Текст книги "Когда пробьет восемь склянок"

Автор книги: Алистер Маклин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

– Но что вы собираетесь делать?

– Искалечить его. Или их. Большой гаечный ключ из машинного отделения – думаю, это будет неплохо.

– А почему бы вам не ослепить их прожектором и не заставить поднять руки? – Дядюшка Артур явно не оценил предлагаемый мной образ действий.

– По трем причинам. Это опасные и опытные люди, их не следует предупреждать. Тут нет честной спортивной борьбы, речь идет о нашей жизни. Далее, я уверен, что они уже рассматривают "Файркрест" в ночной бинокль. Наконец, звук хорошо распространяется по воде, а ветер дует в сторону Торбея. Стрельба нежелательна.

Он больше ничего не спрашивал. Мы вышли на исходные позиции и стали ждать. Все еще лил сильный дождь и с запада дул ветер. Дождь не особенно смущал меня, я надел водонепроницаемый костюм. Распластавшись на крыше салона, я лежал, расслабив пальцы рук, правая придерживала гаечный ключ, в левой был нож. Они появились через пятнадцать минут. Я услышал легкое касание резины по правому борту со стороны двери в рулевую рубку. Я потянул за шнур, который проходил через заднее окно рулевой рубки. Шнур был привязан к руке дядюшки Артура.

Их было только двое. К тому времени мои глаза прекрасно приспособились к темноте, и я мог легко различить фигуру первого, который шагнул на борт прямо под тем местом, где я лежал. Он закрепил носовой конец и стал ждать своего напарника. Вперед они двинулись вместе.

Первый корчился в агонии после удара дверью, который, как мы потом установили, пришелся прямо в лицо. Со вторым не так повезло – он обладал кошачьей реакцией и упал на палубу, когда гаечный ключ обрушивался на него. Я бросился на него.  В одной руке у него был нож или пистолет, и если бы я промедлил долю секунды, выясняя, что именно у него было, я был бы покойником.  Я нанес удар левой рукой (с ножом) и он тут же тихо улегся.

Я прошел мимо второго, задернув шторы в салоне и зажег свет. После этого я приподнял стонущего на палубе человека, протащил его через дверь рулевой рубки, вниз по ступенькам в салон и бросил на ковер. Я не узнал его. В этом не было ничего удивительного: родная мать его бы не узнала: Дядюшка Артур был из тех, кто делает работу добросовестно.

– Держите его на прицеле, сэр, – сказал я. Дядюшка Артур смотрел на дело рук своих с несколько удивленным выражением. Единственным, чем отличалось его лицо от обычного состояния, была легкая бледность. – Если он начнет рыпаться, убейте его.

– Но… посмотрите на его лицо. Не можем же мы так оставить…

– А вы посмотрите на это, сэр. – Я показал оружие, которое выпало, из рук этого парня. – В полицейском департаменте Соединенных Штатов это называют "малюткой". Обрез, у которого отпилено две трети ствола и две трети приклада. Если бы ему удалось выстрелить первым, у вас вообще не осталось бы лица. В буквальном смысле. Вы все еще чувствуете себя в роли Флоренс Найтингейл над раненым героем?

Это был совсем не тот тон, в котором можно говорить с дядюшкой Артуром, поэтому в конфиденциальном рапорте, когда мы вернемся, будут некоторые корректировки. Если мы вернемся. Но в тот момент я не мог говорить иначе. Я прошел мимо дядюшки Артура и поднялся по ступенькам.

В рулевой рубке я взял маленький фонарик, вышел наружу и посветил за борт, прикрывая лампочку так, чтобы свет был не виден со стороны. Они приплыли на резиновой лодке, и подвесной мотор на ней был. Герои победители, согреваемые чувством удовлетворения после хорошо выполненной работы, намеревались возвращаться с комфортом.

Обмотав конец вокруг головки цилиндра мотора и подтягивая попеременно то его, то носовой конец, я за пару минут втащил на палубу лодку. Отсоединил мотор, перетащил лодку на другую сторону надстройки, чтобы не было видно с залива, и исследовал ее тщательно при свете фонаря. Кроме имени изготовителя на ней не было никаких пометок, позволяющих определить ее принадлежность тому или иному судну. Я разрезал ее на полосы и выкинул за борт.

