Текст книги "Усни со мной (СИ)"
Автор книги: Алина Элис
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)
Глава 21
Ева
Я выхожу из кабинета на подкашивающихся ногах.
Его женщиной.
Он предложил мне остаться как его женщине. Единственной и навсегда. От этих слов до сих пор сложно дышать.
Я медленно иду в свою комнату, прижимая руки к груди. Кажется, что через рёбра ощущаю, как колотится сердце.
Пока я иду по коридору, перед глазами проносятся картинки из жизни. Сначала чёрно-белые – это фотографии: мама с белым свёртком, перетянутым белой же лентой на выписке из роддома. Ещё одна – я, пухлый младенец, сижу с игрушкой-неваляшкой на фоне ковра, заботливо прислонённая к стене, чтобы не свалиться. Вереница смутных воспоминаний из садика – кроватки, где надо было спать, укрывшись одеялом. Первый день школы и мамины руки, державшие слишком большой для меня букет. Время, полное для меня любви и тепла, хотя сейчас я понимаю, что для мамы это было время выживания.
Я сворачиваю – дверь в мою комнату уже в нескольких шагах. Открываю и с ходу начинаю собирать те немногие вещи, что принадлежат мне.
Начальную школу я почти не помню – только пронзительное ощущение гордости, когда научилась читать, и с тех пор утопала в книжках. Особенно в сказках – где непременно добро должно было побеждать зло, а в конце все должны были жить долго и счастливо.
Зачем Воланд дал мне этот выбор?!
Первая горячая слеза срывается с ресниц и бежит вниз. Я методично закидываю обувь и вещи в сумку, тяну молнию.
В старших классах я впервые влюбилась. У него были светлые соломенные волосы и голубые глаза. Веснушки. Мне казалось, что он похож на Есенина, которым я зачитывалась. Каждый день был особенным, наполненным светлым предвкушением: а вдруг он со мной сегодня заговорит? А что, если я ему тоже нравлюсь?
Я украдкой бросала взгляды на его острый профиль, на то, как от солнца из окна его волосы светились золотым. Краснела, когда он останавливался у моей парты – то ли намеренно, то ли просто случайно.
А потом моя лучшая подружка, Анька, вечером по дороге из школы, краснея и запинаясь, призналась, что влюбилась в него же. Она нашла в себе смелость написать ему записку, и попросила, чтобы я передала.
И я передала.
Я плохо умею делать выборы. И отстаивать себя – тоже. Ещё хуже я умею делать больно людям, которые мне близки.
В моём отказе остаться с Воландом – не только здравый смысл, но и попытка, наконец, постоять за себя. За своё будущее. За свои ценности.
Мама бы мной могла гордиться.
Только почему же тогда внутри всё выкручивает, как будто это решение прорезало меня изнутри?
Собрав вещи, я сажусь на кровать и жду, когда за мной зайдёт Тайсон. Но вместо него приходит Юрий, как всегда, в сером. Я давно его не видела, и мне в глаза бросается уставший вид седого. Есть что-то символичное в том, что вся эта история началась для меня с Юрия, и им же она заканчивается.
– Пошли, – Юрий кивает на дверь.
Я жду мешка, или повязки на глаза, но у него в руках ничего нет. Поймав мой взгляд, полный недоумения, седой поясняет:
– Босс приказал так.
В груди разливается кипяток. То доверие, которое проявляет ко мне Воланд, жжёт, как дорогой подарок, который я не смогла принять.
Мы едем по просёлочной дороге примерно полчаса, потом сворачиваем по шоссе. По указателям я понимаю, где мы, но стараюсь ничего не запоминать. Чем меньше у меня останется воспоминаний об этом всем – тем лучше.
Солёные слёзы уже размеренно текут по щекам, затекают за воротник футболки. Я не обращаю на них внимания.
«Как моя женщина. Единственная», – жжёт в мозгу красным.
Я закрываю глаза. Веки красные, воспалённые. Руки горят – как будто я снова касаюсь мощных пластов мышц, прикасаюсь к волнам его энергии.
Как он будет без сна? Как он будет без меня? Несгибаемый, жёсткий, выносливый. И... такой уязвимый.
Эти дни перемешали меня всю внутри. Столько чувств, от страха до всепоглощающей нежности, я не испытывала за всю свою жизнь.
