Текст книги "Усни со мной (СИ)"

Автор книги: Алина Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Глава 3

Воланд

В воздухе висит тяжесть. Чутьё шепчет мне: не всё хорошо. На это нет ни одной рациональной причины – мы сидим в закрытом специально под нас баре на крыше небоскрёба. Уже практически договорились об условиях, и я считываю нетерпение на лице Глеба – младшего из моих парней здесь. Но я медлю. В голове мутно.

Здесь нет ни одного лишнего человека: все проверены, пробиты, изучены до молекул моей службой безопасности.

Я бросаю взгляд на Арта. Он едва заметным движением вскидывает подбородок – не видит никаких проблем.

Арт мне как младший брат. Я доверяю ему, как себе. Наши отцы потом и кровью отвоевали себе место в криминальном мире ещё до нашего рождения.

Мой отец – кандидат физических наук, но с академической карьерой не задалось, и он ушёл в тень: валютные операции, серый импорт. Объединился с отцом Арта, который крышевал спекулянтов. Небольшая банда, знаменитая жёсткими принципами, разрослась в целую империю всего за десять лет. Пережила девяностые, набрала мощь, выживая не только за счёт жёсткости и принципиальности, но и за счёт мозгов моего отца и отчаянности отца Арта.

Но никакой интеллект не может просчитать все риски. Так что последние шесть лет я управляю системой сам, а Арт стал моей правой рукой. Отцов мы навещаем на девятый день после Пасхи. На кладбище.

У нас два направления: серый импорт и защита политической элиты, по-простому – крышевание.

На мне – серый импорт, Арт – за крышу. Взгляды у нас в последнее время расходятся: я уверен, что надо избавляться от средневековых методов и переходить на современный формат, легализовать всё, что возможно. Например, я уже закрыл контрабанду, и как раз вовремя – в тот год сели почти все контрабандисты. Арт – за традиции. Считает, что нововведения убьют суть нашего дела. Но разница мнений – это нормально. И решения всё равно принимаю я.

Сегодня речь идёт об открытии нового канала: поставках технологического оборудования и обработанного золота из Турции и Эмиратов через серую зону. Если этот канал пойдёт, за ним – три страны, семизначные цифры, и одна фамилия, которую нельзя писать на бумаге.

Мы уже работаем с Бешеным и его ребятами по автомобилям, и нареканий никогда не было. Хотя в принципе те, к кому у нас есть нарекания, долго не живут.

Перечитываю условия ещё раз: все как и договаривались. Но я как будто не могу ухватить мысль, которая созрела и уже где-то на поверхности. В голове пелена. Эта пелена уже стала привычной в последние месяцы – потому что я не сплю уже больше полугода.

Арт толкает меня под столом ногой – мы сидим уже два часа, и пора бы заканчивать. Официанты ждут сигнала, чтобы подлить коньяка, но ни я, ни Бешеный не приложимся к бокалам, пока я не дам окончательного одобрения сделки.

Мне не нравится принимать решение в ватном состоянии, но выбора нет. Киваю, подтверждая, что мы договорились. Собираюсь, жму руку Бешеному – это тоже ритуал, от которого я бы предпочёл отказаться. Тощий официантик в белом доливает в бокал тёмную жидкость. Бешеный криво улыбается, поднимает стакан с коньяком. Ответным жестом я подношу свой, чокаюсь.

Вместо звона хрусталя воздух разрывает выстрел. Пальцы обжигает порохом, коньяк хлещет на стол.

Тело само срабатывает – лечу на пол, прикрывая Арта. Еще выстрел. Пахнет жжённой серой.

Вижу осколки, слышу чей-то хрип. Перед глазами чёрные мушки. Выдираю из кобуры ствол, ловлю белую рубашку в фокус и стреляю. Мимо. Фокус плывёт. Скалюсь, выпускаю ещё пулю. Снова мимо.

Официантик перекатывается по полу, уходит к выходу. Юркий, резкий. Профессионал. Стреляю ещё раз, достаю его в ногу. Вижу, что Бешеный блокирует дверь, в обеих руках по пистолету. Орёт.

Парни сгруппировались, тощего уже вытаскивают, обезоруженного. Глаз заплыл, на белом воротнике бурые пятна.

