Текст книги "Когда пробьет восемь склянок"

Автор книги: Алистер Маклин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Он услышал и повернулся ко мне, но не быстро, а как человек, которому уже ничто в мире не может повредить. Он посмотрел на меня, на пистолет в моей руке, на свое ружье двенадцатого калибра, висевшее на гвозде, – и даже не попытался встать со своего кресла, а еще глубже погрузился в него.

– Кто вы, черт вас побери? – спросил он безразлично.

– Меня зовут Калверт. Я был тут вчера. – Я стянул с головы резиновый капюшон, и увидел, что он меня вспомнил. Я указал на двустволку: – Нынче вечером вам ружье, похоже, без надобности, мистер Мак-Ичерн. По крайней мере, вы не хватаетесь за него, чтобы защищаться.

– Вы не ошиблись, – неохотно пробурчал он. – В ружье нет патронов.

– И за вами никто не стоит, как вчера…

– Не понимаю, о чем вы говорите… Кто вы? Чего хотите?

– Я хочу знать, почему вы устроили мне такой прием вчера. – Я спрятал пистолет. Он был слишком дружелюбным этот мистер Мак-Ичерн.

– Кто вы, сэр? – Он выглядел еще старше, чем вчера: старый, разбитый, уничтоженный.

– Я же сказал Калверт. Они велели вам отпугивать посетителей, не так ли мистер Мак-Ичерн? – Никакого ответа. – Я задал несколько вопросов вашему приятелю Арчи Мак-Дональду. Полицейскому сержанту в Торбее. Он сказал, что вы женаты. А я не видел миссис Мак-Ичерн.

Он чуть приподнялся в кресле. Старые воспаленные глаза блеснули. Потом снова опустился, и глаза померкли.

– Однажды ночью вы вышли в море на своей лодке, не так ли, мистер Мак-Ичерн? Вышли в море и увидели кое-что лишнее. Они схватили вас, притащили сюда, забрали миссис Мак-Ичерн и пообещали, что если вы произнесете хоть одно слово, то уже никогда больше не увидите своей жены. Я имею в виду – живой. Они велели вам оставаться здесь – на тот случай, если кто-нибудь забредет сюда, удивится вашему отсутствию и поднимет тревогу. А чтобы иметь уверенность в том, что вы не попытаетесь обратиться за помощью на материк – хотя я уверен, что вы не сумасшедший, чтобы решиться на это, – они испортили ваш двигатель, превратив его в кусок ржавого железа. Случайный посетитель подумает, что это просто результат аварии, а никак не умышленная порча.

– Да, они сделали это. – Он смотрел в огонь невидящими глазами, его голос упал до шепота, будто он думал вслух или тяжело переживал то, что произносит. – Они забрали ее и сломали мою лодку. А я медленно умираю здесь, потому что мою жизнь они тоже отняли. Если бы я имел, я отдал бы им миллион фунтов – лишь бы они вернули мою Мэри. Она на пять лет старше меня.

Он больше не защищался.

– Чем же вы здесь живете?

– Каждые две недели они привозят мне консервы. Немного. И еще сгущенное молоко. Чай у меня есть, и еще я ловлю мелкую рыбешку с берега. – Он опять уставился в огонь, сдвинув брови; он как-будто вдруг начал понимать, что я принес какие-то перемены в его жизнь. – Кто вы, сэр? Кто вы? Вы не один из них. И вы не полицейский, я нагляделся на них. Нет, вы совсем не такой…– Теперь в нем появились признаки жизни, жизнь возникла в его лице, в глазах. Он смотрел на меня целую минуту, и мне стало неловко под взглядом его выцветших глаз. И тут он сказал: – Я знаю, кто вы. Я знаю, кем вы должны быть. Вы человек правительства. Вы агент службы безопасности.

– Браво, старикан, я готов снять перед тобой шляпу. – Я стоял перед ним, затянутый в скафандр по самые уши, с ног до головы засекреченный, а он видел меня насквозь. А еще болтают о непроницаемых лицах стражей безопасности! Я припомнил, что бы ему сказал на моем месте дядюшка Артур: автоматическое лишение должности и тюремное заключение, если старик выболтает хоть слово. Но у Дональда Мак-Ичерна не было никакой работы, чтобы лишиться ее, а после жизни на Эйлен-Оран даже тюрьма строгого режима покажется отелем – из тех, что в путеводителях отмечены, как отели высшего класса; так что я в первый раз в жизни честно сказал:

– Я агент службы безопасности, мистер Мак-Ичерн. И я намерен вернуть вам вашу жену.

