Текст книги "Усни со мной (СИ)"

Автор книги: Алина Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Глава 19

Ева

Я просыпаюсь от холода – одеяло во сне сползло. С закрытыми глазами натягиваю его обратно, но теплее не становится – тело бьёт мелкой дрожью. Я инстинктивно двигаюсь к горячей спине рядом, прижимаюсь, обвиваю его руками, чтобы быстрее согреться. Тепло от Воланда перетекает в меня, расплавляет лёд внутри.

Сознание начинает проясняться. Я приоткрываю глаза, просыпаюсь окончательно, и... вспоминаю всё, что было ночью.

Его разговоры – пугающие свидетельства того, в какой жуткой среде он существует. Детали, которые хотелось бы стереть из памяти, но их как будто выжгло на подкорке. И ещё – то, от чего горло сковывает колючим обручем.

Женское имя.

Я сглатываю. Дышу, но ледяное ядовитое облако снова заполняет лёгкие.

С внезапной чёткостью осознаю, во что ввязалась. Я сейчас – в постели криминального босса, обнимаю его татуированную спину. И умираю от ревности, такой сильной, что дышать – невыносимо.

Всё, что происходит со мной рядом с ним – постоянно на грани. Градусы чувств зашкаливают так, что кажется, нервная система просто перегорит, а сердце разорвётся. Сначала тяга, которая затмевала разум, а теперь – ревность, которая сжирает меня изнутри, хотя я не знаю об этой Лине ничего.

Это всё совсем не похоже на меня. Мои прошлые отношения были другими – тише, спокойнее. Первые – ещё школьная симпатия, сдержанная, почти платоническая. Вторые – уже после переезда, когда я работала медсестрой, уважительные, ровные, без бурь. Всё затихло само собой, когда я поменяла работу – никто никого не рвал, не держал.

А теперь – как будто сорвало тормоза. С Воландом всё иначе: вспышки, жара под кожей, боль от одного упоминания другой женщины.

Я не привыкла к таким чувствам. И если честно – я их боюсь. Не градуса, не страсти – боюсь потерять в этом всем себя.

На моём счету уже лежит огромная сумма – больше, чем я могу заработать за несколько лет. Это – не просто безликие цифры. В них есть тяжесть, темнота, и истории – нарушений закона, чьей-то боли, чьей-то смерти. Я вспоминаю, как Воланд вскользь говорил о «зачистках ночью» – и от этой фразы до сих пор стынет кровь. И если я с ним – что это будет значить? Что я теперь часть этого мира?

Я боюсь. Боюсь, что, шагнув глубже, я уже не смогу вернуться обратно.

Я убираю руку с массивной спины, чуть отодвигаюсь в сторону – я ещё не согрелась, но обнимать его теперь не хочется.

Тяжёлая рука перехватывает меня за запястье и возвращает обратно.

– Так было лучше, – ворчит Воланд с закрытыми глазами. Поворачивается и сгребает меня в охапку.

Я упираюсь в твёрдую грудь, но, кажется, мои усилия остаются незамеченными.

Воланд прищуривает глаза, оценивающе смотрит – снова как рентгеном. Вздыхает и проводит руками по лицу.

– У ночного сна есть свои минусы.

– Какие? – я хмурюсь, обнимаю себя руками. Отгораживаюсь.

– Пропускаешь всё самое важное.

– Например? – я начинаю смутно понимать, куда он клонит.

– Не знаю. Я же всё пропустил, – он снова закрывает глаза.

– Какая удивительная проницательность, – язвительно отзываюсь.

Перекатываюсь ближе к краю, где-то внутри, малодушно надеясь, что он меня остановит. Но Воланд даже не пытается. Я встаю с кровати, ёжась от холода.

– Ева, если у тебя есть вопросы – их нужно задать.

Меня охватывает злость. Что я могу у него спросить? Сколько они платят за то, чтобы нарушать закон безнаказанно? Как много людей они убили и обманули, зарабатывая свои миллионы? Как много ещё убьют? «Или кто такая Лина!», – красными буквами всплывает в мозгу.