Арт поднимается, зрачки расширены, рубашка разорвана.

– Воланд, этот х... – в последний момент исправляется, – хрен на мне.

Я морщусь – даже в такой ситуации. Арт знает, что я не признаю брань.

– Стой. Проверь наших ребят. Всех. Особенно Глеба.

– Они чистые, Юра отвечает за каждого.

Я прикрываю глаза. Подавляю нахлынувшую слабость. Добавляю металла в голос.

– Проверь. Сам, без Юры. Мне отчёт на стол через полчаса.

– Принято, – у Арта на челюсти ходят желваки.

Но проверять ничего не приходится – в зал влетают парни Бешеного. Слышу отборный мат, и почти сразу их лидер подходит ко мне.

Боковым зрением вижу, как в углу бледнеет Глеб. Киваю Арту перекрыть выход.

Бешеный недобро смотрит в угол. В его кряжистой фигуре читается напряжение и готовность. Выплёвывает:

– Воланд, крыса с твоей стороны.

Глеб подчёркнуто расслаблен и спокоен. Будничным жестом проводит по выбритым узорам на затылке.

Но я уже вижу, как у него дёргается жилка на виске. И чувствую его страх. Липкий, вязкий.

Подхожу к Глебу. Смотрю в глаза. Нахожу там все ответы. Ну вот и хорошо, сэкономили время на проверке. Ствол твёрдо ложится в руку.

Парни, и мои, и Бешеного, замирают. В баре полная тишина. Мы уже не в девяностых, и такие решения – не самая частая история. Но в чём-то я продолжаю придерживаться традиций: крысы не должны жить ни одной лишней минуты.

Выстрела почти неслышно из-за глушителя. Тело грузно шлёпается на пол. Кто-то кашляет. Комментариев, как и ожидалось, не следует. Я убираю пистолет в кобуру, выхожу на балкон.

Арт курит, отворачиваясь – знает, что я не переношу дым. Молчит.

– Проверь мотивы. Всё, что накопаешь.

– Принято, брат. Ты как?

– В порядке, – я щурюсь. Знаю, что он мне не верит.

Я и сам себе больше не верю – после того, как пропустил крысу в своём окружении, после того, как допустил покушение.

Пуля прошла через мой бокал. На пальцах ожог от пороха. А я до последнего не видел, что в меня стреляют. И сам промахнулся два раза. Этому всему есть причина.

Я не сплю восемь месяцев.

Сначала мне хватало запаса силы: тело и голова по-прежнему работали, как машина. Идеальная дисциплина, железное здоровье – всё это позволило продержаться два месяца с твёрдой головой.

А потом я стал слабеть. Сначала тело, потом мозг.

Последние недели я живу с постоянной пеленой перед глазами. С вечно мутным сознанием. Дни ощущаются как бремя, а ночь не приносит облегчения.

Я ложусь, чтобы дать отдых хотя бы телу. Но сна нет, а если он и приходит, то даёт не расслабление, а полчаса-час забытья, после которого я просыпаюсь, как пьяный.

Я перепробовал все возможные методы современной и нетрадиционной медицины, прошёл все обследования. Нет точной причины, а раз её нет – и лечения нет.

Но я всё равно продолжаю пробовать. Психоаналитики, лекарства, снадобья. Снотворное было худшим опытом в этой истории – оно работало, если принимать конскими дозами. Но работало не только ночью – днём мозг оставался таким же задурманенным, медленным.

У простых смертных есть роскошь быть медленными, слабыми или глупыми. Это никак не повлияет на длину их жизни, только на её качество.

У меня такой роскоши нет.

Я много лет совершенствовал свою броню, и к своим тридцати пяти стал почти полностью неуязвимым. Это позволило получить всё, что я хотел. Это давало мне комфорт.

А потом ушёл мой сон. И теперь силы медленно вытекают из моего мощного, тренированного тела. Сегодня я пропустил выстрел. Этот день мог быть моим последним.

Проблему надо решать.

Вечером я сижу у себя с Юрой и Артом. В голове шум, взгляд упирается в абстрактную картину в оттенках зелёного на стене кабинета – Лина написала её незадолго до катастрофы. Специально для меня. Надо перевесить в спальню. Или оставить – в конце концов, это просто пятна краски на холсте. Они ничего не меняют.