Я открываю глаза, смотрю на руки. Тонкие пальцы, небольшие ладони. И в моих руках – сон Воланда и его сила. А значит, и жизнь.
А моя жизнь без него всегда будет неполной.
Сердце начинает колотиться так, как будто сейчас выпрыгнет. Слёзы рвутся уже не размеренным ручейком, а бурными реками, как будто внутри меня бушует море.
Я слышу писк телефона – уведомление из банковского приложения.
Протирая слёзы, смотрю на экран. С каким-то потухшим механическим ощущением констатирую: сумма на моём счету удвоилась.
Они перевели мне ещё денег. Тех самых денег, что жгут мне руки. Я отказалась остаться, а он удвоил мне гонорар.
Меня захлёстывает целый коктейль – злость, отчаяние, исступление. Я стучу по спинке водительского кресла.
– Едем обратно, – я почти кричу. – Мне нужно поговорить с Воландом. Сейчас!
Седой быстро оглядывается, подняв бровь. Продолжает рулить. Я в панике решаю, что он не слышал, или специально не реагирует, но он уходит длинной дугой в разворот по шоссе.
Машина урчит, набирая скорость. В обратную сторону дорога как будто бежит быстрее. Я... не знаю, чего я хочу. Я хочу вернуть деньги – да, именно за этим я и еду.
Знаю, что вру себе – потому что слёзы немедленно высыхают, а сердце переходит на такой ритм, что я еле успеваю перевести дыхание.
Когда мы подъезжаем, я вижу его. Он идёт подчёркнуто медленно, но движения не плавные и расслабленные, как обычно – спина неестественно ровная, плечи напряжены.
Я открываю машину сама, и... не успеваю открыть рот, потому что Воланд делает шаг и смыкает руки у меня на спине, впечатывая лицо себе в грудь. Прижимается лицом к макушке и выдыхает. Волосы разлетаются от его резкого дыхания.
Юрий стоит, отвернувшись, демонстративно копается в телефоне.
– Пойдём, – Воланд пропускает пальцы через мои.
От него волнами исходит адреналин, злость, и... что-то ещё, что я не могу понять.
Его рука сжимает мою слишком сильно, и я еле успеваю за размашистыми, быстрыми шагами. Распахнув дверь своей спальни, он втаскивает нас внутрь.
Дверь хлопает так, что стены дрожат. Я прижимаюсь к ней спиной. Развернувшись, Воланд с силой вбивает ладони в дверь прямо у меня надо головой. Он так близко, что я чувствую его дыхание. В чёрных глазах разгорается пламя. Он напряжён, как сжатая пружина, наполнен какой-то дикой энергией, смысл которой мне непонятен.
Я не успеваю ни о чём подумать – он обхватывает моё лицо ладонями и впивается в мой рот. Вкус его – солёный, горячий, как ток, пробегающий по губам. Его язык настойчив, голоден, будто он возвращает себе меня, слой за слоем, пока не остаётся ничего, кроме этой дрожащей от накала точки между нами.
Моё тело отзывается мгновенно – стоном на выдохе, вспыхнувшими щеками. Из меня как будто вынули позвоночник – я льну к крепкой мужской груди, обвиваю руками его шею. Отвечаю на его поцелуй жадно, жарко, как будто это не я сказала ещё сегодня, что не останусь. Чувствую тёплую ладонь на затылке – он слегка давит, делая поцелуй ещё глубже.
Щёки горят, грудь наливается тяжестью, внизу живота пульсирует. Я подаюсь ближе, цепляюсь за ворот его рубашки, вжимаюсь бёдрами. Он стягивает с меня свитер одним резким движением.
Все разговоры потеряли смысл – единственно важное мы передаём друг другу прерывистым дыханием, синхронными движениями языков, руками.
Воздух между нами заряжен, как перед грозой. Воланд отступает на шаг, срывает с себя рубашку. Его каменные плечи, грудь, шрамы, тёмные узоры татуировок – всё это должно пугать, но меня тянет. Я прижимаюсь губами к изгибу ключицы, чувствую, как он затаивает дыхание.