Вернувшись, в рулевую рубку, я отрезал от катушки электрического кабеля кусок метра три, вышел наружу и привязал к мертвецу подвесной мотор. Я обследовал его карманы – ничего. Я знал, что там ничего не будет, я имел дело с профессионалами. Я поднял фонарь и осветил его лицо. Я никогда прежде его не видел. Забрав у мертвеца пистолет, я снял цепь леерного ограждения, спустил сначала подвесной мотор, а потом и тело за борт. Они исчезли в темной воде залива Торбей без единого всплеска. Я зашел внутрь, закрыл дверь рулевой рубки и дверь салона за собой.

Раненый к тому времени уже был на ногах, он стоял пошатываясь, промокая лицо полотенцем, и время от времени стонал. Я не осуждаю его – если бы у меня был сломан нос, выбиты почти все передние зубы и, скорее всего, сломана челюсть, я бы тоже стонал. Дядюшка Артур с пистолетом в одной руке и моим стаканом в другой сидел на скамье и созерцал дело рук своих со странной смесью удовлетворения и отвращения на лице.

– Ковер несколько пострадал, – заметил он. – А что мы будем делать с этим?

– Передадим полиции.

– Полиция? Я думал, у вас были какие-то сомнения насчет полиции.

– Сомнения, это мягко сказано. Вот и посмотрим, как они прореагируют.

– А наш приятель снаружи?

– Который?

– Ну, это тип… в… э… сообщник.

– Я бросил его за борт. – Ковер опять пострадал, поскольку дядюшка Артур пролил на него виски.

– Что? – спросил он.

– Не беспокойтесь. – Я указал пальцем вниз. – Глубина тридцать метров и почти пятнадцать килограмм металла привязано к ногам.

– На… на дне моря?

– А вы думали, я устрою ему похороны за государственный счет? Виноват, я не сказал вам, что он был мертв. Я убил его.

– Убил? Убил? – Он был растерян. – Почему, Калверт?

– Здесь не спрашивают почему. Здесь не требуют оправданий. Или я его, или он меня, а потом и вас. Вам нужно основание для убийства человека, который сам убивал по меньшей мере трижды, а может быть, и больше? Даже если именно этот тип прежде не убивал, то сюда он пришел именно за этим. Я убил его не раздумывая, без жалости, как раздавил бы тарантула.

– Да, вы правы, вы правы. – Он вздохнул. – Должен признать, впечатление от ваших отчетов несколько иное, чем от непосредственного участия. Но я должен также признать, что в случаях, вроде этого, полезно иметь вас где-нибудь поблизости. Ну что ж, давайте доставим этого типа в участок.

– Я бы предпочел сначала побывать на "Шангри-Ла", сэр. Чтобы поискать Ханслетта.

– Понимаю. Чтобы найти Ханслетта. Вам не приходит в голову, Калверт, что если они – враги, как вы полагаете, то вам не позволят искать Ханслетта?

– Да, сэр. В мои намерения не входит появляться на "Шангри-Ла" с пистолетами в обеих руках и обыскивать яхту. Мне не дали бы пройти и пяти шагов. Я только собираюсь спросить, не видел ли его кто-нибудь. Думаю, полезно понаблюдать за их реакцией, когда покойник явится к ним на борт, особенно, если покойник является с яхты, на которую они только что послали пару убийц. А представляете, как интересно будет понаблюдать за ними некоторое время спустя, когда они так и не дождутся возвращения убийц?

– Если предположить, что они бандиты, то, конечно.

– Я узнаю это до того, как мы скажем "до свидания".

Я отрезал от катушки в рулевой рубке еще кусок кабеля и отвел своего пленника в кормовую каюту. Я приказал ему сесть на палубу спиной к стоящему посереди помещения пиллерсу[4]4
  Пиллерс – несущий элемент судового набора. Представляет собой одиночную вертикальную опорную стойку, которая служит опорой для корабельной палубы, принимая на себя её вес, а также вес палубного груза и оборудования.


