Текст книги "Усни со мной (СИ)"

Автор книги: Алина Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Глава 7

Ева

Я пью кофе утром на кухне и до сих пор не верю. Они отпустили меня. Привезли вчера вечером обратно и высадили за гаражами недалеко от дома, с инструкцией снять мешок через пять минут.

Моя кухня кажется лучшим местом на земле. Тихое ворчание кофеварки, блики солнца на белой столешнице – все эти простые вещи теперь видятся невыразимо прекрасными.

Я открываю форточку, запуская свежий воздух в комнату. Горьковатый аромат кофе заполняет лёгкие – и это радость. Я трогаю гладкий, керамический бок кружки с узором из синих турецких огурцов – и это тоже радость. Просто принадлежать себе – такая малость, которую не ценишь в обычной жизни. И она меняет всё.

Эти два дня были как страшный сон со злодеями, мрачными стенами и липким воздухом криминального мира. А теперь я проснулась, и от этого захватывает дух! Память торопится вычеркнуть болезненные воспоминания – я уже с трудом помню, какого цвета была мебель в комнате, куда меня заточили. Все картинки становятся как из старых диафильмов: блёклыми, плоскими. Как будто эта история – про кого-то, не про меня. Только синяк на локте, цветущий всеми оттенками фиолетового, напоминает о том, что всё это действительно случилось.

Я решаю взять неделю отдыха от работы – моя нервная система слишком истощена, чтобы приступать к работе прямо сейчас. Переделываю расписание, разбираюсь со всеми возмущёнными отзывами от пациентов, которые пришли к закрытым дверям. Терпеливо отвечаю каждому – приношу извинения, предлагаю следующий сеанс бесплатно.

Тем приятнее прочитать хороший отзыв: «Ева, я сплю после ваших рук как младенец. Головные боли полностью прошли. Вы – волшебница!».

Я сижу и улыбаюсь, перечитываю снова и снова. Прикосновения и правда творят чудеса. От рождения и до смерти, мы воспринимаем мир через кожу, через ощущения. Крепко обнимать друзей, гладить мамину руку с мелкими морщинками, целовать нежную макушку ребёнка – это и есть жизнь. Тёплые, шершавые, любящие, дружеские, заботливые – не перечесть, как много есть способов рассказать о своих чувствах через касания.

Я вдруг вспоминаю про гаптофобию. И не могу представить, как это – жить вот так. Мне уже совершенно не нужно думать на эту тему, но я зачем-то открываю ноутбук.

Тема захватывает меня – я читаю статьи, интервью и не могу оторваться. Люди, страдающие гаптофобией, испытывают от прикосновений «... тошноту, головокружение, дрожь, панические атаки». Физические страдания.

Телесные терапевты и люди с гаптофобией – на разных полюсах вселенной. Тем парадоксальнее, что гаптофобия лечится... прикосновениями. Сначала в малых дозах. Потом – всё больше. С незнакомыми людьми фобия сильнее, с теми, кому доверяют – страданий меньше.

Между лопаток пробегает холод. Если бы те, кто меня похитили, были терпеливее – у них были бы все шансы на успех. И мне пришлось бы провести у них не два дня, а много недель. Никакие деньги этого не стоят. Хорошо, что мои похитители этого не знают.

От тревожных мыслей меня отвлекает звонок телефона. Мама. Я как раз собиралась к ней поехать сегодня, устроить сюрприз.

– Мама! – меня переполняют эмоции. Боюсь, я не смогу удержаться и не сказать, что сегодня приеду.

– Ева... – её голос срывается и дрожит. – Я...

Я слышу всхлип. Вскакиваю со стула. Моя мама не плачет просто так. Моя мама вообще не плачет.

– Мама, что случилось?

– Они... они сказали, что нужно освободить дом. За неделю.

Перевариваю её слова. Наверное, мама что-то перепутала. Хорошо, что я сегодня еду к ней и со всем разберусь.

– Кто сказал?