Я снова утыкаюсь в его грудь, не выдерживаю, царапаю ногтями кожу на спине, и он рычит – низко, глухо. Поднимает меня на руки, и я обвиваю его ногами. Падаю спиной на кровать и вскрикиваю – не от боли, а от захлёстывающего желания. Мои бёдра под его ладонями – как горящие угли, и я вся – сплошной нерв.
Он накрывает меня собой, тянет вниз джинсы и бельё, не отрывая взгляда. Проводит руками между бёдер и замирает. Я стыжусь своей влажности, но он будто упивается этим.
– Вол… – я не успеваю закончить. Его пальцы – внутри, ласкают, отзываясь на каждое моё движение. Я извиваюсь, не в силах сдерживать стоны. Он жёстко прикусывает ключицу, тут же зализывает укус языком, поднимается выше, оставляя влажную дорожку на шее. Касается горячим лбом моего лба – и входит.
Медленно, глубоко, мучительно. Держит меня за бёдра, глаза в глаза, дыхание сбивается. Это не просто секс – это возвращение. Он двигается резко, вбиваясь с каждым толчком всё глубже, и я растворяюсь, размываюсь, исчезаю под ним. Всё вокруг гаснет, кроме этих движений, этого жара, этих глаз.
Слёзы текут по щекам, и я даже не знаю – от чего они. От облегчения, от страха, от этой звериной нежности. Но сейчас мне всё равно. Я – здесь. С ним. В нём.
Глава 22
Воланд
Уже рассвет, солнце настойчиво пробивается сквозь шторы и оставляет полоски на стенах. Ева спит, доверчиво прижимаясь ко мне. Пушистые волосы рассыпались по подушке, персиковые губы чуть приоткрыты, ресницы отбрасывают тёмные тени.
Я провожу пальцами по линии спины, ощущая каждый позвонок. Не знаю, как Ева это делает – от одного взгляда на неё перекручиваются все внутренности. Хочется накрыть её, сжать, закрыть от всего мира.
Грудь поднимается немного чаще, и вот Ева уже сонно потягивается, сонно щурит глаза.
– Уже утро? – хрипло спрашивает, удобно устраиваясь головой на моём плече.
– Да.
Я подтягиваю её на себя, обнимаю за спину. Прижимаю подбородком её макушку, втягиваю орехово-цветочный запах. Её голова чуть поднимается с каждым моим вдохом, мерно, спокойно. Это всё – так хорошо, что не хочется вставать, думать о делах, двигаться. Ничего не хочется – только лежать со своей женщиной, разнеженной от жаркой ночи и глубокого сна.
Я усмехаюсь про себя – докатился. Сначала меня размазало до полной потери контроля после звонка Пауку. Потом – облегчение выплеснулось в совершенно неуправляемое желание. Я провожу рукой по царапинам на плечах от ногтей Евы. Она чуть приподнимается, и я вижу, что на нежной шее расцветают красные и розовые пятна, уходящие дорожкой к груди – следы вчерашней ночи.
Ева садится в кровати, ещё раз потягивается, изящно прогнувшись. Я кладу голову ей на бёдра.
– Что на этой картине? – Ева показывает на холст.
Рассветное солнце осветило участок стены и кажется, что зелёные всполохи краски светятся и переливаются. Картина – единственное цветное пятно в моей комнате. Хаотичные пятна немного напоминают гору – с острой вершиной и двойным основанием. Но, может, идея была и совсем другой.
– Это абстракция.
– Художник всегда вкладывает значение в свою работу, – задумчиво отзывается Ева, пропуская мои волосы через пальцы так, что у меня по затылку рассыпаются искры.
– Наверное.
– Расскажи про картину, – Ева окидывает меня внимательным взглядом. У тебя больше нет ни одной ни здесь, ни в кабинете. Она что-то для тебя значит?
Я молчу, сжимаю губы. Я не привык делиться даже нейтральной информацией, а такие разговоры по душам для меня совсем необычны. И некомфортны – я начинаю чувствовать себя более открытым. Мягким. А таким мне быть нельзя.
– Нечего рассказывать, – бросаю сухо.
Ева замолкает. Убирает руки от моей головы, отодвигается в сторону.
Я закрываю лицо ладонями. В груди растёт колючее напряжение. Её реакции, её желание знать больше – новые переменные в моей жизни, с которыми мне приходится иметь дело. Это непривычно. Это... неприятно. Но опыт говорит, что проблемы легче всего решать, как только они появились.