Он медленно покачал головой, затем сказал:

– Вы, должно быть, очень смелый человек, мистер Калверт, но вы не представляете, с какими ужасными людьми вам придется иметь дело.

– Если я когда-нибудь получу медаль, мистер Мак-Ичерн, то лишь в том случае, если меня с кем-нибудь спутают. Что же до остального, я очень даже хорошо представляю, против кого выступаю. Попробуйте поверить мне, мистер Мак-Ичерн. Этого будет достаточно. Вы ведь были на войне.

– Вы и это знаете? Вам сказали?

Я покачал головой:

– Никто мне не говорил. Это и так видно

– Благодарю вас, сэр. – Его спина вдруг стала очень прямой. – Я был солдатом двадцать два года. Я был сержантом 51-й горной дивизии.

– Вы были сержантом 51-й горной дивизии, повторил я. – Многие и не только шотландцы, мистер Мак-Ичерн, считают, что это в высшей степени героическое подразделение.

– Дональд Мак-Ичерн не станет с вами спорить, сэр. – В первый раз тень улыбки тронула его глаза. – Да, мы не бегали от опасности, не теряли надежды, не сдавались. – Он неожиданно вскочил на ноги. – Боже мой, о чем я говорю? Я иду с вами, мистер Калверт!

Я коснулся его плеча рукой:

– Спасибо вам, мистер Мак-Ичерн. Но не нужно. Вы уже достаточно сделали. Ваши дни борьбы уже миновали. Оставьте это нам.

Он молча посмотрел на меня, потом кивнул. Снова только намек на улыбку.

– Да, может, вы и правы… Я всегда хотел повстречать на жизненном пути человека вроде вас. И встретил. – Он устало опустился в кресло. Я двинулся к двери.

– Доброй ночи, мистер Мак-Ичерн. Она скоро будет свободна.

– Она скоро будет свободна, – повторил он. Он посмотрел на меня, глаза его увлажнились, а когда он заговорил, в голосе его слышалась та же робкая надежда, что была неписана на лице: – Вы знаете, я верю, что она вернется.

– Она вернется. Я приведу ее сюда сам, и это будет лучшее из всего, что я до сих пор делал. В пятницу утром, мистер Мак-Ичерн.

– В пятницу утром? Так скоро? Так скоро? – Он смотрел куда-то в бесконечность, в точку, удаленную на миллиард световых лет; казалось, он и не подозревал, что я стою в дверях. Он восторженно улыбался, его старые глаза горели. – Я не усну всю ночь, мистер Калверт. И следующую ночь тоже.

– Вы выспитесь в пятницу, – пообещал я. Но он уже не видел меня, по его серым небритым щекам бежали слезы. Я закрыл дверь и оставил его наедине со своими мечтами.

Глава восьмая. ЧЕТВЕРГ, 2.00. – 4.30.

Я, доплыв на «Файркресте» от Эйлин Орана до  острова Крейгмор, теперь добирался к нему в плавь и настроение у меня было хуже не куда, как говорится, не до улыбок. Больше всего меня беспокоило смогут ли дядя Артур и Шарлотта Скурас справиться с яхтой, удержав ее более менее на одном месте, поскольку здесь волнение и ветер ощущались гораздо сильнее, чем у Эйлин-Орана, да и рифов здесь было побольше, и к тому же сгущался туман. Настроение не улучшало и то, что сильные волны постоянно швыряли меня на невидимые рифы. Количество синяков не поддавалось подсчету. И еще меня постоянно мучил вопрос, есть ли у меня хоть какой-то шанс выполнить свое опрометчивое обещание, данное Дональду Мак-Ичерну. Несомненно, можно было бы найти множество других, не менее веских причин моего плохого настроения, но, честно говоря,  думать об этом не хотелось. Ночь подходила к концу, а мне нужно было так много еще сделать до рассвета. И плохое настроение следует гнать прочь.