С усилием возвращаю внимание к разговору. Новости не удивляют – согласно отчёту, Глеб был в сговоре со сторонней группировкой; слил им данные о сделке, координировал пропуск киллера под видом официанта в бар. Цель – я.

– Зачем им был я? Какая привязка к сделке?

Арт вступает:

– Логично – расху... расшатать нас, и пока мы будем обезглавлены, отжать импорт.

Юра добавляет:

– Не было привязки к сделке. По нашим данным, Бешеный был так же не в курсе, как и мы.

– Копайте глубже. Кто платил, как давно он с ними в сговоре, все детали, – отдаю распоряжение. – Что по медицине? Договорились?

Неделю назад Юра подходил с вариантом лечения, который ещё не опробован – узнал по внутренним каналам о какой-то молоденькой то ли знахарке, то ли медичке, которая, судя по слухам, восстанавливает сон даже мёртвым. Я не очень верю в шарлатанство, но особых вариантов у меня нет – надо пробовать.

Юра прокашливается.

– Все, кто с ней работал – в диком восторге. Берёт она копейки по нашим меркам. Я вышел на неё, работать анонимно и на нашей территории отказывается. Предложил ей эквивалент годового заработка.

– Мало. Удваивал?

– Утраивал. В отказ.

Я стараюсь, чтобы мои люди работали цивилизованно, и в большинстве случаев, все вопросы решаются повышением цены. Все продаются, все покупаются. Чуть неожиданно, что девушка с таким уровнем дохода не согласилась быть погибче за хороший гонорар. Но у всех свои особенности.

– Кто она вообще такая? Какие слабые точки?

Юра раскрывает папку, зачитывает строчки из досье. Я слушаю вполуха: медсестра, красный диплом, нищая семья. Таких миллионы. Это бесполезная информация. Она без роду и племени, мужа нет. Мать-инвалид. Значит, рычагов, кроме финансовых и насилия, нет. Первый уже не сработал.

Арт заглядывает в распечатку и присвистывает.

– Воланд, хочешь посмотреть? Она горячая штучка! Похожа на молодую Джоли.

Я раздражённо отворачиваюсь. Арт – неисправимый бабник. Но её внешность никак не относится к делу. Видимо, снова придётся действовать классическими методами.

Юра как будто читает мои мысли.

– Босс, я могу её вам сюда достать. Надо?

– Да. Чем быстрее, тем лучше. Конфиденциальность по максимуму.

Арт прокашливается. Неужели раскопал в себе человечность? Сомневаюсь – Арт куда больше соответствует стереотипным представлениям о криминальном мире: решения через насилие, деньги – налом, женщины – для развлечения.

– Вол, ты же понимаешь, что велики шансы, что её придётся убрать, если всё получится? В зависимости от того, сколько она здесь времени проведёт, и как много узнает.

– Да.

– Тогда, может, я с ней развлекусь напоследок? Ну, если сливать будем?

Я устало закрываю глаза. Так вот он о чём. Арт неисправим. Наверное, на смертном одре он тоже будет думать о сексе. Я не хочу, чтобы он взаимодействовал с девчонкой – это увеличивает риски.

– Тебе есть чем заняться по вопросу Глеба. Разберёшься – поговорим.

Когда Юра с Артом уходят, я ещё какое-то время размышляю.

Вполне возможно, что девчонке придётся провести здесь много времени. Если её подход сработает, вряд ли лечение будет быстрым. Шансы, что она будет знать слишком много, возрастут, и тогда придётся её убрать. Я не сторонник бессмысленных смертей, но когда ставки высоки, выбор очевиден.

Я серьёзно отношусь к контролю информации. Все документы и сделки – всегда через третьих лиц. Никто из моих людей, кроме Арта, не знает даже моего настоящего имени. Да и насчёт Арта я не уверен – меня стали звать Воландом с пятнадцати лет. Хотелось бы, чтобы за философский склад ума или цинизм, но на самом деле – потому что я постоянно таскал томик «Мастера и Маргариты» с собой. Арту тогда было всего пять. Вряд ли он помнит.