– Я не привык делиться личным, – поясняю. Чтобы смягчить слова, сажусь, обнимаю её, кладу подбородок на плечо. Она не сопротивляется, но руки так и лежат безучастно на коленях. Лицо напряжённое.
– Ты говоришь, что я – твоя женщина, – её голос мягкий, но чуть ломается на последних словах. – А я даже не знаю, как тебя зовут на самом деле.
Я не вижу в этих двух фактах никакого противоречия, но, похоже, для Евы это действительно проблема. Чёрт побери. Я глажу её по плечам, скольжу губами по виску. Начинаю, хотя каждое слово приходится выцарапывать из глотки.
– Эту картину написала моя сестра и отправила мне в подарок. Должна была прилететь и рассказать, что на ней изображено, но не успела.
Ева как будто понимает, что это «должна была» – прячет под собой что-то тёмное и плохое. Сжимается в моих руках, оборачивается с тревогой в глазах.
– Она погибла, – я не дожидаюсь, когда она озвучит вопрос, так явно написанный у неё на лице.
– Прости.
Она сжимает мои руки, сомкнутые в замке на её животе. Гладит. Целует быстрым поцелуем в угол подбородка – куда достаёт повернувшись. Помолчав, спрашивает.
– Как её звали?
– Так же, как тебя. Евангелина. Только Лина, а не Ева.
Она почему-то вздрагивает, услышав мой ответ. Сжимает свои руки поверх моих. Снова смотрит на картину.
– Мне кажется, я знаю, что здесь изображено.
Она встаёт с кровати, подходит к стене. Тянется вверх и аккуратно снимает картину. Переворачивает, перекручивая петлю с задней стороны в другую сторону. И вешает снова, только наоборот – низом вверх.
Ева подходит ко мне, задумчиво облокачивается мне на спину, скрещивает руки на моей груди.
– Теперь видишь?
Я скольжу взглядом по картине, и вдруг и правда вижу – хаотичные пятна зелёного цвета всех оттенков, от глубоких до светлых, складываются по контуру в сердце.
Внутри жжёт. Я за столько времени не мог этого увидеть, а Ева сразу поняла.
Прохладные руки скользят у меня по спине, она утыкается лицом мне в шею.
– Можно я выйду в город? Я устала здесь находиться. Я же не пленница?
Я хмурюсь. Она даже не знает, мимо какой угрозы прошла.
– Не пленница. Но я бы не хотел, чтобы ты, пока куда-то уезжала. Сейчас не лучшая обстановка.
Я подбираю нейтральные слова, чтобы не испугать её, но и отпускать никуда не собираюсь – по крайней мере, пока не выясню, что происходит. Предлагаю компромисс:
– Здесь рядом – большой парк-заповедник. Если хочешь, мои парни тебя отвезут.
– А можно без них? – она заглядывает мне в глаза, ресницы трепещут.
– Пока нет. Позже будет можно.
Ева вздыхает, прижимается тёплыми губами к моим.
– Спасибо.
Я отдаю распоряжение проверенным парням, решив не трогать ни Юру, ни Тайсона. Слишком сильно завязывается узел, и лучше сейчас не тревожить змеиный клубок. Да и змей лучше накрывать разом.
Ева уезжает, а я остаюсь – слишком много безотлагательных дел. И они вовсе не связаны с прибылью или сделками.
Все утечки и несовпадения показывают грамотную работу, с хорошим знанием того, что происходит внутри. Но даже самая грамотная работа не может идти безупречно – неминуемы сбои и ошибки.
Мозг крутится вокруг изменений, которые я уже зафиксировал, и новой точки – того, что заказали Еву. Я вижу только одно объяснение этому заказу: ослабить меня. Кто-то знает, что без неё я не сплю, хотя доступы к данным трекера есть только у неё и у меня.
Это выглядит невероятным, но объяснение может быть только одно – меня слушают. Я прохожусь по спальне, намётанным глазом ощупывая все поверхности. Чисто. Заглядываю под кровать, прохожусь руками под стульями – «жучков» нигде нет. С другой стороны, их можно закрепить даже под отделку или пол, и тогда искать можно вечно. У меня есть другая идея.
