была моя идея! И родилась она в моем мозгу! Только в моем! И я сумел убедить своего вечно сомневающегося, скептичного шефа дать согласие – пусть без восторга, но все же. А своим ребятам – Бейкеру и Дельмонту – я сказал, что если они будут строго придерживаться плана, то с ними ничего не случится. Они поверили моим словам, вели себя строго в соответствии с моими инструкциями и теперь были мертвы. Не беспокойтесь, господа, верьте в меня, но не забудьте оставить, завещание!

Здесь мне больше нечего было делать. Я послал своих людей на смерть, но повернуть время вспять был не в силах. Пора сматываться.

Я открывал наружную дверь точно с таким же чувством, с каким открывают дверь в подвал полный кобр и «черных вдов». Но кобры и «черные вдовы» – это маленькие, безобидные и даже милые существа по сравнению с некоторыми представителями человеческой породы, которые этой ночью свободно передвигались по палубе «Нантсвилла».

Широко открыв дверь, я некоторое время стоял не шевелясь. Дышал я ровно и неглубоко. В таких ситуациях минута кажется человеку длинной в жизнь. Я весь превратился в слух. Слышал, как бьются волны о борт корабля. Слышал металлические звуки якорной цепи, это «Нантсвилл», отрабатывая машиной, пытался ослабить ее натяжение, борясь с ветром и приливом, стараясь не сорваться с якоря. Слышал свист усиливающегося ночного ветра в снастях, а иногда и крик ночной птицы. Но все эти звуки свидетельствовали о покое и безопасности. А других – тайных, говорящих об опасности, – я не слышал. Ни дыхания, ни тихих шагов по металлической палубе, ни шелеста одежды – ничего. Если кто-нибудь меня и поджидает, то он обладает сверхчеловеческим терпением и выдержкой. И я боялся этого сверхчеловека, – с ножом, пистолетом или стамеской в руках. Я тихо переступил порог.

Мне не доводилось плыть в ночи по Ориноко в каноэ, на меня с дерева не бросалась анаконда и не обвивала своими кольцами, чтобы задушить. Но самое интересное, что не нужны ни Ориноко, ни каноэ, ни анаконда, чтобы испытать чувство, охватывающее человека в подобных обстоятельствах. Я его испытал, сделав лишь шаг по палубе. Звериная хватка двух рук, вцепившихся сзади в мою шею была настолько страшна, что я не испытывал такого страха не только наяву, но и во сне. На секунду меня парализовало от страха, а в голове промелькнула прежняя мысль – «рано или поздно это случается почти с каждым человеком нашей профессии.» Да, похоже мое время настало.

Я изо всех сил ударил назад правой ногой, но противник был готов к этому. Он встретил мой удар. Судя по всему, позади меня находился кентавр с копытами подкованными металлическими подковами – причем такими большими, какие мне еще ни разу в жизни не встречались. Боль была такая, что показалось, будто нога не просто сломалась, а буквально расщепилась. В ту же секунду, почувствовав его левую ногу позади моей, я нанес по ней удар сверху. Но его ступни в этом месте уже не было, а моя изо всей силы ударилась о железную палубу. И поскольку на ней была лишь тонкая резина костюма аквалангиста, то невыносимая боль пронзила меня насквозь до самой макушки. Я попытался сломать ему мизинцы, но не смог, поскольку душил он меня лишь большими и указательными пальцами, а все его остальные пальцы обеих рук были прижаты к ладоням. Указательные пальцы давили со страшной силой на мою сонную артерию. Наверняка я был не первым человеком, которого он душил таким образом, и если сейчас не предпринять что-либо, то я буду очередным трупом. В ушах у меня уже шумело, будто из них выходил воздух под большим давлением, цветные пятна и полосы мелькали перед глазами, становясь все больше и красочнее.

Меня спасали откинутый капюшон и воротник костюма аквалангиста, но  если мой противник будет и впредь действовать с такой же энергией, то скоро добьется своей цели – задушит. Наполовину ему это уже удалось…

Резким движением я нагнулся вперед. Теперь его вес приходился мне на спину, но клещи не ослабли ни на йоту. В то же время он отставил ноги далеко назад. Это была интуитивная реакция на мой рывок, ибо он должен был предположить, что я попытаюсь схватить его за ногу. Но в тот же момент, выведя его из равновесия, я быстро развернулся, так что мы оба теперь оказались спиной к воде. Собрав все силы, я начал двигаться к борту – шаг, другой, третий – прибавляя скорость с каждым шагом, так как судно качнуло на этот борт. У «Нантсвилла» не было современного деревянного фальшборта, а было лишь леерное ограждение, состоявшие из трех рядов цепей. И вот на такую цепь повалился спиной мой душитель.