Никого не удивляет, что я Воланд – в наших структурах мало кто называется настоящим именем. Отца все знали как Физика, батю Арта – как Бурого. Сам Арт на самом деле – Артур. Даже Юра – и тот не Юрий, а Леонид. Информация в современном мире важнее, чем деньги, а конфиденциальность защищает лучше бронированных дверей.

Девчонке просто не повезло. Это не значит, что мы не выполним свои договорённости по оплате – всё будет соблюдено. Мама-инвалид неплохо проживёт свой остаток жизни на гонорар дочки.

Мне не нравятся эти мысли – наверное, потому, что я не верю до конца в хороший исход для себя.

Бросаю равнодушный взгляд на досье, которое оставил Юра.

Светлые глаза, открытое лицо. Красивая. Про таких говорят «примерная девочка». Понятно, почему она отказалась – не хочет пачкаться. Живёт в своём наивном сказочном мире. Не таком грязном, как настоящий. Густые, тяжёлые волосы, открытая улыбка. Добрая. Слабая. Жизнь таких не учит – сразу ломает.

Не верится, что она сможет мне помочь. А если сможет, то... Не повезло тебе, девочка.

Глава 4

Ева

Цепкие чёрные глаза прошивают меня насквозь, как игла бабочку. Он пытливо изучает меня, словно ощупывает изнутри. Я с трудом разрываю контакт взглядов, чувствуя себя выпотрошенной. Мельком оглядываю его, опуская глаза.

Мой пациент крупный, загорелый мужчина. У него красивое, хищное лицо. Бритые виски, короткая чёрная борода. Татуировки начинаются уже с шеи, уходя ниже, под ворот белой рубашки. Он и похож на бандита, и непохож – сдержанный, осанка прямая, взгляд свысока. Движения чёткие, плавные.

Величественные.

Не так я представляла Воланда, но почему-то эта кличка ему идёт. Или всё-таки имя? Он молчит, поэтому я начинаю разговор сама.

– Здравствуйте, – мой голос ломается от напряжения. – Меня зовут Ева, я телесный терапевт. Мы начнём с беседы, потом я проведу диагностику и расскажу, чем я смогу помочь.

Никто не говорит ни слова, поэтому я сама выдвигаю стул, сажусь. Беру чистый блокнот и ручку со стола.

Воланд смотрит на Юрия, и я тоже перевожу взгляд на седого. Я думала, что он уйдёт, но он и не собирается – сел в углу комнаты, в наушниках и с диктофоном. Поражаюсь перемене: Юрий в присутствии своего начальства выглядит совсем по-другому. Бледные губы сжаты в полоску, плечи жёсткие от напряжения. Даже ростом как будто стал ниже.

– Я же предупреждал, без вопросов – шипит он мне.

– Но... – я теряюсь. – Я не могу работать без информации.

– Что именно нужно?

Густой, раскатистый тембр заполняет комнату от стены до стены. Мой пациент по-прежнему смотрит на Юрия, так и не подойдя к столу. Как будто вопрос адресован тоже ему.

Я перечисляю:

– Анамнез. Образ жизни, состояние здоровья, хронические болезни. Результаты исследований, если есть. Жалобы – что со сном, в чём именно проблема, как давно всё началось. Связано ли с чем-то.

– Восемь месяцев, – отвечает Юрий. – Исследования в папке, остальное будет завтра. Что-то ещё?

Восемь месяцев. Я перевариваю эту цифру. Нормальный человек бы умер за восемь месяцев без сна. А этот выглядит как высокотехнологичная машина для уничтожения. Наверное, проблема не так серьёзна – возможно, он спит, просто плохо.

– Вы не могли бы подойти ближе? – прошу я, обращаясь к Воланду.

– Зачем? – снова встревает Юрий.

Я поворачиваю голову то к одному, то к другому.

– Осмотреть.

– Запрещено, – седой снова шипит.

Но Воланд сам делает несколько шагов в мою сторону. Я жду ещё минуту, но он, похоже, ближе не подойдёт. Поэтому я встаю и подхожу сама.

Обхожу его, быстрым взглядом подмечаю напряжённые плечи, немного асимметричные по высоте. Под рубашкой не видно ничего, кроме контуров мощных мышц, но это мне никак не поможет. Ближе он кажется ещё тяжелее, ещё мощнее. И ещё холоднее. Как скала изо льда. У меня дыбом встают волоски на руках.