Звоню ответственному за видеонаблюдение. Он подчиняется Юре, но сейчас я Юру вовлекать принципиально не собираюсь.
– Дэн, пришли мне записи с камер за последний месяц. Прямо сейчас.
Через пять минут у меня в облаке тысячи часов наблюдений. Я отсматриваю в быстрой перемотке несколько дней, но там нет ничего подозрительного. Так можно потратить неделю, и ничего не обнаружить. Вместо этого я открываю отчёт – так я и думал. Все три камеры, которые стоят в коридоре, ведущем в мою комнату, отключались около двух недель назад, на полчаса. Как раз когда там не были ни меня, ни Евы.
Это полезная информация, но свет на тех, кто меня слушает, она не пролила. Я тру виски, чтобы вернуть концентрацию. Мандража и злости нет – в нашем деле всегда нужно быть готовым к самому невероятному развитию событий. Похоже, именно такое развитие сейчас и происходит.
В кровь впрыскивается адреналин, как у зверя на охоте. Только сейчас охота идёт на меня, и от того, насколько я буду быстр и точен, зависит её исход.
Я возвращаюсь в кабинет и достаю из сейфа экспериментальные образцы заглушек, которые присылали мне японцы на пробу. Гладкий корпус из матового титана, на котором нет ни одного опознавательного знака. В них встроены новейшие технологии – не просто подавление сигнала, а комплексное экранирование всех частот.
Эти приборы заглушают не только простейшие жучки и мобильные микрофоны, но и самые современные прослушки: лазерные микрофоны, что улавливают вибрации оконного стекла, ультразвуковые устройства, скрытые в плинтусах или даже в лампах.
Ставлю заглушки в несколько мест: в шкаф за книгами, под матрас. Включаю их – слышен глухой, почти неразличимый щелчок. Теперь никто больше не услышит, что происходит в спальне – ни одного слова, ни одного вздоха. Даже если за стеной или под полом размещены мощные жучки, на записи будет лишь белый шум.
Набираю Арта – нам с ним уже выезжать на переговоры. Встреча запланирована давно, она не особо важная. Это территория Арта – защита мэра, но я больше не делю ответственность и влезаю везде сам, поэтому езжу с ним даже на необязательные мероприятия.
Арт, очевидно, недоволен, но ничего не говорит, а даже наоборот – подчеркнуто дружелюбен. Но ощущается это хуже, чем прямое противостояние: понятно, что это бомба замедленного действия, которая когда-то должна рвануть. Что же, это тоже опыт, и ему он пригодится.
Я не удивлён поведением Арта. Процессы в структуре почти копируют происходящее в животном мире – подрастающий молодой вожак пытается расширять зону влияния, ставит под вопрос власть существующего вожака. А значит, придётся учить его жёсткими методами, пока он не уяснит своё место. И я не собираюсь облегчать для Арта задачу – только так он сможет стать мне достойной заменой в будущем. Или не сможет.
Я прижимаю трубку к уху плечом, пока задвигаю книги обратно на полку, прикрывая заглушки. Одну оставляю на видном месте специально. Как раз нахожу кусок тёмной клейкой ленты, когда слышу голос Арта в трубке.
– Да, Вол?
– Арт, поедем на разных машинах, я уже выезжаю.
– Как скажешь. Тебе отдать Юру?
– Нет, я сам буду за рулём.
– Понял.
Я кладу трубку. Выхожу из спальни, заклеиваю скотчем все три камеры в коридоре. Теперь путь до моей комнаты невозможно отследить по камерам.
Иду к машине, завожу. Чёрный мерседес низко урчит, шины тихо шуршат по гладкому асфальту. Выезжая, вижу боковым зрением, как меня провожают взглядом несколько парней, среди которых и Юра с Тайсоном. Отлично.
Я проезжаю ровно десять минут и поворачиваю обратно. Паркуюсь в отдалении и бегу обратно. Стараюсь идти тихо, хотя камеры всё равно отключены. Уже подходя к двери, слышу шорох внутри и ускоряюсь.
Рука привычно ложится на ствол, я бесшумно распахиваю дверь в спальню и прижимаюсь к стене.