Две рыбацкие лодки раскачивались на волнах в естественной бухте, огражденной рифами, как природным волноломом. Волны тяжело бились о рифы, поэтому меня не беспокоил плеск воды, стекающей со скафандра, когда я карабкался на первую лодку, гораздо больше я опасался проклятого яркого света фонаря, закрепленного на сарае, где топили жир. Он был достаточно ярок и направлен прямо на эти лодки. Меня могли заметить из любого дома. Этот фонарь служил маяком для моей оставленной на яхте команды.

Это было обычное рыболовное судно с дизельным двигателем, около пятнадцати метров длиной, способное, казалось, выдержать любой шторм. Все было в прекрасном состоянии и не было ничего подозрительного. Вторая лодка была точной копией первой. Мои надежды на благополучный исход моей операции стали возрастать. Правда, ничего другого я все равно выдумать не мог, вариант "Б" в плане отсутствовал.

Я доплыл до берега, спрятал свое водолазное снаряжение подальше от кромки прибоя и направился к сараю, стараясь держаться в тени. Лебедки, стальные столы и бочки, печи для вытапливания жира – вот и все, что я обнаружил в сарае. И еще там валялись останки акул и стоял самый ужасающий запах, какой встречался мне в жизни. Я торопливо вышел.

Первый коттедж не дал ничего. Я посветил фонариком в разбитые окна. Комнаты были пусты, казалось, сюда не ступала нога человека по меньшей мере полста лет. Второй коттедж был пуст, как и первый. Рыбаки жили в третьем, самом удаленном от сарая с его вонью. По мне, так я вообще жил бы на самом дальнем от него конце острова.

Я осторожно открыл дверь третьего. Передо мной был узкий коридор. Две двери справа, три слева. Если следовать теории, то босс этого предприятия наверняка занимает самую большую комнату. Я осторожно открыл первую дверь справа.

При свете фонаря комната показалась мне на удивление комфортабельной. Хороший ковер, плотные шторы, пара удобных кресел, дубовые шкафы. На двуспальной кровати спал только один человек, но ему все равно было тесновато. Лицо его было обращено ко мне, но большую часть его я не мог видеть – оно было спрятано под копной густых черных волос, видны были только мохнатые черные брови и самая великолепная черная борода, какую мне доводилось видеть.

Он храпел.

Я подошел к кровати и ткнул ему под ребро стволом пистолета с силой, достаточной, чтобы пробудить парня таких габаритов.

– Вставай! – сказал я.

Он проснулся. Я отошел на почтительное расстояние. Он протер глаза волосатой лапой, потянулся и сел. Я бы не удивился, будь он одет а медвежью шкуру, но нет, на нем была пижама изысканной расцветки – такое сочетание цветов и я, пожалуй, выбрал бы для себя.

Законопослушные граждане, разбуженные посреди ночи тыканьем пистолета в бок, реагируют по-разному – от страха до истерического возмущения насилием. Бородач был далек от стандартной реакции. Он посмотрел на меня из-под нависших бровей, и глаза у него стали как у бенгальского тигра, собирающегося в комок перед тем, как совершить десятиметровый прыжок, чтобы добыть завтрак. Я отступил еще на пару шагов и сказал:

– Не надо.

– Ну-ка, убери свою пушку, малыш, – сказал он. Голос у него был низкий, раскатистый, словно он шел из глубин Гранд каньона. – Убери пушку, или я встану, скручу тебя и заберу ее сам.

– Ну зачем же так? – сказал я жалобно. Потом добавил вежливо: – А если я уберу пистолет, вы не станете скручивать меня?

Он некоторое время обдумывал, затем буркнул:

– Нет. – И потянулся за толстой черной сигарой. Он зажег ее, но глаза его все время следили за мной. Едкий дым заполнил комнату и достиг моих ноздрей. Да, с таким обонянием, вони, стоящей в сарае, он попросту не замечает: по сравнению с этими сигарами те, что курил дядюшка Артур, пахли вроде духов Шарлотты Скурос.

– Простите за вторжение. Вы Тим Хатчинсон?

– Да. А ты кто, малыш?