Я становлюсь перед ним, заглядываю в лицо, приподнимаясь на носочки. Стараюсь избегать взгляда в глаза, и мне это легко удаётся – Воланд смотрит сквозь меня, как будто я пустое место.

У него ровная, плотная смугловатая кожа, блестящие волосы, чётко очерченные полные губы. Природа постаралась, создавая этот экземпляр. Замечаю пережатые мышцы челюсти – это признак вечного контроля. Уверена, что у него стёрта эмаль на жевательных зубах, но рот его открыть я точно не попрошу. Глаза настолько тёмные, что я с трудом различаю зрачок. Белки глаз красноватые, под глазами – тонкая сеточка из сосудов.

Хмурюсь. Теперь я вижу, что он действительно не спит. Издалека казалось, что проблема не так серьёзна, но теперь я понимаю – дело и правда плохо.

Я быстро делаю заметки в блокноте. Осмотр закончен. Делаю глубокий вдох перед тем, как объяснить следующее действие. Хочется спрятать голову в песок, как страус. Сказать что угодно, только чтобы они от меня отстали. Но я прогоняю малодушные мысли.

– Мне нужно просканировать тело пациента.

Юрий закашливается.

– Как? – Воланд, наконец, задаёт вопрос мне напрямую.

– Было бы удобнее на кушетке, но можно и стоя, – я ищу варианты прямо на ходу, – если вы будете стоять, я кончиками пальцев пройдусь по вашей спине, а потом по груди и животу. Без нажима, это не массаж. Лёгкое касание.

– Зачем? – его голос обволакивает меня, вызывая какое-то животное волнение – похоже, именно так крупные хищники рычанием парализуют свою жертву.

– Так, я найду очаги напряжения и блоки и буду знать, на что делать упор, – внезапно охрипшим голосом поясняю.

– Исключено.

Воланд отворачивается, сцепив руки за спиной. Пальцы постукивают по костяшкам. Вновь поворачивается к нам.

– Юра, я не вижу в этом смысла. Пускай работает с теми данными, что есть.

Я слышу это, и руки сами сжимаются в кулаки. За всё время, что я помогаю людям, никто и никогда не позволял себе так обесценить мою работу. Не видит смысла! Даже не попробовав, даже не начав! Не приложив минимального усилия.

Злость даёт мне силы, заполняет грудь тёплом, расправляет лёгкие.

– Уважаемый ээ... Воланд. Я, конечно, могу работать вообще без данных.

Юрий выглядит обеспокоенным, делает шаг в мою сторону. Я понимаю, что он сейчас меня прервёт, и выпаливаю на скорости:

– Признайтесь – у вас уже с утра чёрные мушки перед глазами. Зрение стало хуже, а в мозгу как будто постоянная пелена. Вы не снизойдёте до ответа, но я уверена, что это так.

Юрий подлетает ко мне и хватает за руку, толкая к выходу.

Воланд поднимает руку ладонью вверх, и тот мгновенно отпускает меня. Так резко, что я теряю равновесие.

– Что ещё? – он смотрит мне в глаза. Как будто рентгеном просвечивает. Словно прощупывает, играю ли я, и какие у меня могут быть цели.

Но я не играю. Я серьёзна, особенно сейчас, когда на кону стоит так много. Не удивлюсь, если и моя жизнь тоже. Продолжаю ровным голосом:

– У вас часто беспричинно холодеют пальцы в течение дня. Невозможно сфокусироваться на мелких предметах. Вы уже потеряли скорость, а дальше потеряете и координацию. Могу поспорить, что вы не сможете перемножить восемьдесят три на двадцать шесть в уме – мозг просто не удержит в голове столько цифр.

Я замолкаю, переводя дыхание.

– Дальше.

На его лице появляется что-то, отдалённо напоминающее заинтересованность.

– Чтобы остановить этот процесс и вернуть вам сон, мне нужно понимать, что происходит в теле. Я телесный терапевт. Я не могу работать без контакта.

Понимаю, что звучу слишком ультимативно, слишком резко. Но не знаю, как смягчить эту правду – и нужно ли смягчать. Вдруг, если мы не сойдёмся, они просто отпустят меня?

Воланд скользит глазами ниже. Чуть сводит густые тёмные брови.