– Новые владельцы, – мама шумно дышит. – Они вот сейчас приходили, показали документы. Сказали, что я сама отписала им дом. И они его продают. Или уже продали. Я не понимаю.

– Мама, стой. Давай по порядку. Что значит «отдала»? Ты же ничего не подписывала. Это мошенники! Ты звонила в полицию?

– Да... Но у них документы, настоящие, с печатями.

– Ты что-то подписывала?

Я вспоминаю, что мама упоминала нотариуса, когда мы говорили в прошлый раз. Но я была в таком шоке и стрессе, что не расспросила её подробно. Я сама виновата.

– Ничего связанного с домом. Только бумаги, чтобы социальный работник от моего имени могла подать на льготы и субсидии. Ты же знаешь, мне тяжело самой ходить по кабинетам. Она сказала, что сейчас все так делают.

– А я? Я бы могла всё сделать!

Я понимаю, почему мама ничего не сказала – не хотела меня дёргать. Я работаю шесть дней в неделю, и, конечно, она не собиралась вызывать меня по своим вопросам. Берегла. Я закрываю глаза. Не верю, что это происходит с нами.

– Что ещё они говорили?

– Они предлагают нам выкупить дом. Но у меня нет таких денег, – мама снова начинает плакать.

– Сколько просят?

Мама называет сумму. У меня тоже нет таких денег. И даже за несколько лет я столько не заработаю. Это дороже, чем мог бы стоить наш дом, но какой справедливой цены можно ждать от мошенников?

– Мам, я еду. Постарайся успокоиться. Я к вечеру буду у тебя. Сходим вместе к участковому.

– Как... Ты же в отпуске?

– Уже вернулась. Там было слишком... холодно.

Кладу трубку, прячу лицо в ладони. Мой светлый, нормальный мир, который я себе только что вернула, идёт уродливыми трещинами.

По дороге к маме я непрерывно звоню. Юристам, с которыми консультировалась, открывая бизнес. Друзьям, у которых можно попробовать одолжить деньги. Губы как будто немеют, язык неповоротливый, слова с трудом складываются в предложения. Но я объясняю, уточняю, прошу. Картинки за окном сменяются, нескончаемой жёлто-красной вереницей мелькают деревья. Я замечаю, что ветки уже почти голые – нормально для позднего октября, но сейчас выглядит почти зловещим. Небо наливается свинцом – будет дождь.

Откинувшись на сиденье, я перевариваю ситуацию. Картина складывается неутешительная. Мама наверняка подписала генеральную доверенность, по которой мошенники отписали себе дом. Если данные уже внесены в реестр, то они могли его уже даже продать. Это классическая схема. Такая, про которую слышишь в новостях, и ужасаешься. А внутри греет тихая уверенность, что с тобой уж такого точно никогда не случится.

Антон, юрист, дал зацепку: сделку можно оспорить в суде. Но надежда быстро гаснет – на время разбирательств маме всё равно придётся съехать, а оплата юридических услуг выглядит неподъёмной.

Голова болит от изобилия информации. Я тру виски, пытаюсь вернуть ясность мыслям. Не может быть, чтобы выхода не было. Мне снова очень-очень нужно всё моё везение.

Но когда мы сидим с мамой у участкового, ощущение захлопнувшейся ловушки становится настолько сильным, что к горлу поднимается тошнота. В кабинете душно, давят даже стены, покрашенные дешёвой бледно-голубой краской. Пахнет сыростью. Я слушаю, уставившись в облупленный угол стола.

Нам объясняют: по документам всё законно. Мама дееспособна, сама в здравом уме и трезвой памяти подписала доверенность на имя соцработника. Той самой хорошей девушки, чей телефон теперь молчит. И о которой ничего не знает социальная служба, откуда её якобы прислали.

Распоряжение о выселении маме принесли уже утром. До конца недели она обязана выехать.

Участковый сочувственно жуёт губами. Он знает меня и маму больше пятнадцати лет. Но это не значит, что он готов на сверхъестественные усилия.

– Можете написать заявление о возбуждении уголовного дела, я помогу. Но с жильём советую что-то решать. Через неделю дом нужно освободить.