[Закрыть]. Примотал к нему проводом тело пленника, так, чтобы встать он не мог. Концы кабеля я привязал к трубе в углу комнаты, дотянуться до узла он не мог, хотя руки у него остались свободными. Он мог шевелиться, мог пользоваться полотенцем и ковшом с холодной водой, которые я ему оставил. Но он не мог дотянуться до стекла или какого-нибудь другого острого предмета, чтобы освободиться или покончить с собой. Хотя, по правде говоря, последнее меня сильно не беспокоило. Я запустил двигатель, выбрал якорь, включил навигационные огни и «Файркрест» направился к «Шангри-Ла». И тут я вдруг почувствовал, что не чувствую больше усталости.

Глава шестая. СРЕДА: 20.40—22.40.

Примерно в двухстах метрах от «Шангри-Ла» я заглушил мотор и отдал якорь. Он с лязгом ушел в глубину. Я погасил навигационные огни и свет в рулевой рубке, спустился в салон и закрыл за собой дверь.

– Долго мы будем сидеть? – спросил дядюшка Артур.

– Недолго. Лучше бы вам надеть непромокаемый плащ, сэр. После следующего дождевого заряда мы пойдем.

– Как вы думаете, они наблюдали за нами в ночной бинокль, пока мы пересекали бухту?

– Что за вопрос? Они и сейчас не сводят с нас глаз. Они очень беспокоятся, беспокоятся потому, что все идет не так, что-то случилось с их приятелями, которых послали взять у нас интервью. Конечно, если они – бандиты.

– Они начнут их искать.

– Не сразу. Не раньше чем через час или два. Они будут ждать их возвращения. Подумают, что те слишком долго добирались до "Файркреста", и мы снялись с якоря до их появления. Или что-то случилось с резиновой лодкой. – Я услышал, как дождь с силой забарабанил по крыше салона. – Пора отправляться.

Мы поднялись на палубу, прошли на корму, тихо спустили шлюпку на воду и слезли в нее. Я оттолкнулся. Ветер и прилив тут же понесли нас вперед, в гавань. Сквозь струи дождя мы с трудом различали "Шангри-Ла", раскачивающуюся на волнах, в то время как нас несло метрах в ста мимо ее левого борта. Где-то посредине между "Шангри-Ла" и берегом я запустил мотор и повернул назад.

По правому борту "Шангри-Ла" был отшвартован за конец выставленной за борт шлюпбалки большой катер, его корма была в каких-нибудь пяти метрах от освещенного трапа. Я подошел с правого борта, против ветра, и причалил к трапу. Матрос в непромокаемом плаще и французской бескозырке с помпоном сбежал по трапу и принял носовой конец.

– А-а… Добрый вечер, приятель, – сказал дядюшка Артур. Он не пытался изображать что-то: именно в таком тоне он обычно и разговаривает с людьми. – Сэр Энтони на борту?

– Да, сэр.

– Надеюсь, я могу встретиться с ним ненадолго?

– Если вы подождете… э-э… – Он осекся, уставившись на сэра Артура. – О-о, это вы, адмирал!

– Адмирал Эрнфорд Джейсон. А вы тот самый парень, что отвозил меня в отель "Колумбия" после обеда?

– Да, сэр. Я провожу вас в салон, сэр.

– Моя лодка подождет меня здесь некоторое время. – Тем самым адмирал давал понять, что я всего лишь его матрос.

– Никаких проблем, сэр.

Адмирал вскарабкался по трапу и прошел на корму. Десять секунд я потратил на осмотр съемных стоек леерного ограждения нижней площадки трапа. На одной из стоек был закреплен фонарь. Я решил, что эту стойку можно выдернуть без особого труда, и последовал за адмиралом и его сопровождающим на корму. Я прошел коридором, ведущим в салон, и спрятался за вентиляционной трубой. Почти тут же матрос вернулся обратно. Секунд двадцать он будет размышлять, куда я делся, но меня мало занимало, чем он будет занят в эти двадцать секунд. Подкравшись к приоткрытой двери салона, я услышал голос дядюшки Артура:

– Нет, нет, я искренне сожалею, что ворвался к вам столь бесцеремонно… Да, благодарю вас, пожалуй не откажусь, если вам не трудно. Да, и содовой, пожалуйста. – Казалось, дядюшка Артур пожаловал лишь для того, чтобы промочить горло на сон грядущий. – Спасибо, спасибо. Ваше здоровье, леди Скурос. Ваше здоровье джентльмены… Не хотелось бы вас задерживать, но буду очень благодарен, если вы поможете нам. Я и мой друг, мы очень обеспокоены, поверьте очень… Куда же он подевался? Я думал, он идет следом за мной…

Так, время реплики Калверта. Я опустил воротник непромокаемой куртки, который закрывал нижнюю часть лица, откинул зюйдвестку, скрывавшую лицо до самых бровей, вежливо постучал и вошел:

– Добрый вечер леди Скурос. Добрый вечер, джентльмены. Прошу прощения за вторжение, сэр Энтони.