– Филип Калверт. Я хочу воспользоваться передатчиком на одной из ваших шхун, чтобы связаться с Лондоном. Кроме того, мне нужна ваша помощь. Вы не представляете, насколько это срочно. Много жизней, не говоря уж о нескольких миллионах фунтов стерлингов, будут потеряны в ближайшие двадцать четыре часа.

Он пронаблюдал, как отвратительного вида облако ядовитого дыма поднялось к низкому потолку, затем перевел взгляд на меня.

– А ты сам случайно не разбойничек, малыш?

– Я не бандит, слышишь ты, большая черная обезьяна! И, пожалуй, можно обойтись без "малыша", Тимоти.

Он посмотрел прямо перед собой, его глубоко посаженные, угольно-черные глаза стали если не дружескими, как бы мне хотелось, то хотя бы веселыми:

– Туше! – как говаривала моя француженка – гувернантка. Может быть, вы и не бандит. Тогда кто вы, Калверт?

Снявши голову, по волосам не плачут. Этот человек не станет помогать мне, если не узнает правду. А без его помощи мне не обойтись. Поэтому второй раз за эту ночь и второй раз за всю свою жизнь я сказал:

– Я агент службы безопасности. – Слава богу, что дядюшки Артура не было здесь, его давление от такого нарушения конспирации подскочило бы так, что он не выжил бы. В отличие от Мак-Дональда и Шарлотты, Хатчинсон узнал не просто правду, он узнал всю правду.

– Будь я проклят, если это не самая жуткая история, которую мне доводилось слышать! И все прямо под нашим носом. – Слушая его речь, трудно было решить, австралиец он или американец. Позднее я узнал, что Хатчинсон много лет провел во Флориде, где ловил тунцов. – Так это вы были на той трещотке? Однако, братец, от тебя ни днем ни ночью не скроешься. Ладо, обязуюсь "малышом" вас больше не называть. Так что вы хотите, Калверт?

Я объяснил ему, что рассчитываю на его личную помощь этой ночью, надеюсь использовать и шхуны вместе с экипажами в течение двадцати четырех часов, а также должен немедленно воспользоваться передатчиком. Он кивнул:

– Рассчитывайте на нас. Я скажу своим мальчикам. Можете начать передачу прямо сейчас.

– Я бы предпочел, чтоб мы с вами отправились прямо сейчас на борт нашей яхты, – сказал я. – Вы бы подождали меня там, а я бы вернулся сюда к передатчику.

– У вас еще есть о чем посекретничать с вашими ребятами, а?

– Я просто боюсь, что нос "Файркреста" в любую минуту воткнется прямо в эту дверь.

– Тогда я предлагаю сделать по-другому. Я подниму ребят, мы возьмем "Шарман" – это та шхуна, что ближе к сараю, – и подойдем к "Файркресту". Я перейду к ним на борт, а "Шарман" покрутится вокруг да около, пока вы передаете свое сообщение. Потом вы перейдете на яхту, а мальчики вернут "Шарман" на место.

Я подумал о водоворотах вокруг рифов, о пенных бурунах в устье залива и спросил:

– А не рискованно выходить в море на ваших судах в такую ночь?

– А чем вам не нравится эта ночь? Прекрасная свежая ночь. Лучше не надо. Это еще что, я помню, как мои ребята выходили отсюда в шесть часов вечера в декабре, в самый настоящие шторм,

– Была серьезная необходимость?

– Представьте себе, очень серьезная. – Он улыбнулся. – У нас кончились все запасы спиртного, и ребята спешили добраться до Торбея, пока не закрылись кабаки. Все будет о'кей, Калверт.

Больше я ничего не сказал. Было пределом мечтаний иметь Хатчинсона при себе до конца этой ночи. Мы вышли в коридор, и тут он заколебался;

– Двое из моих ребят женаты. Я думаю…

– Они будут вне опасности. Кроме того, они будут как следует вознаграждены за работу.

– Не портите нам удовольствие, Калверт. – Для человека с таким громыхающим басом он иногда выглядел удивительно мягким. – Мы не возьмем денег за такую мелочь.

– Я не нанимаю вас, – сказал я устало. Слишком многих мне пришлось переубеждать в эту ночь, чтобы бороться еще с Тимом Хатчинсоном. – Страховая компания назначила премию. Я имею указания предложить половину вам.