– На вас нет перчаток. Это было частью уговора.

Он называет меня на «вы».

– Я всё ей передал, – нервно блеет Юрий из своего угла.

Я смотрю на свои ладони – да, я оставила перчатки в комнате. И не собираюсь их надевать. Как бы ему только это объяснить помягче?

– Мне нужно ощущать вашу кожу.

Воланд молчит. Воздух стал таким плотным, что его можно резать. Юрий так и стоит на месте, не зная, куда себя деть.

Я решаю пойти на уступки:

– Мы можем сделать сканирование в следующий раз. Я попробую это сделать в перчатках или подумаю, какие ещё могут быть способы. Но сейчас мне нужно хотя бы сделать диагностику пульса. Без этого у меня нет отправной точки для разработки лечения.

Я смотрю Воланду в лицо и считываю мимолётные признаки: чуть шире раздуты ноздри. Чуть плотнее складка на лбу между бровей. Понимаю, что он очень раздражён. Возможно, даже зол. Но вместо страха чувствую радость: наконец-то хоть какие-то эмоции. До этого мне казалось, что я говорю со стеной.

Он подходит, с небольшой заминкой протягивает мне руку.

– Не так. Нам обоим будет удобнее сесть, – я приглашаю его жестом, сажусь сама сбоку. – Положите левую руку на стол и закатайте рукав.

Воланд быстрым движением расстёгивает пуговицу на манжете. Его запястья такие широкие, что я бы не смогла обхватить их пальцами. Покрыты татуировками, как и остальное тело. Он закатывает рукав, обнажив мускулистое предплечье и хорошо заметные вены.

Его неприятие физического контакта как будто передалось и мне – по крайней мере, только этим я могу объяснить свой мандраж. Ещё никогда прикосновение к мужской руке не вызывало у меня меня столько эмоций. Адреналин со скоростью света бежит под кожей, мои собственные пальцы становятся ледяными и влажными. Я тру ладонь о ладонь – прикосновения терапевта не должны быть неприятными. Согреваю и сушу руки об салфетку.

– Две тысячи сто пятьдесят восемь, – его низкий голос отдаёт у меня в груди вибрацией.

Я не сразу понимаю, о чём он говорит. Видимо, это видно по моему лицу, потому что он поясняет:

– Восемьдесят три на двадцать шесть будет две тысячи сто пятьдесят восемь.

Воланд не смотрит на меня, рука по-прежнему на столе.

– Это хорошо, – тихо выдохнув, я прикасаюсь к его запястью, сразу попав на пульс.

Тяжёлая мужская рука вздрагивает, когда наши руки входят в контакт. Я прижимаю вену пальцами сильнее.

Его кожа неожиданно гладкая, тёплая. Кажется, что под моими пальцами, под плотной кожей, концентрированный, жидкий металл. Пульс бьётся сильно, неровно. Чуть учащён – как у человека, который не знает отдыха уже много недель. Я оцениваю глубину, ритм. Неожиданно пульс становится всё чаще, жёсткие сухожилия под моими пальцами каменеют.

Люди по-разному реагируют на прикосновения. Кто-то с удовольствием и открыто, кто-то сначала зажат, но постепенно расслабляется. С такой реакцией, как сейчас, я не сталкивалась никогда.

Я поднимаю взгляд выше, по напряжённым мышцам руки, плеча. На шее вздувается вена. Желваки на челюсти ходят так сильно, что как будто вот-вот прорвут кожу. Не понимаю, что происходит. Отчего такая реакция? Мужчина резко переводит глаза на меня. Зрачки расширены, глаза стали почти чёрными. Я вижу, что на лбу у него выступают капельки пота. Вдруг понимаю, что вижу в его глазах – страдание. Боль. Он терпит, и каждая секунда даётся этой машине для убийств с огромным трудом. Внутри неожиданно разливается сочувствие. Кем бы ни был этот сильный мужчина, с такими демонами внутри ему живётся нелегко.

Мне нужны три точки на каждом запястье, на обеих руках. Но уже ясно, что это просто невозможно: нельзя лечить через боль. Плавно отнимаю руки. И считываю в его глазах неприкрытое облегчение.

– Мне хватит информации для начала, – бормочу осипшим голосом.

Но на самом деле – не представляю, что с этим всем делать.