Слышу тихие шаги и хлопок двери на балкон. Оттуда некуда идти, если только не спрыгнуть с высоты пяти метров на каменную плитку сада. Кто бы это ни был – он в ловушке. Но у меня нет права на ошибку, поэтому я выбегаю на балкон. И тут же воздух в сантиметре от моей головы разрывает пуля.
Лёгкие наполняет запах пороха.
Тайсон. Я, пригибаясь, стреляю в ответ – его рука повисает плетью, пистолет вылетает между прутьев балконной ограды. Он стоит, бледный, но с ухмылкой. Я бы грохнул его прямо здесь, но уверен – ему есть, что рассказать.
– Ну что, поговорим? – рычу я, подходя ближе, держа его на мушке.
– Поговорим, – ухмыляется он побелевшими губами.
Глава 23
Воланд
– Поговорим, – ухмыляется он побелевшими губами.
И вдруг оседает. На груди расползается красное пятно. Мозг запоздало обрабатывает тихий щелчок, сразу перед тем, как это произошло.
Бросаюсь на пол, но больше выстрелов не следует. Выждав, осматриваюсь из-за стены. Ближайшая точка, откуда можно стрелять, чтобы попасть под таким углом, находится очень далеко, на вышках в лесу. Отсюда не разглядеть.
Набираю парням, которые отвечают за охрану периметра, поднимаю их. Но уже понимаю, что смысла в этом особого нет – пока они добегут до вышек, снайпер может спокойно скрыться.
Обхожу громоздкую фигуру, лежащую на полу, перешагиваю тёмно-красную лужу. Смотрю на часы – встреча уже началась. Пишу Арту: «меня не будет, веди сам» и почти сразу получаю короткое «ок».
Стискиваю челюсти, сжимаю и разжимаю кулаки. Разминаю шею. Теперь надо быть постоянно готовым: охота в разгаре.
Ева
Каждое утро начинается одинаково – я просыпаюсь и ощущаю тяжесть его руки на себе. Даже во сне Воланд обнимает меня, впечатывая спиной в свой горячий живот. Почти всегда он просыпается первый, и ещё с закрытыми глазами, я ощущаю, как его рука медленно скользит от тазовой косточки вверх, вдоль моих рёбер, потом уверенно и мягко проходится по груди. Губы ищут самые чувствительные точки на моей шее, и от контраста между тёплыми и мягкими губами и колючей бородой, по коже рассыпаются мурашки.
Я специально не открываю глаз в эти моменты – всё вокруг будто исчезает. Нет больше ни проблем, ни моих тревог, ни даже утреннего света, который пробивается сквозь шторы. Есть только его дыхание у моего уха, ровное и горячее, и моё сердце, которое кажется слишком громким. Когда я чувствую, как Воланд чуть сильнее прижимается ко мне, я тихо выдыхаю – и всё внутри откликается, волной тепла прокатывается по телу.
Он не спешит – словно нарочно растягивает эти минуты, проводя пальцами по моей шее, уху, линии ключиц. Иногда легонько целует висок, потом подбородок – маленькие, нежные поцелуи, будто он изучает каждый миллиметр. И каждый раз, когда он меня касается, так просто и так правильно, я удивляюсь, что всего несколько недель назад это казалось невозможным.
Я отвечаю: лёгкими движениями пальцев, проходящим по жёстким волосам, скользящим по шее, изучающим уже знакомый рельеф плеч. А он чуть отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза. Чёрные, глубокие, но в них уже нет той жёсткости, что бывает днём. Только спокойствие, в котором я растворяюсь. И мне этого достаточно, чтобы на миг почувствовать себя бесконечно счастливой.
Изменились не только утра. Мне вернули телефон, я могу беспрепятственно ходить по замку, хотя и с охраной. Эта жизнь непохожа на мою нормальную, но я приняла её. Воланд говорит, что когда решит какие-то проблемы, у меня будет полная свобода.
Я вижу, что и сам он меняется – медленно, сложно, но открывается мне чуть больше. Несмотря на то что я по-прежнему мало знаю о своем мужчине, я не давлю – придёт время, и он всё расскажет. Главное, что я верю ему – и он ни разу не нарушал своего слова.