– А, ну это совсем другое дело. Я не прочь облегчить карманы страховой компании. Но не половину, Калверт, не половину. Ведь тут работы на один день, после того, что вы уже сделали. Двадцать пять процентов нам, а двадцать пять вам и вашим друзьям.

– Вы получите половину. Другая половика пойдет на компенсацию тем, кто пострадал от них. Например, в Эйлен-Оране есть старая супружеская чета, которым кроме мечты жить дружно и умереть в один день нужно еще как-то прокормиться до этого дня.

– А вы ничего не получаете?

– Я получаю свое жалованье, размер которого я обсуждать не собираюсь, потому что это больной вопрос. Работник службы безопасности не имеет права на премию.

– Вы хотите сказать, что можете быть избиты, застрелены, наполовину утоплены и искалечены при очередной попытке вас прикончить, и все это за какое-то вшивое жалованье? Вы нормальный, Калверт? Какого черты вы этим занимаетесь?

– Это не оригинальный вопрос. Я задавал себе такие вопросы раз по двадцать в день. А иногда и чаще. Но эти времена уже прошли.

– Я пойду поднимать мальчиков. Эти хранители золота должны наградить их золотыми часами обязательно с гравировкой.

– Награда полагается в виде денежной премии и никак иначе. В зависимости от того, какую часть товаров удастся спасти. Мы очень надеемся найти груз с "Нантсвилла". Много шансов на то, что найдем. Премия составит десять процентов. Ваших – пять. Минимум, на который можете рассчитывать вы и ваши ребята, это четыреста тысяч фунтов стерлингов, максимум – восемьсот. Тысяч фунтов, я имею в виду.

– Повторите еще раз… – Он посмотрел так, словно ему на голову упала башня лондонского Тауэра. Я повторил, и спустя некоторое время он смотрел уже так, словно на голову ему упал всего лишь телеграфный столб. Он строго сказал. – За такую плату можете рассчитывать на очень серьезную помощь. Больше и говорить нечего. Выкиньте из голову всякие мысли насчет объявления о помощи в газете. Тим Хатчинсон – ваш.

Он провел "Шарман" между Сциллой и Харибдой на выходе из этого ужасного залива на полном ходу. Покрытые пеной рифы тянулись к нам с обеих сторон. Он, казалось, не замечал их. Да он просто не смотрел на них! Двое его мальчиков – этакие заморыши ростом по метр восемьдесят пять или около того – всю дорогу откровенно зевали от скуки. Хатчинсон установил точное место расположения "Файркреста" задолго до того, как я вообще начал различать контуры судна в тумане, и подвел к нему "Шарман" так аккуратно, как я бы сумел прижать свой автомобиль к бордюру ясным днем – да и то в лучшие мои времена. Я перепрыгнул на борт "Файркреста", что вызвало там страшный переполох, поскольку ни дядюшка Артур, ни Шарлотта не услышали даже шороха при нашем появлении. Объяснив им ситуацию и представив Хатчинсона, я вернулся на "Шарман". Пятнадцать минут спустя, закончив радиосеанс, я вновь оказался у себя на борту.

Дядюшка Артур и Тим Хатчинсон были уже закадычными друзьями. Бородатый гигант-австралиец был предельно учтив и респектабелен, не забывая добавлять обращение "адмирал" к каждой своей фразе; дядюшка же был искрение рад и чувствовал себя обязанным Тиму за его появление на борту. Что касается меня, то я почувствовал, что мой авторитет капитана судна поставлен под сомнение, и так оно и было.

– Куда мы теперь направляемся? – спросила Шарлотта Скурос. Я был несколько ошарашен тем, что она так же искренне радовалась присутствию Хатчинсона, как и дядюшка Артур.

– Даб-Сгейр, – сказал я.– Пора навестить лорда Кирксайда и его очаровательную дочь.

– Даб-Сгейр! – Она отпрянула от меня. – Вы же говорили, что ответ надо искать в Эйлен-Оране или на Крэйгморе?

– Так оно и было. Но только ответы на некоторые частные вопросы. Но конец пути – на Даб-Сгейр. Конец пути и конец радуги.

– Вы говорите загадками, – сказала она холодно.