Видно, что сочувствие в нём борется с желанием, наконец, закончить и уйти домой. Второе, похоже, побеждает – участковый то и дело поглядывает на часы.

– А нотариус? – я пытаюсь схватиться хоть за что-то. – Он же наверняка в сговоре? Неужели ему не показалось странным, что пенсионерка делает такую доверенность малознакомому человеку?

– Всё может быть. Но по закону к нему претензий нет.

По закону. Моя вселенная продолжает рушиться по кирпичикам. Раньше я думала, что закон – это то, что нас защищает. А оказывается, что закон защищает не только нас, а и мошенников тоже. Например, нотариуса.

До дома мы с мамой идём молча. Здесь близко, но ей тяжело идти, поэтому я крепко держу её под локоть. Как напоминание, что я её опора. Единственная. Дорога без асфальта, сухая осенняя трава по обочинам. Тишина, только редкие машины пылят шинами. Всё такое безмятежное, знакомое, безопасное, что в груди никак не помещается факт – маме больше негде жить.

Ужинать не хочется. Я ковыряю капустный пирог, который мама успела испечь к моему приезду. Мой любимый, сочный, чуть пряный от зёрнышек тмина.

– Ева, – мама прокашливается. У неё красные припухшие веки, серая тень под глазами. – Мы со всем справимся. Я напишу заявление. Сколько понадобится – столько и будем ждать. У меня есть немного денег на адвоката.

Я сжимаю её руку. Не могу позволить, чтобы это она меня утешала.

– А жить?

– Я могу переехать к тебе, – мама прячет глаза.

Потому что мы обе знаем – не может. Я предлагала забрать её к себе в Москву, ещё когда она чувствовала себя лучше.

Мама отказалась, и я её могу понять. У неё вся жизнь – здесь. Подруги, дом, даже врачи, у которых она наблюдается много лет. У мамы диабет и проблемы с почками, ей тяжело ходить.

Сейчас у меня крохотная студия на пятом этаже в доме без лифта, ипотеку платить ещё десять лет. И если объективно, то это – плохой вариант для мамы. В Москве ей придётся сидеть на этаже, наблюдая за жизнью в окно и слушая гул шоссе по ночам.

Я просто обязана что-то придумать. Как-то заработать эти деньги. Если бы я только была успешна настолько, чтобы своим делом зарабатывать миллионы!

Стоп. Но ведь мне и предлагали миллионы.

Мысли раскручиваются, как шестерёнки в механизме. Той суммы, что обещал седой, почти хватает. Я ведь знаю, что Воланда можно вылечить, если ослабить гаптофобию. И примерно понимаю как. Если попросить их сумму увеличить и запросить авансом...

От этих мыслей обдаёт жаром. Сердце начинает бухать об рёбра. Нет, Ева, ты же только что выбралась оттуда! Тебе же несказанно повезло. Второй раз такого не будет!

А даже если и да, то где их искать? У меня нет ни контактов, ни имён. Загуглить криминальных авторитетов Юрия и Воланда? Смешно. На лбу выступает пот, ладони становятся влажными. Я обмахиваюсь салфеткой.

– Мам, я выйду подышать. Душно.

– Хорошо, Евочка. Я пойду ложиться. Утро вечера мудренее.

Мама целует меня в лоб и уходит в спальню. От её тяжёлых шагов скрипит старый деревянный пол.

Уже почти ночь. Я выхожу за забор, смотрю на чернильное, густое небо с огромными звёздами. В Москве нет такого неба – из-за огней города оно всегда серое. Серебрится тоненький месяц. Я вспоминаю хитрость: если подставить к месяцу палочку, и получится буква «Р», значит, луна растёт. На растущую луну хорошо начинать что-то новое.

Воздух пахнет мокрой землёй. Уже холодно, и я с наслаждением дышу, ощущая, как остывает горящее лицо. Закрываю глаза, выпрямляюсь. Ясно чувствую стопами твёрдую землю через тонкую подошву. У меня есть опора. Я обязательно найду выход.