Если бы я ударился спиной о цепь, то наверняка бы переломил позвоночник или по меньшей мере сильно повредил позвонки, предоставив тем самым ортопеду работу на несколько месяцев.

Парень не крикнул, не застонал и вообще не издал ни звука. Возможно, это просто глухонемой, подумал я. Мне приходилось слышать о глухонемых, обладающих необычайной силой. Видимо, Господь Бог довольно своеобразно заботится о справедливости: лишая человека одного, он щедро наделяет его другим.

И тем не менее он оказался вынужденным разжать хватку и судорожно схватиться за цепь – иначе мы оба упали бы за борт в темные холодные воды Лох-Хоурона. Я отскочил и повернулся к нему, пытаясь разглядеть его. Спиной я прислонился к стене радиорубки. Мне была необходима какая-нибудь опора, пока жизнь не возвратиться в полупарализованную голову и полумертвую ногу.

Теперь я смог его увидеть. Довольно смутно – было слишком темно, – но я разглядел белеющее расплывчатым пятном лицо, руки и контуры тела. Я ожидал увидеть гиганта, но оказалось, что это не так, если конечно глазам можно было верить, ведь перед ними все расплывалось. Я различал в темноте коренастую, плотную фигуру. Он был ниже меня ростом. Но это еще ни о чем не говорило: Джордж Хакеншмидт[2]2
  Георг Хакеншмидт (1877-1968) – российский борец и тяжелоатлет, писатель и философ спорта. Чемпион Европы по борьбе 1898 года, призёр чемпионатов мира по тяжёлой атлетике. Выступал в качестве рестлера в начале XX века, стал первым признанным чемпионом мира по рестлингу в тяжёлом весе.   Пользовался вниманием женщин, вызывал восхищение у мужчин и стал одним из наиболее известных и популярных спортсменов своего времени. Мягкий, культурный и интеллектуальный, он свободно говорил на семи языках и стал известным автором.
   Прославленный олимпийский чемпион Юрий Власов вспоминал о нем: «Мне посчастливилось встретиться с человеком, который помог мне понять себя и свою силу». Характерно первое впечатление Юрия Власова, в юности познакомившегося с одной из книг Гаккеншмидта: «Об Иване Поддубном писали тогда при каждом подходящем и неподходящем случае. В журналах и в газетах были расписаны все титулы, названы все богатыри, которых мы должны знать, а тут вдруг какой-то Георг Хакеншмидт – Русский лев.»
   Ахмед Мадрали «Ужасный турок» боролся с Хакеншмидтом в Лондоне 30 января 1904 года. Эта схватка побила все рекорды посещаемости спортивных событий того времени, собрав беспрецедентные 20 000 зрителей.


[Закрыть] был ростом всего метр семьдесят пять сантиметров и весил девяносто килограммов, когда подбросил в воздух «Страшного турка», словно футбольный мяч. Он, чтобы поддерживать себя в форме,  с мешком цемента весом четыреста килограмм  скакал по рингу.

Я не страдаю, ненужной гордостью и могу без ложного стыда убежать от человека, обладающего даже худшими физическими качествами, чем я, а от этого парня я улепетнул бы, не раздумывая, со страшной скоростью. Но в данный момент я не мог этого сделать – моя правая нога не позволяла. Поэтому я вытащил нож. Держал я его перед собой, но так прикрыл ладонью лезвие, чтобы он не смог увидеть отблеска стали в слабом свете звезд.

Спокойно, обдуманно, как человек, который хорошо знает, что намеревается делать и ни на йоту не сомневается в успехе, он начал надвигаться на меня. Господь Бог знает, что я тоже ни на йоту не сомневался, что его уверенность была оправдана. Он приближался ко мне сбоку, вытянув вперед правую руку – так что я не мог достать его ногой. Какая-то у парня однообразная тактика. – Он опять нацелился на мое горло. Я выждал, пока его рука не очутилась на расстоянии удара, а потом с силой выбросил свою правую вверх. Наши руки встретились, и лезвие моего ножа прошло как раз по центру его ладони.