Воланд не рассказывает о проблемах, но я вижу, что происходит что-то серьёзное. Иногда его нет целыми днями, а ночью я просыпаюсь оттого, что он разговаривает по телефону в смежной со спальней комнате. Слов я не слышу, но интонации то непривычно резкие, то, наоборот, слишком плавные. По его телу я тоже чувствую, что он переутомлён: сведённые мышцы лопаток, жёсткая линия шеи к вечеру.
Мы вернулись к терапии, хотя особой нужды в ней нет – рядом со мной он спит, как только ухо касается подушки и до самого утра. Кажется, ему просто нравится, когда я его трогаю.
Сегодня мы обедаем в городе. Воланд выбрал небольшой ресторан в тихом переулке – там почти нет посторонних, только мягкий свет ламп, отражающийся в хрустале бокалов, и бесшумные официанты. Мы сидим за угловым столиком, и Воланд, как всегда, спокоен и внимателен. Иногда его взгляд задерживается на мне чуть дольше, чем нужно, и тогда я чувствую, как внутри всё обостряется – каждая клеточка тела словно слышит его дыхание.
Он медленно пьёт вино, скользя пальцами по ножке бокала, а я осторожно пробую лобстера.
– Как тебе? – спрашивает он, легко касаясь моей руки.
– Вкусно. – Я улыбаюсь, хотя настоящая причина этой улыбки не еда.
Воланд улыбается в ответ – с той ленивой мягкостью, которая так редко появляется на его лице. Он кажется расслабленным, и в этом расслаблении есть что-то интимное – я уверена, что таким его вижу только я.
Посреди обеда он вдруг достаёт из внутреннего кармана небольшую коробочку.
– Это тебе, – говорит он просто, и я сразу чувствую, как внутри всё сжимается от предчувствия.
Я открываю коробочку и замираю: там тонкая подвеска с крупным бриллиантом, а рядом – серьги, прозрачные, как капля воды. Даже не хочется представлять, сколько такие могут стоить. И... как заработаны деньги, на которые они куплены.
– Красивые. – голос звучит тише, чем я хотела. Надеваю серьги, застегиваю на шее цепочку с подвеской.
– Идут тебе, – отвечает он, не отводя взгляда.
Я провожу пальцем по камню – он холодный, но внутри становится жарко.
– Спасибо. – Я осторожно закрываю коробочку и поднимаю глаза. – Я хотела попросить… эти деньги, которые ты мне перевёл. Я хочу, чтобы ты их забрал.
Воланд слегка хмурится, наклоняется ближе.
– Почему?
– Потому что... много причин. Просто прошу. – Я говорю это ровно, но сердце стучит в висках.
Он внимательно смотрит мне в глаза, и в этой тишине мне кажется, что он слышит всё, что я не решаюсь сказать.
– Хорошо, – говорит он наконец, медленно. – Деньги я заберу. Второй перевод.
Помолчав, добавляет, как будто невзначай:
– Украшения куплены на легальные доходы. Не весь мой бизнес – криминальный.
Мои щёки становятся пунцовыми – нелегко быть с мужчиной, который, кажется, умеет читать мысли. Слегка сжимаю его руку.
– Спасибо, что сказал. Мне это важно.
Мы ни разу больше не говорили о том, почему я вернулась, как и о том, что это значит для каждого из нас. Я – потому что, обняв Воланда, поняла, что единственная причина моего возвращения – потребность быть с этим мужчиной. Моё тело выбрало его с первого касания. Не знаю, буду ли я единственной и навсегда, но моё сердце тоже сделало свой выбор. Сомнения по-прежнему иногда мучают меня, но когда я слышу его бархатный голос, попадаю в кольцо его каменных рук – все сомнения тают.
Уже вечером, я устраиваюсь на диване, натягиваю на ноги мягкий плед и открываю ноутбук. Хочу дочитать книгу, которую начала вчера – как раз успею до прихода Воланда.
Браузер загружает страницу новостей. Я быстро скольжу по заголовкам, стараясь не погружаться. Набираю в адресной строке сайт, где лежит книга, но вдруг пальцы холодеют и останавливаются.
Я не могу оторвать глаз от фотографии в чёрной рамочке. Читаю – и не верю. «Бывший чемпион Европы по борьбе найден с огнестрельным ранением. Полиция предполагает криминальный след...»