– В правилах, которые мне дали, было запрещено задавать вопросы.

– Они поменялись. Здесь я устанавливаю правила.

– В этом и проблема, – тихо бормочу, хватая полотенце.

Это он втянул меня во всё это. Из-за него моя жизнь перевернулась с ног на голову. Я здесь – пленница, пусть и без наручников. Но раньше у меня оставались хоть дух и воля. А теперь я вся расплавлена изнутри, настолько, что забыла для чего я здесь. Спрячусь хотя бы в душе – подальше от него. Но уже в дверях оборачиваюсь:

– Хорошо, мой вопрос – когда ты меня отпустишь?

Воланд уже сидит на краю кровати, в одних чёрных боксёрах, вытянув мускулистые длинные ноги перед собой. Его лицо становится непроницаемым, как в самые первые дни, когда он слышит мой вопрос. Ответ звучит почти сразу:

– Когда результат будет достигнут. Как и договаривались.

Я накидываю полотенце на плечи – нос и руки уже заледенели.

– Сколько ты спал сегодня ночью?

Воланд быстро проверяет трекер – но я и без этого знаю, что он спал всю ночь.

– Восемь часов. Но мы не знаем, отчего зависит результат.

– Когда мы выясним это, я смогу вернуться домой?

В груди тянет, как будто струны, которые цепляются за сердце, наматывают на катушку.

Чёрные глаза прошивают меня, и я пытаюсь прочитать, что в этом взгляде – сожаление? Разочарование? Холод? Но, как ни силюсь, не вижу – на его лице ни одной эмоции.

– Да.

Это весомое, тяжёлое «да» повисает в воздухе, как шаровая молния.

Несмотря на то что я стою в душе под горячими струями, согреться не удаётся – как будто внутри застыли осколки льда. Делаю воду ещё горячее – и слышу, как хлопает входная дверь.

Следующую неделю я вся на нервах. Каждый день мы пробуем что-то отдельное и замеряем результат.

Акупунктура, травы, телесная терапия – всё даёт эффект. Воланд спит каждую ночь от шести до восьми часов.

Я больше ни разу не видела его улыбающимся, но с каждым днём он выглядит всё лучше: сильнее, быстрее. Пышет энергией. Чего не скажешь обо мне – я истощена этим напряжением так, что с трудом узнаю себя в зеркале. Телесная терапия даётся мне тяжелее всего, хотя я сократила сессии всего до получаса – больше я просто не могу выдержать. Каждое прикосновение заставляет меня сомневаться во всём том, во что я верю. Я выхожу после сессий взмокшая, с трясущимися руками и искусанными в кровь губами.

Все эти дни я жила в его комнате: Воланд настоял, что мы начинаем проверки с тех условий, в которых он первый раз проспал всю ночь. Но наши ночи, конечно, совсем не похожи на те две, первые. Я сплю на отдельной кровати, которую поставили у стены по моей просьбе. Воланд пропадает в делах целыми днями, и я вижу его только на терапии и ночью. Мы совсем не общаемся, если не считать общением то, что иногда я слышу его разговоры во сне.

И ни разу Воланд не попытался даже дотронуться до меня.

А во внешнем мире тем временем жизнь продолжается – мама полностью выздоровела, занимается заготовками на зиму. Света вернулась из отпуска и сразу поняла, с чем связана моя «дополнительная» работа, из-за которой пришлось временно закрыть кабинет. Мы договорились, что я продолжу платить ей зарплату, пока не вернусь.

Надеюсь, что это произойдёт уже очень скоро – хотя и непонятно, что именно работает, сон у Воланда стабильно хороший. Последний фактор, который мы не проверили – это моё присутствие в его комнате ночью.