Нет, он отнюдь не был глухонемым. Последовали три коротких слова, которые я не решусь повторить. – Совершенно неоправданное оскорбление моих предков. Он быстро отступил, вытирая ладонь о костюм, чтобы потом начать каким-то звероподобным образом зализывать свою рану. Он смотрел на кровь, которая в слабом свете звезд казалась черной как чернила и сочилась с обеих сторон его ладони. Хорошо, что он, занятый этим, не заметил, что я оказался безоружным. – С ножом в руке я сделал пару шагов к своему противнику, но тут опять судно качнуло и я, чтобы не свалиться за борт, ухватился правой рукой за цепь леерного ограждения, при этом нож выскользнул из руки и упал на палубу. Хорошо еще, что не в воду, но наклоняться, искать его у меня времени не было.

– Ага, оказывается, у малыша есть ножичек! – сказал он тихо.

То как он это произнес, меня шокировало. Я ожидал услышать речь питекантропа. Но это был спокойный, приятный и почти лишенный акцента голос благовоспитанного англичанина, уроженца южных районов Англии.

– Что ж, придется отнять его! – Теперь он заговорил громче: – Капитан Имри? – Во всяком случае, это имя я услышал именно так.

– Тише ты, болван! – раздался с кормы чей-то раздраженный требовательный голос. – Неужели ты хочешь…

– Не беспокойтесь, капитан… – Человек не спускал с меня глаз. – Он здесь, у входа в радиорубку. Вооружен… У него нож. Но я его сейчас отниму.

– Ты его поймал? Поймал? Хорошо, хорошо, хорошо! – Голос звучал так, словно человек, которому он принадлежал, причмокивал и потирал от удовольствия руки. Говорилось это с немецким или австрийским акцентом, краткий гортанный звук в слове «хорошо» нельзя было не заметить. – Но только действуй аккуратней! Он мне нужен живым. Жак! Генри! Крамер! Быстро! На мостик и к радиорубке!

– Нужен живым? – повторил человек, стоявший напротив меня, повторил мягко и спокойно. – Живым – это может означать: не совсем мертвым… – Он снова начал высасывать кровь из раны на ладони. – Может быть, ты отдашь мне нож мирно и по-доброму? Я предлагаю…

Он придерживался испытанной тактики: ты заговариваешь противника, который вежливо ждет, что же ты ему скажешь, и на середине фразы, когда он меньше всего ожидает этого, ты совершаешь нападение. Прием весьма эффективный. И у меня не было желания испытывать его эффективность на своей шкуре. Правда, я не совсем представлял, как он на меня нападет, но предполагал, что это будет нечто вроде броска вперед – головой или ногами – и что мне, если он свалит меня на палубу, больше с нее не подняться. Во всяком случае, без посторонней помощи. Поэтому я сделал резкий шаг вперед, ткнул ему в лицо свой фонарик и нажал на кнопку, увидев, как его ослепленные светом глаза на миг закрылись, ударил ногой в пах. Удар, увы, был не таким сильным, на какой я рассчитывал, так как моя правая нога все еще была полумертвой, да к тому же из-за темноты я не мог хорошенько примериться. Но, даже от такого удара он должен был упасть и корчиться на палубе, вопя от боли. Но он стоял, правда, не в силах пошевелиться, лишь наклонившись вперед и обхватив руками низ живота. Нет, это был какой-то сверхчеловек.

Я когда-то видел в Базельском зоопарке гориллу, большую черную тварь, которая рвала руками толстые автомобильные покрышки и считала это легким упражнением для пальцев. Так вот я предпочел бы сейчас оказаться в одной клетке с этой гориллой, чем здесь, когда этот парень придет в себя после удара. Я не стал ждать этого момента. Подобрав и спрятав нож, прихрамывая, стараясь двигаться как можно быстрее, я проковылял за угол радиорубки, взобрался в спасательный плот на ее крыше и распластался там.

И вовремя. У трапа, ведущего на мостик, уже показались бегущие фигуры, некоторые с фонарями. Они перекрыли мне путь к спасению – на корму, к веревке с обрезиненным крюком на конце, по которой я забрался на борт. Вся носовая и средняя часть судна осветились ярким резким светом. Лампа на фок-мачте вызывала у меня ощущение мухи на белой стене. Я плотнее прижался к днищу плота, словно хотел его выдавить.