– Только не для меня, – охотно пояснил Хатчинсон. – Конец радуги, мадам, это место, где зарыт котелок с золотом. Так говорят легенды.

– Что касается меня, я предпочел бы котелок с кофе, сказал я. – Кофе для четверых, и приготовлю я его сам, собственными честными руками.

– Я бы предпочла пойти спать, – сказала Шарлотта. – Я очень устала.

– Вы сварили кофе для меня, – сказал я с шутливой угрозой.Теперь придется выпить мой. Все должно быть по-честному.

– Ну, тогда побыстрее.

Я сделал все очень быстро. Поставил четыре чашки на жестяной поднос, всыпал в каждую солидную дозу растворимого кофе, добавил в каждую молока и сахара, а в одну из них кое-что еще. Недовольства качеством кофе не возникло.

– Не понимаю, почему бы вам всем троим не пойти спать? – спросил Хатчинсон, осушив свою чашку. – Или вы думаете мне нужна помощь?

Вне всякого сомнения, в помощи он не нуждался. Шарлотта Скурос отправилась спать первой – она вдруг почувствовала себя очень сонной, в чем я ничуть не сомневался. Она уснет крепко. Дядюшка Артур и я ушли чуть позже, Тим Хатчннсон пообещал разбудить меня, когда мы подойдем к берегу с западной стороны Даб-Сгейра. Дядюшка Артур закутался в плед на диване в салоне. Я пошел в свою каюту и лег.

Я лежал три минуты, потом встал, взял трехгранный напильник, осторожно выбрался в коридор и постучал в дверь каюты Шарлотты. Ответа не было, поэтому я открыл дверь, вошел, бесшумно запер дверь и включил свет. Она, разумеется, спала, она была за миллион миль отсюда. Она даже не смогла добраться до постели и улеглась прямо на ковре, не раздеваясь. Я положил ее на койку и накрыл парой одеял. Но прежде приподнял край рукава и изучил следы, оставленные веревками.

Каюта была не очень большой, и потребовалась лишь одна минута, чтобы найти то, что я искал.

Как Тим Хатчиисон нашел этот старый пирс, несмотря на дождь, мрак и туман – это выше моего разумения. Может быть, он сам расскажет позднее. Он послал меня на нос с фонарем, но будь я проклят, если смог хоть что-то разглядеть. Он шел будто по радиопеленгу. Тим дал реверс мотору, подождал, пока нос судна с полметра уйдет под настил пирса, пока я выберу подходящий момент для прыжка, потом дал полный назад и исчез в тумане.

Тропинка от пристани до плато наверху была крутой и осыпающейся, к тому же никто не позаботился снабдить ее перилами. А я вдобавок был тяжело нагружен. Фонарь, пистолет и моток каната – я не собирался подобно герою боевиков Дугласу Фербенксу взбираться на бастионы замка Даб-Сгейр, но мой опыт подсказывал, что канат не будет лишним во время увеселительной прогулки по острову с обрывистыми берегами. И кроме этих мелочей я нес нелегкое бремя моих лет, так что я еле дышал, когда выбрался наконец на вершину. Я повернул не к замку, а на север, вдоль поросшей травой полосы. Полосы, с которой взлетал на своем "Бичкрафте" старший сын лорда Кирксайда в тот день, когда он разбился вместе со своим будущим родственником; полосы, над которой каких-нибудь двенадцать часов назад пролетали мы с Вильсоном после разговора с лордом Кирксайдом и его дочерью; полосы, в самом конце которой я надеялся найти то, что ищу, но не был уверен, что найду. Не был уверен тогда. Теперь я был уверен.

Полоса была ровной, без ям и бугров, так близко к замку фонарь включать было нельзя, поэтому я шел на ощупь.