Кроме дядюшки Артура их было шестеро – в дальнем конце салона, у камина. Сэр Энтони стоял, остальные сидели. Шарлотта Скурос, Дольман, управляющий Скуроса, Лаворски – его банкир, лорд Чернли – маклер, и пятый, которого я не узнал. Все держали в руках бокалы.

Их реакция на мое внезапное появление была интересной. Старин Скурос изобразил нечто среднее между неудовольствием и задумчивостью. Шарлотта Скурос послала мне натянутую улыбку. Дядюшка Артур не преувеличивал: кровоподтек у нее на лице был внушительный. Лицо незнакомца ничего не выражало, лицо Дольмана было непроницаемо, у Лаворски оно, казалось, было высечено из мрамора. Зато у лорда Чернли было такое выражение, словно он в полночь забрался в церковь на кладбище и кто-то схватил его за плечо. Конечно, мне могло это показаться. Но что уж мне точно не показалось, так это звон упавшего на ковер его хрустального бокала. Прямо сцена из мелодрамы викторианских времен. Наш маклер-аристократ, видимо, еще сохранил остатки души. За других я бы не поручился. Дольман, Лаворски, и, особенно, сэр Энтони могли заставить свои лица выражать все что им было нужно.

– Боже мой, Петерсон – Тон Скуроса выражал удивление, но не удивление при виде человека, восставшего из могилы. – Я и не подозревал, что вы знакомы друг с другом.

– Господи, да, конечно же. Мы с Петерсоном коллеги, Тони. ЮНЕСКО, вы же знаете. – Дядюшка Артур всегда выдает себя за представителя ЮНЕСКО, эта крыша помогает ему оправдывать частые поездки за границу. – Морская биология настолько же составная часть культуры, как и науки. Петерсон один из лучших моих организаторов. Я имею в виду публичные лекции. Он выступает в Европе, Азии, Африке, Южной Америке. – Это было близко к истине, только не с лекциями я туда ездил. – Я даже не знал, что он здесь, пока мне не сказали об этом в отеле. Но, дорогой мой, речь не о нас. Речь идет о Ханслетте. Коллеге Петерсона. И моем, конечно. Мы не можем его найти. В деревне его нет. Ваше судно ближайшее. Вы его не видели?

– Боюсь, что нет, – сказал Скурос. – А остальные? Нет? Никто? – он нажал кнопку звонка, появился стюард. Скурос велел ему расспросить команду, и стюард вышел. – Когда он исчез, мистер Петерсон?

– Понятия не имею. Я оставил его, когда отправился на работу. Меня не было целый день, я собирал образцы. Медузы, – невесело рассмеялся я и потер пылающее лицо. – Боюсь, что какой-то ядовитый вид. А когда я вернулся, от него не осталось и следа.

– Ваш друг умеет плавать, мистер Петерсон? – спросил незнакомец. Я посмотрел на него: мрачный коренастый тип лет сорока, с цепкими черными глазами, глубоко посаженными на загорелом лице. Бесстрастные лица были здесь в моде нынче, поэтому и я постарался остаться бесстрастным. Но это было нелегко.

– Боюсь, что нет, – спокойно сказал я. – Боюсь, что вы думаете о том же, что и я. У нас нет на корме леерного ограждения. Один неосторожный шаг и… – Я замолчал, поскольку явился стюард и доложил, что никто Ханслетта не видел. После этого я продолжил: – Думаю, надо немедленно сообщить об этом сержанту Мак-Дональду.

Оказалось, все разделяют мое мнение, так что мы сразу же вышли. Холодный дождь хлестал сильнее, чем прежде. На нижней площадке трапа я притворился, что поскользнулся, некоторое время отчаянно размахивал руками, а затем свалился в море,увлекая за собой стойку леерного ограждения, вместе с закрепленным к ней фонарем. Дождь, ветер и внезапная темнота вызвали некоторое замешательство, поэтому им потребовалось не меньше минуты, пока меня вытащили на палубу. Старина Скурос выразил сочувствие и предложил мне переодеться немедленно, но я вежливо отказался, и мы с дядюшкой Артуром возвратились на "Файркрест". По дороге мы молчали.