Поэтому я сегодня ночую у себя в комнате, чтобы проверить, сохраняется ли сон, когда Воланд спит один. Он уже получил свои тридцать минут терапии и выпил отвар. Предчувствие говорит о том, что его сон должен быть таким же, как в последние дни – шесть или восемь часов. Если так и будет, то я считаю свои обязательства выполненными и завтра же уеду.

Возможно, это моя последняя ночь здесь. Уснуть не получается, сердце глухо стучит о рёбра, а в животе тянет. Я пытаюсь отвлечься мыслями о возвращении: о том, как встречусь с друзьями, буду пить кофе на своей кухне, ездить на поезде к маме. Но ни одна из этих мыслей не кажется светлой и тёплой. Наоборот – от них хочется плакать.

Сон так и не приходит, просто временами я проваливаюсь в забытье. В итоге засыпаю уже под утро, когда в окно пробивается узкая полоска посеревшего неба.

Яркое солнце светит прямо сквозь веки, и едва открыв глаза, я понимаю – уже около полудня. Только в это время солнце проникает в мою комнату.

Я сажусь в кровати, подтаскиваю к себе ноутбук, щёлкаю по кнопке. Он оживает – тихо жужжит процессор, вспыхивает экран. Голова тяжёлая, в руках слабость. Я оглядываю комнату, залитую светом – на часах двенадцать, перед дверью стоит поднос с завтраком, а через час Тайсон придёт за мной чтобы идти на прогулку. Или... прогулка уже не будет нужна.

Я с усилием фокусирую взгляд на экране и щёлкаю на иконку трекера. И почему-то сердце начинает стучать чуть быстрее, хотя я ещё ничего не увидела.

Цифры и графики обновляются, и сердце обрывается в пропасть. Перед глазами темно, в горле поднимается тошнота.

Воланд не спал. Результат даже хуже того, что был до начала терапии.

Я быстро натягиваю одежду, наспех стирая бегущие по щекам солёные дорожки. Мы нашли фактор, заставляющий его спать. Этот фактор – я.

Адреналин бежит по венам. Нет у меня никакого права выбора – они меня никогда не отпустят. У инструмента не может быть права выбора. Даже если с этим инструментом приятно коротать ночи. Ловушка захлопнулась. И одновременно – я тоскую по нему. По нашим двум ночам. По поцелуям и его жёстким рукам. Я точно схожу с ума.

Выбегаю из комнаты. Понимаю, что нарушаю все правила, но адреналин, хлещущий по венам, заставляет меня двигаться. Я бегу к кабинету Воланда – теперь я знаю, как туда дойти: вчера сам мессир провожал меня в комнату безо всяких повязок.

Заворачиваю в коридоре и... чуть не теряю равновесие, резко остановившись.

– Какая встреча. А я как раз тебя искал. Тебе уже и ходить самой можно?

Ироничный тон, нахальное выражение глаз – я мгновенно узнаю блондина, хотя теперь он брит наголо и одет формально. Я ни разу не видела Арта с тех пор, как попросила Воланда оградить меня от него.

– Пропусти, – я твёрдо намерена пройти дальше.

– Не торопись. У меня к тебе деловое предложение, – Арт подходит чуть ближе, и меня обдаёт крепким парфюмом и запахом сигарет. – По дому соскучилась?

– Я... у меня договорённость с Воландом, – я пытаюсь пройти, но он не даёт.

Не представляю, насколько блондин в курсе деталей. Доступ к трекеру сна Воланда есть только у меня, и я не знаю, посвящён ли Арт в детали лечения. Хотя по Воланду и без деталей видно, что всё идёт хорошо.

– Все парни в курсе вашей договорённости, – ухмыляется Арт. – И договорённости у него не только с тобой, – он достаёт телефон и подносит экран так, чтобы я видела изображение.

Я мельком замечаю, что на фото – блондинки, выходящие из знакомой спальни. Арт быстро листает, показывая ещё несколько фото проституток, которых я видела однажды.

Меня мутит, но я не верю ни одному слову блондина, хотя внутри неприятно царапает. Фотографии могут быть старыми, это может быть просто монтаж.