Озоновый, чистый воздух вдруг приобретает какие-то химические ноты. Какой-то знакомый запах. Запоздалая мысль бьёт молнией, но поздно – слабеющие руки уже не могут оттолкнуть полотенце, прижатое к лицу жёсткой мужской рукой.

Глава 8

Воланд

В носу стоит запах гари. Горелой травы, жжённой резины и... плоти. Непонятно, откуда он – огня нигде нет. Небо ясное, синее, и от этого контраст со смятым вертолётом, лежащим на боку на земле, ещё сильнее.

Я бегу к вертолёту. Мышцы в ногах дрожат от напряжения, а всё равно – слишком медленно. Вижу, как в замедленной съёмке, как воздух вокруг кабины вибрирует. Ещё один яростный рывок. Я уже так близко, что отчётливо слышу отчаянный крик. Её крик.

Взрыв.

И пламя сразу охватывает вертолёт целиком. Запах гари наполняет лёгкие. Звенящий девичий голос сливается со звоном в моих ушах.

Я открываю глаза. Ещё одна ночь без сна. Бодрствование перемежается короткими отрывками тяжёлого, липкого забытья. Как сейчас. Всегда с одной и той же картинкой.

Когда ты перестаёшь спать, у тебя внезапно оказывается очень много времени. Шесть, а то и восемь дополнительных часов в сутках. Сначала я занимался ночами работой: решал дела с Артом, встречался с информаторами, назначал сделки. Криминальный мир живёт ночью полной жизнью – это не стереотип.

Потом сил стало меньше, и я перешёл на более спокойный ночной режим: тренировки, аналитика и планирование. Без людей, только сам. Сначала было в этом даже какое-то особое удовольствие: полная концентрация, время, которое принадлежало только мне.

Постепенно и это стало сложным: после того как ошибочно остановил поставки из Турции, я решил закончить с ночной аналитикой. Осталось только лёгкое чтение и классическая музыка – она помогает не сойти с ума.

Последний месяц я могу только лежать, то в поту, то в ознобе. Временами проваливаюсь в видения, а потом снова всплываю на поверхность.

Я не помню свою мать. Когда я еще спал, иногда во сне смутно мерещились светлые волосы и тёплый сливочный запах. Но, возможно, я просто это выдумал. Мне был всего год, когда мать убили при покушении. Отец с трудом выбрался из горящего дома, вынес меня. Говорят, моя гаптофобия может быть связана с этим – ласка матери и объятья нужны ребёнку для правильного развития. Это были лихие девяностые, шёл передел сфер влияния.

Отец так и не женился больше, хотя подруги у него водились.

Лина родилась, когда мне было семнадцать. Я ничего не понял, когда первый раз увидел сморщенное младенческое лицо в ворохе кружевного розового тряпья на руках у подружки отца. Никаких родственных чувств не появилось. Сестра? Даже знать не хочу.

Её мать переехала к отцу ещё до рождения ребёнка – тот стал сентиментальнее с возрастом, хотел сам растить дочь. Но по какой-то затейливой иронии судьбы мать Лины повторила путь моей матери – её застрелили в машине, пытаясь вывести отца из гонки за импорт с Саудовской Аравией. У отца, видно, плохая карма.

Лина осталась полной сиротой в восемь лет. Ожидаемо, что я взял её полностью на себя – это принцип. Но чего я не ожидал, так это того, что я проникнусь к сопливой девчонке. Чувства – это слабость. А слабость – это смерть.

У меня много воспоминаний про нас с ней. Светлых. Они зарыты в самой глубине, и мне так же нестерпимо к ним притрагиваться, как всегда были нестерпимы прикосновения людей.

Лина не знала, чем мы занимаемся. Для неё я всегда был бизнесменом, так же как и отец. В четырнадцать лет я отправил её в Англию, в элитную школу-пансионат, потому что оставаться здесь было небезопасно. Сестра приезжала раз в полгода, привозила чай и множество историй. У неё даже появился лёгкий акцент.