Как только мы привязали шлюпку, я сказал:

– Когда вы обедали на "Шангри-Ла", вы, наверное, рассказали им какую-то басню, чтобы оправдать свое появление, да еще на катере военно-воздушных сил?

– Да. И довольно достоверную. Я сказал им, что проходящая в Женеве конференция ЮНЕСКО приостановлена из-за отсутствия некоего доктора Спенсера Фримена. Так оно и есть. Об этом писали во всех газетах. Доктора Фримена там нет, поскольку нам удобно, чтобы его там не было. Этого я им, конечно, не сказал. Я сказал, что интересы наши требуют, чтобы доктор был там, а нам стало известно, что он проводит исследования в Торбее, поэтому правительство прислало меня за ним.

– А почему вы отослали катер назад? Это может показаться странным.

– Нет. В отеле Фримена не оказалась, и там сказали, что он обещал вернуться только завтра. А тогда мне достаточно будет снять телефонную трубку и через пятьдесят минут здесь будет вертолет.

– И разумеется, вы не могли знать, что телефонная линия выведена из строя… Это сработало бы, если бы вы не появились на "Файркресте" до того, как отправиться на "Шангри-Ла" и в отель. Наши друзья, запертые в кормовой каюте, сообщили своим, что слышали шум мотора спасательного катера в такое-то время. Они могли увидеть вас в иллюминатор, но даже если и не видели, шум двигателей катера спутать невозможно. И теперь наши друзья знают, что вы бессовестно врете о нашей случайной встрече. Наверняка они сейчас мучаются мыслью, кто же вы на самом деле. Примите мои поздравления, сэр. Теперь вы принадлежите к той же категории, что и я – ни одна страховая компания не выдаст вам полис, даже при высшей ставке платежей.

– Путешествие на "Шангри-Ла" устранило последние ваши сомнения насчет наших "друзей" оттуда?

– Да, сэр. Вы наблюдали реакцию нашего титулованного маклера, лорда Чернли. А ведь он аристократ с головы до пят.

– Вы делаете слишком далеко идущие выводы, Калверт, на основании таких мелочей – холодно сказал дядюшка Артур.

Я достал свой костюм для подводного плавания из рундука и мы спустились в салон. Там я начал стаскивать с себя промокшую одежду:

– Мое последнее падение в воду не было случайным. Я сделал это с определенной целью. Я не говорил, что когда цеплялся за руль того судна у рифов, то сделал на нем пометку. Глубокую в-образную зарубку на задней кромке пера руля. Так вот, на руле катера "Шангри-Ла" есть та самая зарубка.

– Понятно. Теперь понятно. – Дядюшка Артур уселся на скамью, проделал нехитрую операцию с моноклем и уставился на меня. – Но вы забыли заранее ознакомить меня с вашими планами.

– Я не забыл. Просто раньше у меня не было повода узнать, хороший ли вы актер, сэр.

– Готов признать это. Итак, именно это устранило ваши последние сомнения?

– Нет, сэр. Только подтвердило дополнительно. Я уже знал все до этого. Вспомните того смуглого типа, который сидел сбоку от Лаворски, он еще спрашивал, умеет ли Ханслетт плавать. Готов поставить жалованье за год против пенсии, что его не было с вами во время обеда на "Шангри-Ла".

– Вы выиграли. Но как вы догадались?

– Потому что он командовал экипажем судна, ждавшего вертолет, он приказал убить Вильямса, он велел потом караулить меня на месте падения. Его имя капитан Имри. Он командовал и на "Нантсвилле".

Дядюшка Артур кивнул, но думал он о другом. Он думал о костюме для подводного плавания, который я тем временем надевал.

– Зачем, черт побери, вы это надеваете? – спросил он.