Я не знал, как далеко обрывистый край утеса, и не собирался проверять это с риском для жизни. Я выудил из кармана куртки "светлячок", маленький фонарик-карандаш. Включил его, но его свет был настолько слаб, что не было видно даже находящееся под ногами. Я встал на четвереньки и пополз, освещая путь "светлячком". Я достиг края через пять минут и сразу же обнаружил то, что искал. Глубокую борозду на кромке утеса. Это был след, оставленный самолетом "Бичкрафт". При нормальном взлете этого следа бы не было. Они запустили моторы, дали полный газ и выбили подпорки. Не набрав достаточной скорости, чтобы подняться в воздух, самолет без единого человека на борту перевалил через кромку утеса и упал, создав при падении эту канаву хвостовой частью фюзеляжа. Это подтвердило мои предположения – это и еще дыра в обшивке шлюпки Оксфордской экспедиции, и еще круги под синими глазами Сьюзан Кирксайд. Картина произошедшего сложилась окончательно.

Мне повезло, что я подошел к замку именно в этом месте если бы я подошел с другой стороны, с подветренной, я бы ни за что не уловил запах табачного дыма. Очень слабый запах, ничего похожего на вонючие сигары дядюшки Артура, и уж совсем слабенький по сравнению с карманным арсеналом отравляющих веществ Тима Хатчинсона, но тем не менее это был табачный дым. Кто-то у ворот курил сигарету. Общеизвестно правило, что на посту нельзя курить. С этим я полностью согласен. Я взял пистолет за ствол и стал осторожно красться вперед. Часовой стоял, прислонившись к воротам, силуэт его был виден плохо из-за тумана, но огонек сигареты был великолепным ориентиром. Я подождал, пока он сунет сигарету в рот третий раз, и в тот момент, когда она ярко разгорелась, почти ослепив часового, шагнул вперед и ударил рукояткой пистолета в то место, где должен был находиться его затылок. Он стал валиться назад, я подхватил его, и тут что-то больно ткнуло меня в ребро. Штык, и что характерно – очень острый штык. Штык был примкнут к винтовке «Ли-Энфилд 303». Весьма воинственно. Это уже не похоже на обычную предосторожность. Наши друзья забеспокоились всерьез, а я понятия не имел как разузнать, что им известно и что они предполагают. Время теперь работает против них так же, как и против меня. Через два часа рассвет.

Я взял винтовку и осторожно двинулся к кромке утеса, прощупывая штыком землю перед собой. Когда у вас в руках винтовка со штыком, у вас в запасе лишних полтора метра до края, за которым начинается вечность. Я нашел этот край и сделал прикладом возле самого края отпечатки, так как будто кто-то здесь топтался, опираясь на винтовку. Затем я бросил винтовку на землю. На рассвете при смене караула, надеюсь, они придут к тому выводу, какой мне нужен.

Удар был не так силен, как мне показалось, часовой уже шевелился и слабо стонал, когда я вернулся. Это было к лучшему, не придется тащить его на себе, а я был не настолько в форме, чтобы таскать на себе кого-то. Я затолкал ему в рот носовой платок, и стоны прекратились. Это опасный метод, я знаю – пленник с простудой или разбитым носом через четыре минуты умирает от удушья. Но у меня не было времени изучать его носоглотку, тем более, что речь шла о выборе между его жизнью и моей.

Он поднялся на ноги через две минуты. Он не пытался убежать или оказать сопротивление, потому что в тому времени ноги у него были спутаны, руки крепко связаны за спиной, а дуло пистолета приставлено к шее. Я велел ему идти, и он пошел. Через двести метров, там, где тропа пошла под уклон к пирсу, я заставил его отойти в сторону, связал вместе запястья и лодыжки и оставил в таком положении.

Разглядывая накануне замок с высоты, я убедился, что выстроен он с соблюдением законов симметрии в виде буквы "П" с внутренним двориком между ее ножек. Было логично предположить, что если парадный вход находится посреди перекладины "П", обращенной к морю, то центральная лестница будет прямо напротив, и к ней должен был вести ничем не загроможденный проход. Это соображение было очень важным для безопасного передвижения в абсолютной темноте.