Я замираю. В горле становится сухо, пальцы замирают над клавишами.
На фото – белозубая улыбка, карие глаза, уши характерной формы. Суровый взгляд, коротко стриженные волосы, привычная сдержанность, которую я так часто видела. Теперь – замершая в неподвижности снимка.
Тайсон.
Я медленно откидываюсь назад, чувствуя, как всё внутри сжимается. Сердце гулко бьётся в ушах. Кажется, я не могу дышать. Тайсон – который водил меня на прогулки и рассказывал про яблони. И вот теперь – он мёртв.
Я закрываю ноутбук с глухим щелчком, но заголовок всё равно остаётся перед глазами.
Ледяной холод вдруг заполняет всё тело, пальцы начинает бить мелкой дрожью. Я жила последнюю неделю как будто в розовой вате, а сейчас столкнулась с реальностью. И у этой реальности вкус металла и крови. Кажется, я даже ощущаю его на языке.
Я не знаю, сколько сижу так – с закрытым ноутбуком на коленях, с пустым взглядом. Но когда слышу шаги в коридоре, будто просыпаюсь. Воланд входит в комнату – быстрым, уверенным шагом, и я сразу поднимаюсь с дивана. В груди всё ещё глухо стучит – не страх, не злость, а что-то совсем другое.
– Ты знал? – спрашиваю я резко, почти не своим голосом.
Он останавливается, смотрит на меня – спокойно, выжидающе.
– О чём?
– Про Тайсона! – я киваю на ноутбук, будто мне нужны доказательства. – Он… он мёртв.
В его глазах ничего не меняется, только чуть уплотняется складка между бровей.
– Знал.
Я обмираю от озарения. Это не случайная смерть, не просто разборки или, как их называют, зачистки.
– Это что... вы? – я сипло выдыхаю догадку. – Вы его убили?
Воланд чуть заметно стискивает челюсть, нетерпеливо поворачивает голову.
– Ева, это не те вопросы, в которые тебе нужно углубляться.
Голос привычно низкий и бархатный, но я слышу в этих вибрациях металл. И снова как будто чувствую вкус железа во рту.
– Не те вопросы? – я слышу свой смешок – хриплый, нервный. – Мне кажется, что раз я часть твоего мира, я имею право знать.
– Ева. – Воланд чуть двигается ко мне, тень от его плеч ложится на моё лицо. – Ты очень важная часть моего мира. Но есть вещи, которые тебе не касаются.
– Он был единственным, кто относился ко мне как к человеку! Как вы можете! Это же... это же человеческая жизнь!
Я слышу свои слова и понимаю, как дико они звучат – здесь человеческая жизнь не относится к абсолютным ценностям. Цепенею, понимая, что не знаю и не хочу знать, сколько человек убил сам Воланд.
Я смотрю на его мускулистые руки с крупными, тяжёлыми ладонями, те самые, которые могут быть такими нежными, – с новым чувством.
С чувством ужаса.
– А может, это касается и меня? – я делаю шаг к нему, чувствуя, как колени дрожат. – Может, в следующий раз на этом фото буду я?
В его глазах вспыхивает что-то – холодное, опасное.
– Нет. – Он берёт меня за руку, сжимает пальцы почти до боли. – Ты не будешь на этом фото.
Я вырываю руку.
– Я не хочу, чтобы всё это касалось меня! Не хочу быть частью твоих «зачисток»! Не хочу бояться каждой новости, потому что там может быть кто-то, кого я знаю!
– Ты не поймёшь, – Воланд не повышает голос, но я чувствую, что для этого ему нужно всё его терпение.
– Так объясни мне! – мой голос срывается, в глазах собирается влага.
Он молчит – секунду, другую, напряжённый, как натянутая струна.
– Просто верь мне, Ева. – Его голос уже не ледяной, но и не тёплый – только твёрдый, как сталь. – Я не могу больше ничего сказать.
Я отвожу взгляд, чувствуя, как подступает тошнота – от страха, от бессилия, оттого, что всё равно тянет к нему. Воланд делает шаг, но я отшатываюсь, и он останавливается.
Я отступаю ещё назад, закрываю лицо руками. Поднимаю голову и смотрю ему в глаза – и впервые не могу увидеть там ничего, кроме бездонной темноты.