– План моих дальнейших действий? Сию минуту, сэр. Я собираюсь совершить небольшое путешествие на "Шангри-Ла". Вернее, не на яхту, а на катер "Шангри-Ла". С небольшим пеленгующим устройством и пакетиком сахара. С вашего позволения, сэр…

– Я не могу поверить, не могу поверить… – Дядюшка Артур покачал головой. Поначалу я подумал, что он удивляется быстроте моего, совершенного благополучно, вояжа на «Шангри-Ла», но его последующие слова показали, что ум его был занят более возвышенными проблемами. – Чтобы Тони Скурос был замешан в таком деле? Здесь что-то не так? Я просто не могу в это поверить. Боже мой, знаете ли вы, что он уже включен в список на присвоение звания пэра на будущий год?

– Уже? А он говорил мне, что ждет, когда упадут цены.

Дядюшка Артур ничего не сказал. В другое время его хватил бы инсульт от такого заявления, поскольку сам он стал пэром, только выйдя в отставку. Он был потрясен.

– Мне все равно, я только хочу арестовать их всех, – сказал я. – Но у нас связаны руки. Мы беспомощны. Но сейчас я знаю, что мы должны разузнать до того, как отправимся с вами на берег. С вашей помощью, сэр. Есть две вещи, которые я хотел бы узнать. Во-первых, был ли сэр Энтони на верфи в Клайде несколько дней назад, чтобы сменить стабилизаторы – это сложная работа, и такая яхта как у него не могла быть не замечена. Это можно выяснить за пару часов. Народ простодушен, ему незачем врать. Во-вторых, я хотел бы знать, предпринимал ли лорд Кирксайд необходимые шаги, чтобы титул его погибшего сына – он был, кажется, виконтом, – перешел к младшему сыну.

– Подготовьте связь, я задам все необходимые вопросы, – вяло сказал дядюшка Артур. Он и не слушал меня, он пытался опровергнуть мысль о том, что будущий пэр мог ввязаться в авантюру такого масштаба. – И подайте мне вон ту бутылку, прежде чем спуститесь к передатчику.

Судя по темпу, какой набрал дядюшка Артур, надо было благодарить провидение за то, что наша стоянка оказалась довольно далеко от ближайшей пивной.

Я ставил фальшивую крышку правого двигателя на пол так, словно она весила не меньше тонны. Выпрямился и целую минуту стоял без движения. Потом подошел к двери машинного отделения.

– Сэр Артур!

– Иду, иду… – Несколько секунд спустя он появился в коридоре со стаканом в руке. – Связь установлена?

– Я нашел Ханслетта, сэр.

Дядюшка Артур медленно, как во сне, двинулся вперед.

Передатчик исчез. Все взрывные устройства, подслушивающая аппаратура, микропередатчики – все это исчезло. Они получили достаточно большое свободное пространство. Даже если бы они увеличили Ханслетта вдвое, и тогда бы для него хватило места. Голова его покоилась на руках, руки на коленях, и места оставалось еще очень много. Я не видел его лица. И никаких следов насилия тоже.

От его фигуры веяло мирным покоем, словно он в летний поддень прислонился к нагретой солнцем стене. Слишком долгим оказался для него летний полдень. Когда я звал его из лодки, он уже спал вечным сном. Я коснулся его лица. Оно еще не остыло. Он умер два или три часа назад, не более. Я повернул тело, чтобы узнать, как он умер. Его голова свесилась набок, как у сломанной куклы. Я повернулся и посмотрел на сэра Артура. Задумчиво-сонное выражение исчезло, его глаза были холодными, злыми, беспощадными. Я всегда с недоверием относился ко всем этим россказням о беспощадности дядюшки Артура. Теперь я им поверил. Ясно, что дядюшка Артур занял свой пост не по объявлению в "Дейли Телеграф": наверняка, двое-трое умных людей прочесали все королевство, чтобы найти человека именно с теми специфическими свойствами характера, какие требовались, и беспощадность входила в число этих свойств. Раньше я об этом не задумывался.

– Убит, конечно, – сказал он.

– Да. сэр.

– Каким образом?

– Ему свернули шею.

– Шею? Такому силачу, как Ханслетт?

– Я знаю человека, который способен сделать это одним движением руки. Человек, который убил Бейкера и Дельмонта. И чуть не убил меня. Это Квинн.