– Меня не касается личная жизнь твоего босса, – я принципиально не смотрю на экран.

– Ну не касается, так не касается, – Арт безо всякого разочарования отдёргивает телефон. Открывает ещё какие-то фотографии и снова двигает ко мне экран. – Тогда может эти заинтересуют?

Я твёрдо смотрю мимо, но боковым зрением вижу, что там – девушки в униформе массажисток, рядом с Воландом, в каком-то незнакомом месте. Мотаю головой:

– И эти тоже не заинтересуют.

Арт убирает телефон. Мышца на его щеке дёргается, хотя тон остаётся спокойным, как будто он объясняет неразумному ребёнку:

– Ева, он не отпустит тебя. Ты для него – забавная игрушка. Будет играть, пока не надоест. Он же прекрасно спит, уже в отличной форме. Я тебе последний раз предлагаю: если ты хочешь уехать, я могу отвезти тебя домой прямо сейчас.

– С чего это такая щедрость? – я смотрю ему в глаза.

– Считай, что это компенсация за наши первые встречи, – Арт перестаёт улыбаться. – У меня есть свой интерес, но тебе об этом знать необязательно. Главное, что в твоём отъезде заинтересованы ты и я.

– Я отказываюсь. Дай мне пройти.

Лицо блондина становится хищным. Он расставляет ноги шире, грубо хватает меня за руки.

– Тебе вообще запрещено ко мне приближаться! – восклицаю я.

Удивительно, но это срабатывает: Арт убирает руки, отходит в сторону.

– Дура, – цедит зло.

Я прохожу мимо него, ожидая подвоха, но всё обходится. Сердце начинает колотиться с опозданием – когда фигура блондина уже скрылась вдали. Я вдруг осознаю, что он предлагал мне свободу, прямо здесь и сейчас. Как будто из этого лабиринта вдруг открылась дополнительная дверь.

Но внутри всё напряжено – я не верю Арту. Я бы не смогла пойти на договорённость с ним. Даже странно, что я так ревновала к неизвестной Лине, но фотографии Арта, которыми он явно надеялся меня поразить, меня ни капли не задели. Я верю Воланду – уверена, что он не был ни с кем после меня. Я просто чувствую это, прикасаясь к нему во время терапии. Я чувствую его импульсы, которые он теперь сдерживает – они только для меня.

Я быстро пробегаю оставшееся расстояние и, постучавшись, открываю дверь в кабинет. Захожу, не дожидаясь ответа.

Воланд стоит лицом к окну, к уху прижата трубка. Свет высвечивает разлет его плеч, мышцы, бугрящиеся под рубашкой. Он разворачивается, услышав меня. Чёрные волосы, блестящие глаза, очерченные губы – никаких следов недосыпа. Заканчивает звонок и кладёт трубку на стол.

– Ты знаешь, почему я здесь, – я выдыхаю, не зная, с чего начать.

– Знаю.

– Мы выяснили фактор, от которого зависит сон.

Мой голос начинает дрожать, и слёзы сами стекают по щекам.

– Выяснили, – соглашается он.

– Договорённость была, что я исправлю сон, и найду фактор, от которого он зависит. Все условия выполнены.

Воланд отворачивается к окну, опирается на подоконник. Я чувствую, как от его спины исходит напряжение. Кажется, что если я дотронусь, меня ударит током.

Пауза становится слишком длинной.

И я понимаю, что это значит.

– Ты... не собираешься меня отпускать! Твои договорённости работали, пока не выяснилось, что я – и есть этот фактор!

Мой голос звенит и срывается. Слёзы бегут по щекам потоками, картинка перед глазами расплывается. Всё напряжение, все раздумья и отчаяние сейчас нашли выход в этих потоках. Я прячу лицо в ладони, и пальцы мгновенно становятся мокрыми.

И через секунду чувствую тяжёлые руки у себя на спине.