Слышен был топот ног по ступеням трапа, вот топот приближается к радиорубке. Раздались встревоженные голоса, громкие проклятия – это обнаружен едва не задушивший меня парень. Его голоса я не слышал и пришел к выводу, что он еще не мог говорить. Резкий голос с немецким акцентом рявкнул:

– Раскудахтались как куры! Тихо! Жак, автомат при тебе?

– Да, капитан! – Жак говорил спокойно, голос был уверенный, и при определенных обстоятельствах я счел бы его приятным. Но в теперешнем положении меня мало заботило, приятен он или нет.

– Отправляйся на корму! Встань там и смотри в оба. А мы пройдем на нос и прочешем весь корабль до кормы. Если он не сдастся, стреляй по ногам. Мне он нужен живым!

Боже ты мой! Это похуже, чем кольт! Тут дело пахло не одной пулей, а целой очередью. Я понятия не имел, какой автомат у этого Жака. Возможно, он при каждом нажатии на спуск выпускал по дюжине пуль. Будет стрелять по ногам. – Я почувствовал, что мои ноги рефлекторно уже начали готовиться к предстоящему попаданию пуль, как-будто это могло чем-то помочь.

– А что делать, если он прыгнет за борт, сэр?

– Неужели мне нужно учить тебя, Жак?

– Нет, сэр, не надо.

Я был не глупее Жака, и мне тоже не нужно было ничего объяснять. У меня была лишь минута на спасение, не больше. Стараясь двигаться бесшумно, я прополз по крыше радиорубки к ее краю,  к правому борту. С этой стороны ни одного из моих преследователей в данный момент не было. Моментально спустившись на палубу, метнулся к рулевой рубке.

Внутри рубки было достаточно светло – лампы снаружи старались вовсю. Я присел на корточки, чтобы быть как можно менее бросающимся в глаза, огляделся, и мой взгляд почти сразу упал на металлический ящик с сигнальными ракетами – именно он-то мне и нужен.

Быстрыми движениями ножа я перерезал веревки, которыми ящик был прикреплен к полу. Связал веревки в одну, получилась веревка метра три длиной, которую я привязал к одной из ручек ящика. После этого я вытащил из кармана пластиковый пакет и быстро стянул куртку и брюки, которые были надеты поверх костюма аквалангиста. Я засунул их в пластиковый пакет и привязал его к поясу.

Куртка и брюки были очень важными атрибутами. Фигура, которая разгуливала бы по «Нантсвиллу» в костюме аквалангиста, вряд ли осталась бы незамеченной. А в полутьме, в этой верхней одежде, меня могли принять за члена экипажа. Да так оно и было дважды – правда лишь один раз мне это сошло с рук.

 Эта верхняя одежда была необходима, и когда я средь бела дня покидал Торбейскую гавань. Вид человека в костюме аквалангиста, который в конце дня собрался на резиновой лодке в море, тоже привлек бы ненужное внимание.

Все еще пригибаясь, я вышел через дверь рулевой рубки на правое крыло мостика, подошел к леерному ограждению и выпрямился. Я был вынужден это сделать. Риск неизбежен. Сейчас или никогда! Я слышал шаги приближающейся команды, которая шла цепочкой со стороны носа. Я перекинул ящик с ракетами через борт и, наклонившись над водой, начал его раскачивать на веревке из стороны в сторону.

Ящик весил по меньшей мере двадцать килограмм, но я был в таком состоянии, что этого не замечал. С каждым взмахом ящик все больше отклонялся от вертикали. Наконец отклонение достигло сорока пяти градусов. Видимо, это было большее, чего я мог достичь. Время вышло. У меня было такое чувство, будто я нахожусь у всех на глазах, в центре внимания, как какой-нибудь циркач-канатоходец, освещенный дюжиной прожекторов. Когда ящичек, описав очередную дугу, находился ближе всего к корме, я выпустил веревку из рук и упал на палубу за кучу парусины, которую натягивают на мостике в штормовую погоду. Не успел я это сделать, как вспомнил, что не проделал дыр в проклятом ящике. Я не знал, погрузится ли он на дно или останется на поверхности, но зато представлял, что будет со мной, если он не затонет. Ясно было и другое: ломать над этим голову поздно.