– Ясно… – Он помолчал, затем продолжил отсутствующим тоном. – Разумеется, вы должны найти этого человека и обезвредить его. Любым способом, какой захотите избрать. – Дядюшка Артур все время говорил очень спокойно к вдруг впервые с тех пор, как я его знаю, перешел на крик: – Но как они, черт побери, могли догадаться, что это фальшивый дизель!? Как они могли узнать, Калверт!? – Затем он заговорил тихо, почти шепотом: – Им кто-то сказал, Калверт. Или это чья-то преступная неосторожность.

– Никто не говорил, сэр. Это просто преступная неосторожность. Моя. Будь я внимательнее, Ханслетт не лежал бы здесь. В ту ночь, когда два фальшивых таможенника были на борту, я видел, что они обшаривали все подряд, пока не дошли до машинного отделения. И их уже ничего не интересовало, когда они нашли наши батареи. Они сразу успокоились. Ханслетт предположил, что их заинтересовали именно батареи… но я был слишком умен, чтобы поверить ему. – Я взял с полки фонарик, подал его дядюшке Артуру. – Сможете ли вы, осмотрев батареи, найти что-нибудь подозрительное?

Он сверкнул на меня злым, холодным взором через свой монокль и принялся тщательно изучать батареи. Он потратил две минуты на поиски, потом выпрямился.

– Я ничего не нашел, – сказал он зло.

– Томас-таможенник нашел. Он опережал нас уже на старте. Он знал, что он ищет. Он искал мощный радиопередатчик. Не ту безделушку, что мы поставили в рулевой рубке. Он искал ту нагрузку, для которой были предназначены все эти батареи. Он искал следы от винтовых клемм или мощных подпружиненных "крокодилов", какими присоединяют передатчик большой мощности.

Дядюшка Артур выругался и снова склонился над батареями. На этот раз ему хватило десяти секунд.

– Вы сделали правильный вывод, Калверт. – Его глаза были все еще злыми, но уже не так сверкали на меня.

– Неудивительно, что они точно знали, чем я займусь сегодня, – сказал я в ярости. – Неудивительно, что они знали, когда Ханслетт останется один, когда я появлюсь на той косе вечером. Все, что им требовалось, – это подтверждение по радио от кого-то в Лох-Гуроне, что Калверт вертится там, после чего они, естественно, решили сбить вертолет. Все их фокусы с поломками передатчиков были нужны, чтобы убедить нас в том, что только у нас остался передатчик. О боже, насколько же надо быть слепыми!

– Я полагаю, что теперь-то вы прозрели, – холодно сказал дядюшка Артур.

– В тот вечер мы с Ханслеттом отправились выпить на "Шангри-Ла". Я говорил вам, что после мы догадались, что здесь побывали гости. Тогда мы не поняли зачем. О боже!

– Вы уже доказали, что на вашем месте я тоже ничего не понял бы насчет батарей. Нет никакой необходимости повторять…

– Дайте мне закончить, – прервал я его. Дядюшка Артур не любит, когда его прерывают, но сейчас, в нынешнем моем состоянии, мне было на это наплевать. – Они спустилась в машинное отделение. Они знали, что там есть передатчик. Они осмотрели головку блока цилиндров двигателя по правому борту. Четыре настоящих болта, остальные фальшивые – на краске их головок ни единой царапины от ключа. На головках всех болтов левого двигателя  краска почти вся содрана. Они сняли фальшивую крышку правого двигателя и подключили к выходу передатчика свой – миниатюрный, совсем незаметный. И с тех пор они слышали каждое наше слово. Они прекрасно понимали, что им выгоднее оставить нам с Ханслеттом этот канал для связи с вами, чтобы точно знать наши планы, чем заставлять нас искать какие-то другие, неведомые им пути связи.

– Но почему… почему тогда они сами лишили себя этого преимущества таким… таким образом? – Он указал на пустой корпус дизеля.

– Это не было больше преимуществом, – сказал я устало. – Когда Ханслетт умер, а Калверт, как они считали, был мертв… Им уже были не нужны никакие преимущества.

– Конечно, конечно… О боже, ну и каша заварилась… – Он снял монокль, протер глаз сгибом пальца. – Теперь я понимаю смысл вашего замечания тогда, в салоне… – что нам придется рассчитывать только на себя. Они не знают, что нам известно, но они прикинут, стоит ли рисковать, если на карту поставлено семнадцать миллионов фунтов стерлингов. Они постараются заставить нас замолчать.