Так оно и было. Ступени были там, где им надлежало быть. Десять широких ступеней, а затем площадка и две лестницы – в правое и левое крыло. Я выбрал правую лестницу, потому что именно с этой стороны я увидел неясный отблеск света. Шесть ступеней второго пролета, еще один правый поворот, восемь ступеней вверх и я на лестничной площадке. Двадцать четыре ступени и ни одна не скрипнула! Я возблагодарил архитектора, который дереву предпочел мрамор. Здесь свет был много ярче. Я направился к источнику: это была щель между дверью и косяком не шире пары сантиметров. Я припал к ней любопытным глазом. Все, что было видно, это угол гардероба, краешек ковра, угол кровати и, наконец, грязный ботинок. Храп в самом низком регистре напоминал какофонию в котельной мастерской средних размеров. Я толкнул дверь и вошел. На кровати лежал парень. В куртке, в штанах и ботинках. Лица его практически видно не было, поскольку матерчатая кепка сползла ему на самый нос. Рядом с парнем ближе к стене лежала винтовка с примкнутым штыком, что ясно говорило кто он такой. На прикроватном столике стояли фонарь и полупустая бутылка виски. Стакана не было, но, судя по внешнему виду этого типа, он привык к жизни простой и незамысловатой, не отягощенной условностями цивилизованного общества. Бдительный страж добросовестно подготовился к невзгодам хайлендской ночи перед тем, как сменить своего напарника у ворот. Глядя на него, было ясно, что, если его кто-нибудь не разбудит, он вряд ли проснется раньше полудня.

Но вполне вероятно, что он проснется сам, от собственного храпа, который мог разбудить и покойника. Похоже на то, что, проснувшись, он будет испытывать неутолимую жажду, поэтому я отвинтил крышку и всыпал в бутылку с полдюжины таблеток, взятых у старика-аптекаря в Торбее. Завинтил крышку, взял его фонарь и вышел. Тут нужно заметить, что свой фонарь я разбил споткнувшись о камень, когда еще пробирался в тумане к замку. Дальше была спальня, столь же грязная и в таком же беспорядке, как и первая. Можно было предположить, что здесь обитал караульный, которого я оставил лежать связанным среди камней и кустов.

Я перешел в левое крыло дома. Где-то здесь должна быть комната лорда Кирксайда. Она и была там – только его самого в ней не было. Один взгляд на содержимое гардероба убедил меня, что комната принадлежит именно ему, но постель лорда была нетронута.

Можно было предсказать, что в этом насквозь симметричном доме за спальней последует ванная комната. В ней не было никаких следов присутствия стражей, ее антисептическая чистота имела оттенок аристократизма. К стене был подвешен ящик с аптечкой. Я достал моток лейкопластыря и заклеил стекло фонаря так, чтобы осталось окошечко величиной с мелкую монету. Моток я сунул в карман. Следующая дверь была заперта, но замок, установленный видимо еще во времена постройки этого сооружения, был весьма примитивным. Я вынул из кармана лучшую в мире отмычку – продолговатый кусок прочного целлулоида. Применил свои навыки вора-домушника. Щелчок и замок открыт. Щелчок мог разбудить человека внутри. Но я не уловил никаких признаков движения.

Я приоткрыл дверь сантиметра на два и замер. Внутри комнаты горел свет. Я сменил фонарик на пистолет, встал на колени, низко наклонился и резко распахнул дверь. Потом встал, запер за собой дверь и подошел к кровати.

Сьюзан Кирксайд не храпела, но спала так же глубоко, как тот караульный в соседнем крыле. Ее волосы были стянуты синей шелковой лентой, лицо было открыто – что, должно быть, было редкостью в часы бодрствования с ее обычной прической. Ее отец сказал, что ей двадцать один, но сейчас я не дал бы ей и семнадцати. Журнал, выскользнувший из ее рук, валялся на ковре. На туалетном столике стоял полупустой стакан с водой и бутылочка с таблетками немобутала. Видимо, забвение нелегко дается в Даб-Сгейр, и я не сомневался, что Сьюзан Кирксайд находила его с большим трудом, чем другие.

Я взял полотенце, висевшее у раковины в углу, стер с лица влагу и грязь, пригладил волосы, придав им некоторое подобие порядка, и немного порепетировал перед зеркалом, изображая добродушно-воодушевляющую улыбку. Больше всего я походил на одного из беглых каторжников, чьи фотографии печатают в газетах. Почти две минуты я вытягивал ее из мрачной глубины забвения, пока не привел в состояние, среднее между явью и сном. Еще минута ушла на то, чтобы привести ее в полное сознание. И можете себе представить – я все время выдавал на полную катушку свою добрую улыбку, так что лицо свело от боли, но это не помогло.