В этом году ей бы исполнилось восемнадцать, если бы она не сгорела в упавшем вертолёте восемь месяцев назад прямо на моих глазах.

Так перестала существовать моя единственная уязвимость.

– Босс, что насчёт дополнительных мер?

Я моргаю, отгоняя чёрные мушки перед глазами. Понимаю, что Юра задал этот вопрос уже третий раз. Мы сидим в кабинете – я, он и Арт. Прошёл всего час после очередной попытки терапии, и я решил – знахарку можно отправлять.

Юра едва заметно кривит лицо – считает, что можно было бы прожать её на работу в перчатках и попробовать ещё. Конечно, он не говорит этого напрямую – боится.

– Не нужно. Она у нас два дня. Ничего лишнего не видела. Ни с кем не контактировала. Отправь её обратно. Рисков нет.

Дополнительные меры на этом этапе – это, например, запугать её и выслать из страны. Но я не вижу смысла.

Моя спина до сих пор тлеет после ее пальцев, как будто между точками, где она прикасалась, рассыпали уголь.

Ева. Какая ирония, что её зовут именно так.

Я не хотел швырять девчонку в стену, тело среагировало само. Слишком нестерпимым было это ощущение... сложно даже описать, какое. Открытости. Обнажённости. Как будто она раскрыла оболочку и коснулась сердцевины.

Она совершенно точно ненормальная – потому что в этой дикой ситуации она даже не старалась выгадать что-то для себя, обмануть. Настаивала на том, чтобы сделать так, как правильнее. Я чувствовал это своей толстой шкурой. Она пыталась мне помочь. Смешно.

Похоже, я скорее готов умереть, чем терпеть её терапию. Безрезультатную, я уверен. С самого начала у меня были большие сомнения. Слишком много всего я попробовал, чтобы сохранять оптимизм. Если мне не помогли даже врачи с таблетками, как может помочь знахарка-массажистка? Терпеть то, что не имеет смысла – пустая трата времени.

Неожиданно, но её пальцы не были неприятными, как это всегда бывает с другими людьми. Ева касалась легко, почти нежно.

Нежно. Это и напрягло.

Меня никто и никогда не касался нежно. Я рос без матери. Наёмные няни и гувернантки не нежничают с чужими детьми. Их работа – кормить, поить, обучать. Отец был занят другими делами. Не уверен, что он когда-то притрагивался ко мне вообще, хотя моим воспитанием занимался. И даже гордился мной. У меня нет претензий к нему как к родителю.

Насмотревшись на судьбу отцовских женщин, я не хочу семью. Это никому не нужная уязвимость. У наших парней, конечно, бывают жёны и дети. И парни знают, что если они погибнут, мы возьмем заботу об их близких на себя. Это принцип. Но у меня нет такой потребности. Моя стая – это они: Арт, вся наша структура.

Женщины в моей жизни играют утилитарную роль: я упростил эту область жизни до максимума. У гаптофобиков не всегда возможен секс, но я получаю от этого определённую разрядку. Главное, чтобы были соблюдены условия. У меня есть проверенные «жрицы любви», чёткий набор правил.

Чистые на сто процентов, эксклюзивный контракт – им запрещено спать с кем-то кроме меня. Секс в темноте, без объятий, минимум контакта. Я остаюсь одет, они тоже насколько возможно. Никаких духов, никакой помады – мне не нужна грязь на члене. Иногда я их меняю. Такой вариант закрывает все мои потребности в женском поле.

– Вол, ну давай я трахну её перед отъездом? Такая цыпа пропадает, – Арт грызёт спичку.

Наша структура ничем не похожа на стереотипных представителей криминала. Возможно, это пошло ещё со времён отца – они работали с Италией, многое переняли у местной мафии. Я настаиваю на названии «структура». Мы – не группировка, не банда. В структуре с момента основания – люди с хорошим образованием, со знанием языков. Не быдло и не братки. По интеллекту мои парни дадут фору модным топ-менеджерам из корпораций. Юра работал в госбезопасности на высоких ролях, пока не засветился в громком деле и чуть не сел. Я сам закончил бакалавриат здесь, а магистратуру – в Кембридже. Мы не держим алкоголиков, и тем более наркоманов. Людьми с мозгами управлять сложнее, это факт. Но результат того стоит.