– Да, для них это единственное решение, – согласился я. – И нам нужно делать ноги. Слишком мы здесь задержались. В движении мы будем в большей безопасности. Не выпускайте люгер из рук, сэр. Для начала доставим Ханслетта и нашего приятеля из кормовой каюты на берег.

– Да-да, мы должны доставить их на берег.

Поднять якорь при помощи электрической лебедки вроде простое дело. Но стоит неосторожно подставить рукав прорезиненной куртки или штанину, как их затянет между цепью и барабаном, и вы лишитесь руки или ноги прежде, чем успеете крикнуть или дотянуться до рубильника. Работать на скользкой мокрой палубе вдвойне опасно. Но проделывать это на скользкой мокрой палубе, в полной темноте, под сильным дождем, когда судно раскачивается на волнах, да еще с отключенным храповиком и накрыв лебедку брезентом… Не стоит и говорить, насколько опаснее. И все же это было не опаснее, чем привлечь внимание наших друзей с "Шангри-Ла".

Может, оттого, что я был поглощен тяжелой работой, может, из-за металлического лязга якорной цепи, но я не так быстро, как обычно, уловил посторонний звук. Дважды мне почудился женский голос вдалеке, и оба раза я счел, что слышу крики пирующих с одной из маленьких яхт, что стояли в заливе. Только компьютер мог бы подсчитать, сколько галлонов джина выпивается на всех британских якорных стоянках после захода солнца. Но потом я услышал голос снова, на этот раз ближе. Самый отчаянный крик, какой услышишь во время этих вечеринок, – это когда прольют джин; в этом же крике звучало неподдельное отчаяние. Я выключил лебедку, и на судне наступила тишина.

Сам не знаю, каким образом у меня в руке оказался "Лилипут".

– Помогите! – Голос звучал тихо, но отчаянно. – Ради бога, помогите.

Голос доносился с воды, по левому борту. Я бесшумно перебрался туда, откуда, как мне показалось, доносился голос и замер. Я помнил о Ханслетте, у меня не было желания помогать кому-либо, пока я не удостоверюсь, что кричат не с резиновой лодки, лодки с пассажирами, вооруженными пулеметами. Одно слово, один предательский луч света – и Калверт отправится к праотцам, если только они признают своим потомком такого простофилю.

– Пожалуйста! Пожалуйста, помогите мне! Прошу вас!

Я помог. Не столько потому, что отчаяние в голосе было искренним, сколько потому, что узнал голос Шарлотты Скурос.

– Леди Скурос?

– Да-да, это я. Слава богу, слава богу! – Голос ее звучал так, словно она нахлебалась воды в задыхается.

– Тут по борту идут кранцы из автопокрышек, хватайтесь за них.

Секунду или две спустя она сказала:

– Я держусь за них.

– Сможете подтянуться сами? – Послышались всплески и прерывистое дыхание.

– Нет, я не смогу.

– Ничего, погодите. Я повернулся и хотел пойти за дядюшкой Артуром, но он был рядом.

– Здесь в воде леди Скурос, – сказал я ему на ухо. – Это может быть ловушкой. Хотя я так и не думаю. Но если увидите свет, стреляйте по нему сразу.

Он ничего не сказал, но я заметил, как рука его сразу полезла в карман за люгером. Я протиснулся между шпигатами и нижней цепью ограждения и встал на нижнюю часть покрышки. Согнувшись, я поймал руку леди.

Шарлотта Скурос отнюдь не была невесомой полупрозрачной нимфой – это была зрелая женщина и весила соответственно возрасту, да и я уже не так крепко стоял на ногах, как, скажем, сорок восемь часов назад, однако с помощью дядюшка Артура я смог втащить ее на палубу. Между нами говоря, мы буквально волоком втащили ее в салон и уложили на кушетку. Я подложил диванную подушку ей под голову и при этом хорошенько разглядел ее. Да… никогда бы не поместили ее фото на обложке. Выглядела она ужасно. Черные брюки и блузка выглядели так, словно их месяц вымачивали в море, а не всего лишь несколько минут. Длинные мокрые волосы облепили голову и шею, вся косметика расплылась и потекла по мертвенно-бледному лицу. Но ей незачем было быть привлекательной. Она и в таком виде была самой желанной женщиной, какую я когда-либо видел. Чтоб мне с ума сойти!