Воланд обнимает меня, неловко гладит во волосам. Я утыкаюсь в широкую твёрдую грудь. На его рубашке расплывается мокрое пятно от моих слёз. Несмотря на всю мою злость, я не могу отстраниться – он такой горячий, и тёплый, и так хорошо пахнет. Остро ощущаю, как скучала по нему все эти дни.

Я поднимаю заплаканное лицо – и чувствую, как его губы мягко касаются моих. Без напора, без требований. Просто тепло и бережно.

Это снова – и правильно, и неправильно. Я тянусь в ответ, не думая, не рассуждая – просто потому, что иначе не могу. Поцелуй не становится страстным: он как прохладная вода в пустыне. Успокоившись, я утыкаюсь лбом ему в плечо. Чувствую, как шершавые пальцы медленно вычерчивают узоры сзади на шее под волосами.

– Ева, ты можешь идти, – низкий голос проникает мне не в уши, а сразу в грудь. – Или можешь остаться. Я уже говорил, что ты не пленница. И я соблюдаю договорённости.

Я поднимаю глаза, ловлю его взгляд – ищу в нём хоть крошечную подсказку. Но там – тишина. Ни направления, ни знака. Придётся решать самой. Безумно, до дрожи в пальцах, хочется услышать, что я ему нужна. Но я понимаю, что Воланд – не из тех, от кого можно ждать романтических признаний.

И всё-таки набираюсь смелости.

– Остаться как... как решение проблемы со сном?

И я снова ошиблась – он не думает ни секунды.

– Как моя женщина. Единственная. Навсегда.

Помолчав немного, добавляет:

– Ты видела, кто я и чем я живу. Ты будешь частью этого мира – у меня нет другого.

Моё сердце падает куда-то в темноту.

Руки будто живут отдельно от меня – тянутся, цепляются за его корпус. Лёгкие полны его запаха: чистого, мужского. От него кружится голова, и кажется, будто всё напряжение – в этой точке соприкосновения между нами.

Воланд легко касается моего подбородка.

– Решила?

Глава 20

Воланд

Я вижу ответ в её зелёных глазах, наливающихся слезами ещё до того, как она произносит тихо:

– Я... не останусь.

Прижимаю дёрнувшуюся на шее жилу рукой, хотя именно такого ответа я и ждал.

– Хорошо. Тайсон отвезёт тебя через час.

Она не отводит глаз. Слёзы так и не пролились, но в этом взгляде – всё. Смятение, шок, радость и...боль.

– Спасибо.

Мне было понятно с самого начала – всё здесь ей чуждо, шокирующе, пугающе. Ещё увидев первый раз фото Евы в досье, я понял, почему она отказалась работать – не хотела пачкаться.

Я предложил ей остаться – потому что определился. Мне всё понятно про себя. Мне тридцать пять, я – не мальчик. Мне нужна она вся, целиком. Мягкая, как шёлк, но с принципами твёрже стали. С нежной кожей, русалочьими глазами и тонкими пальцами, которыми она, кажется, может завязывать гвозди в узел.

Это всё началось с прикосновений – сначала обжигающих, проникающих в самое нутро, а потом – нежных, плавящих меня до основания. И дело совсем не в физическом влечении, от которого звенит во всём теле, а перед глазами расползаются красные пятна. Ева въелась в меня, проникла в тело, мозг, душу. В сердце, хотя я думал, что сердца у меня нет. Навсегда – потому что если она останется, то дороги обратно больше нет.

Где-то в глубине, через горечь, я рад её выбору. Так лучше для неё, и если рассуждать реально – и для меня тоже. Она моя уязвимость, а у меня слишком много врагов, чтобы допускать даже существование уязвимости. Одиночкой у меня получается быть лучше.

И Арт, и даже Тайсон с Юрой с единогласным неодобрением встретили тот факт, что она переехала ко мне. Конечно, я не спрашивал их мнения. Я и без этого понимаю, что, дав ей особое положение, изменил правила, которые сам же написал. Такого никто не ожидал – я жёстко соблюдаю дисциплину и от других требую того же.