Я знаю, что не все парни в восторге от высоких требований к дисциплине и поведению. Арт – умный парень, при этом романтизирует именно подходы девяностых, жёсткую иерархию, безудержный кутёж. Считает, что мы лишаем себя многих радостей, отказываясь от попоек и оргий. Мы расходимся и во взглядах на деньги – все свои активы он держит в наличных. А у меня всё в крипте, в офшорах, в инвестициях. Арт любит шутить, что поделится со мной деньгами, когда все мои счета лопнут, а инвестиции заморозят. Ему не нравится виртуальность современных денег.

– Арт, я же просил, – меня раздражает, что он снова поднимает эту тему.

– Не выражаться или не трахать? – Арт вынимает спичку изо рта, потом кидает её в мусорное ведро в углу кабинета. Попадает точно в центр. С прицелом у этого парня всё хорошо: Арт – первоклассный снайпер.

– И то, и то.

– Я не знаю, как литературно сказать «трахать». А! «Совокупиться» тебя устроит?

Я щёлкаю суставами на кистях. Кому угодно другому я быстро бы объяснил как можно и как нельзя разговаривать, но с Артом моё терпение поражает меня самого, каждый раз ставя новый рекорд.

– Артур. Если меня подстрелят, ты станешь главным. Мы не быдло. Мы – элита. Всё, чего мы смогли добиться – за счёт таких вещей, как интеллект и дисциплина, отсутствие показухи, чёткий расчёт. Принципы. Лидер не может таскаться за юбками, вести себя как шут, провоцировать утечки информации. Не лезь к ней. Работай над дисциплиной. Закрыли тему.

Арт нервно передёргивает плечами. Перестаёт раскачиваться на стуле.

– Принято, – он не скрывает разочарования, но замолкает. Встаёт, щёлкнув каблуками, и выходит из комнаты.

Ничего, он умный парень. Перебесится.

– Юра, отвезёшь её также как привёз, прямо сейчас. Оставь наблюдение на несколько дней – мало ли, вдруг эта праведница пойдёт в полицию. Её, конечно, никто не станет слушать, но надо проконтролировать.

– Сделаю.

Смотрю на часы и чуть напрягаюсь – приближается ночь. Ещё одна ночь, которая подточит мои силы. Пока голова ещё хоть немного соображает, я достаю отчёты об операциях. Сотни таблиц в распечатках плывут перед глазами. От отца я унаследовал талант к точным наукам, поэтому даже сейчас, с рассеянным вниманием, вижу, что что-то в цифрах не так.

Часть денег уходит к контрагентам, названия которых я вижу впервые. Оплата приходит от других. Что-то не сходится. Это могло бы быть из-за нала – часть расчётов по-прежнему в нём, но процент расхождений растёт с каждым месяцем.

Думать становится всё сложнее. На пояснице слегка пульсируют точки, которые трогала девчонка – это тоже отвлекает.

Я беру маркер, выделяю незнакомые названия – попрошу Юру пробить. А лучше сделаю сам – Глеба Юра тоже пробивал, а итог оказался печальным. Надо что-то делать с дисциплиной в структуре – Арт разлагающе действует на парней. «Надо бы...» – мысли начинают путаться. Веки становятся непривычно тяжёлыми, голова как будто весит тонну. Я упираюсь лбом в руки, сложенные на столе, чтобы переждать приступ проклятой слабости.

...Слышу бой часов, как сквозь толщу воды. Открываю глаза, провожу рукой по лицу – на щеке отпечатки складок рубашки. Смотрю на часы и не верю. Протираю глаза, встряхиваюсь. На часах по-прежнему – два ночи.

А это значит, что... я уснул на стуле и проспал два часа. Сердце гулко бухает в грудной клетке.

Проспал. Два. Часа.