Но Ева стала исключением.

Она тянется ко мне, чтобы поцеловать, но я мягко отстраняюсь – незачем делать прощание драмой. Легко сжимаю её руку. Её кожа – такая нежная, гладкая. Вряд ли кого-то ещё в жизни мне будет так приятно касаться.

– И тебе спасибо.

Ева разворачивается, её волосы рассыпаются по плечам тёмной волной. Ещё раз в смятении посмотрев на меня, исчезает в дверях.

Осталось только разобраться, что теперь делать со сном.

Концентрироваться сложно, но я возвращаюсь к делам – они не терпят откладывания. С тех пор как вернулся сон, мозг, наконец, начал работать на полную. Я выстраиваю картину происходящего, смотрю свежие отчёты и свожу концы с концами. И чем дальше копаюсь, тем яснее понимаю: всё мелкие дыры и огрехи – не просто так.

На первый взгляд – ничего критичного. Но цифры не врут. Несколько потоков – тонкие, почти незаметные – уходят на счета, которых не должно быть. Всё оформлено грамотно: прокладки, подставные юрлица, даже налоги платятся. Но назначения платежей вызывают вопросы. Я пока не делаю ничего – слишком рано. Только наблюдаю. Подключил сторонних независимых людей – аудиторов. Мне важно выяснить, кто внутри моей системы запустил утечку.

Откололись два крупных партнёра – и оба сделали это тихо, без конфликтов. Ни слухов, ни требований. Просто исчезли с радаров. Информация о том, кто их перехватил – закрытая. Понятно, что кто-то серьёзный, кто умеет работать с теневыми схемами. И был в курсе всех наших условий, раз смог перебить. Кто-то, кто заранее продумал игру вдолгую. И, скорее всего, у них есть доступ к нашей внутренней информации.

В динамике картина ещё серьёзнее: в последние три месяца дыры становятся больше. Утечки – глубже. Партнёры – осторожнее. Часть операций, которые раньше проходили по щелчку пальцев, теперь требуют подтверждений, обсуждений. Бюрократия в моём мире значит одно: потерю контроля.

Идёт подпольная борьба. Я чувствую это кожей. Эти небольшие сбои – не разрозненные детали. Это подготовка. Тонкая, методичная, почти филигранная работа. Медленный демонтаж моей системы изнутри. Вопрос не в том, идёт ли против меня игра. Вопрос – кто её начал. И когда.

Три часа пробежали незаметно. Как только я делаю паузу, перед глазами всплывает Ева. Кажется, что даже кожа вибрирует от воспоминаний. Чтобы отогнать эти образы, я перехожу к самым неприятным делам – набираю Паука.

Паук – один из самых мутных и неприятных типов в нашей сфере. В девяностых он был королём ликвидаций. Сейчас – элитный аутсорс. Когда стало понятно, что в прежнем режиме жить больше нельзя, и даже самые отмороженные начали прикрывать бизнес ширмой легальности, старые методы вроде «перестрела у кафе» стали слишком шумными. Но нужда в грязной работе осталась. Просто она ушла в тень – профессионально, тихо, под вывеской компаний с лицензиями на всё: охрану, консультации, логистику. Так родились сервисы по устранению проблем – быстро, технично, с гарантией анонимности.

Паук – лидер в этой нише. У него своя структура, распределённая по регионам. Снайперы, пиротехники, спецы по химии, подделке документов, монтажу «несчастных случаев» – его бойцы умеют стереть с лица земли всё, что скажешь. Взорвать машину на парковке. Организовать самоубийство, после которого и мать не усомнится. Устроить сердечный приступ через вещества, которых нет ни в одной судебно-медицинской базе.

Паук – садист. Настоящий. Не просто хищник, а человек, который получает удовольствие от расчёта, от точности, от ощущения, что он всегда на шаг впереди. Но – и это его фишка – работает идеально чисто. Все условия – прозрачны. Заранее присылает бриф, варианты исполнения, сроки и бюджет. Не берёт работу без предоплаты. Никаких отклонений от договорённостей. Если пообещал – значит, исполнит. Если отказал – не будет объяснять.

С ним никто не хочет иметь дело – и всё всё равно к нему идут. Потому что лучше него эту работу никто не делает.

Я нашёл несколько крупных платежей на юридические лица, принадлежащие ему. А описания, за что – не нашёл. Можно было спросить у Арта, но я пока не хочу делиться сомнениями, которые могут не оправдаться.

– Какие люди, – скрипучий голос на том конце заставляет меня полностью включиться. – Чем обязан?

У Паука порезаны голосовые связки – говорят, в молодости его пытались убрать конкуренты, пытали, а потом перерезали горло и бросили в канал. А он выжил. Говорит с тех пор сипло и медленно, будто каждое слово ему приходится выцарапывать из глотки.

– Пара вопросов у меня, Паук. Разбираю счета – молодёжь здесь наворотила дел. Можешь посмотреть последние платежи от нас?

– Да зачем же посмотреть, – скрипит Паук. – Я всё на память помню. В прошлом месяце все оплатили, – он делает паузу, будто щупает, в курсе ли я, – безопасник твой заказывал ликвидацию переводчицы. Маленькая такая, с веснушками.

– Точно, – я держу голос ровным, хотя внутри цепенею.

Это – оно причина, почему ушли партнёры. Переводчица работала с румынами: обеспечивала локальные договорённости последних десять лет. Одним выстрелом – вся ветка в клочья.

– Спасибо, Паук. Память как у машины.

– Не жалуюсь, – сипло каркает в трубку. – А, подожди, Воланд. Есть кое-что неоплаченное – мелочь, но я беру вперёд. А услуга уже оказана.

– Какая? Я дёрну своих, переведут сегодня же.

У меня непроизвольно напрягается челюсть – интуиция.

– Ерунда бытовая, я бы ради такого даже своих парней не поднимал. Но из уважения к тебе сделал всё по высшему разряду.

– Так что именно?

– Так, – Паук шуршит бумагами. – Утечка газа в квартире, взрыв при открытии двери, сделано два часа назад. Больше деталей нет, жертву не обозначали.

Я чувствую, как немеет челюсть. Слышу треск пластика и понимаю, что это я сжал трубку до лопающегося пластика.

– Когда, говоришь, сделали? И что значит – не обозначили?

Я вцепляюсь в ручку кресла так, что начинают болеть ногти.

– Два часа назад. Кто бы там ни жил – придут, откроют дверь, и спровоцируют взрыв. Всё замаскировано под бытовую утечку газа. Ну так переведёте?

– Да.

– Бывай, Воланд.

Он отключается, а я тупо слушаю короткие гудки в трубке.

Внутри взрываются внутренности, летят ошмётки. Я вскакиваю. Тело на адреналине, но бежать уже некуда – всё должно было уже произойти.

Твою мать. Почему я её не удержал! Я бегу к машине – знаю адрес Евы из досье. Не могу бездействовать, даже если это бессмысленно. По дороге набираю Тайсона.

– Да, шеф?

– Ты отвёз Еву?

– Я на объекте дежурил, Юра отвёз, – Тайсон спокоен, как танк. – Уже скоро должен вернуться.

Отключаюсь без комментариев. Набираю Юру, но он не берёт.

И тут я вижу издалека его машину – чёрный мерс с тонированными окнами. Иду к парковке, и каждый шаг впечатывается в асфальт, как будто весит тонну. Рубашка промокла насквозь и на спине, и подмышками. Ярость заполняет голову тёмной, мутной завесой. Ладонь нащупывает ствол – я хладнокровно прикидываю, как пришью всех причастных прямо здесь.

Машина с тихим шелестом шин останавливается.